Жанр: Мемуары
Поль гоген
...уверенная, что не доживет до
совершеннолетия своих детей, Алина составила завещание. Она не столько
стремилась поделить
между Полем и Мари то немногое, чем она владела ("Я оставляю Полю все мои
портреты и
картины, книги, цепочку с часами и брелоками, а также перстень с печаткой,
принадлежавший
моему деду"), сколько назначить им опекуна.
Этим опекуном стал старый друг семьи Гюстав Ароза, который, как и его
жена, всегда
проявлял большое участие к Полю и Мари. Семья Ароза была богата. Она
принадлежала к
парижским финансовым кругам - Гюстав был компаньоном биржевого маклера, его брат
Ашиль
- банкиром. Интеллигентные люди, наделенные тонким вкусом, братья не
ограничивали свою
деятельность деловой сферой. У них была общая страсть к собиранию произведений
искусства.
Оба составили прекрасные коллекции и неустанно их пополняли. Восторженный
почитатель
Делакруа 1, Гюстав в феврале 1864 года купил на посмертной распродаже его
мастерской - она
состоялась через два года после смерти художника - большое количество картин,
этюдов,
набросков великого мастера, с которым он, кстати, был знаком *. Эти произведения
прибавились к
работам Коро 2, Домье 3, Йонкинда 4 и Курбе 5, которые украшали квартиру Гюстава
на улице
Бреда ** и которыми он так дорожил.
Дом - полная чаша, приветливая, изысканная обстановка (коллекция
восточной керамики
вносила в нее экзотическую нотку), атмосфера довольства и счастья - не
напоминало ли все это
Полю далекие годы, проведенные возле дона Пио? Было бы странно, если бы ему не
нравилось
бывать в доме Ароза. И, наверное, это отчасти и определило выбор Алины, когда
она назначила
Гюстава опекуном своих детей.
Завещание Алины еще более укрепило ее связь с семьей Ароза. У этой семьи
был в СенКлу,
на улице Кальвер, дом, куда они часто наезжали. Алина поселилась в
непосредственной
близости от них, в доме номер два по улице Оспис. Там она и обосновалась вдвоем
с дочерью, а
Поль тем временем начал жизнь матроса.
Выполнив множество формальностей, как этого потребовали в Управлении по
учету
военнообязанных моряков, Поль вскоре узнал, что ему предстоит 7 декабря сесть в
Гавре на
корабль "Лузитано", принадлежащий Союзу грузчиков и совершающий рейсы в Южную
Америку. На сей раз "Лузитано" направлялся в Рио-де-Жанейро.
Вдохнув соленый морской ветер гаврского порта, Поль почувствовал себя
другим
человеком ***. В одно мгновение канули в прошлое унылые годы, проведенные в
Париже и
Орлеане. Уехать и вправду означало начать жить заново.
С первых же его шагов в Гавре все благоприятствовало Полю. Капитаном
"Лузитано"
оказался капитан Фомбарель, квартерон, "добрейший папаша". Корабль,
трехмачтовик,
водоизмещением шестьсот пятьдесят четыре тонны ****, был великолепно оснащен и
имел
отличный ход. Линия горизонта то поднималась, то опускалась между его снастями.
В утренней
прохладе плескались волны. Это было утро жизни. Чтобы отметить зарю нового,
полного ярких
впечатлений существования, которая занималась для него, Поль "в первый раз
согрешил" в
публичном доме для матросов. Наконец-то он стал мужчиной. Наконец-то он начал
жить. Теперь
он возьмет курс на Эльдорадо.
* Имя господина и госпожи Ароза дважды упоминается в Дневнике Делакруа (2
февраля и 26 марта
1856 года).
** Ныне площадь Гюстава Тудуза.
*** За семнадцать лет до этого, почти день в день, в начале декабря 1848
года, молодой человек,
которому в ту пору было почти столько же лет, сколько теперь Полю, тоже нанялся
учеником па корабль в
Гавре, который плыл тем же курсом, что и "Лузитано". Молодого человека звали
Эдуард Мане. Мы ведем
рассказ о 1865 годе - годе, когда разразился скандал с "Олимпией".
**** Не 1200 тонн, как писал Гоген.
Перед отплытием к Полю зашел ученик лоцмана, на место которого он
поступил. "Так это
ты нанялся вместо меня? Послушай-ка, возьми эту коробочку и письмецо и не
посчитай за труд
отнести по этому адресу". Поль бросил взгляд на конверт: "Мадам Эме, улица
Оувидор". А
бывший ученик лоцмана продолжал: "Она славная женщина, а я особо рекомендовал
тебя ей. Она
моя землячка из Бордо". Это было еще одно доброе предзнаменование.
Плавание прошло великолепно. Попутные ветры сопровождали "Лузитано",
который при
сильном бризе делал до двенадцати узлов. Поль был очарован гаванью Рио. Как
только его
отпустили на берег, он помчался на улицу Оувидор. Улица Оувидор с ее роскошными
магазинами,
ателье и мастерскими искусственных цветов, которые делались из перьев, была
одной из самых
оживленных артерий городе. Девушки, служившие в этих магазинах - многие из них
были
француженки, - славились своим легкомыслием. Мадам Эме из Бордо, тридцатилетняя
певичка,
исполнявшая первые партии в опереттах Оффенбаха, не опровергла галантной славы
улицы
Оувидор. "Ну-ка дай взглянуть на тебя, малыш! да ты красавчик!" И она самым
радушным
образом приняла молодого матроса, который провел с ней "восхитительный" месяц.
"Я так и вижу, как она в богатом наряде выезжает в двухместной карете,
запряженной
норовистым мулом. Все наперебой за ней ухаживали, но официальным ее любовником в
ту пору
считался сын русского императора, который проходил службу на учебном корабле. Он
тратил на
Эме такие деньги, что капитан корабля обратился к французскому консулу, чтобы
тот как-нибудь
осторожно вмешался в дело.
Наш консул вызвал Эме к себе в кабинет и весьма неуклюже стал ей
выговаривать. Эме не
рассердилась, а рассмеялась и сказала ему: "Дорогой консул, я вас слушаю с
превеликим
восхищением и думаю, что дипломат вы, наверное, очень хороший, да только по
бабьей части вы
ни черта не смыслите". И ушла, напевая:
"Зачем, Венера, ты меня
Толкаешь на стезю греха?"
Меня Эме очень быстро толкнула на стезю греха. Как видно, почва была
благоприятная,
потому что я стал настоящим распутником.
На обратном пути мы взяли на борт много пассажиров, среди них толстушкупруссачку.
Тут настал черед капитана влюбиться, он всячески ее обхаживал, но без толку. Мы
с пруссачкой
нашли прелестное гнездышко в помещении, где были сложены паруса и которое
выходило в
каюту под лестницей. Безудержный враль, я наплел ей кучу небылиц, а она, по уши
в меня
влюбившись, во что бы то ни стало хотела увидеться со мной в Париже. Я дал ей
адрес - улица
Жубер, у Ла Фарси *.
* Ла Фарси - знаменитая куртизанка того времени.
Гадко, конечно, меня некоторое время мучила совесть, но не мог же я
пригласить ее к
своей матери!"
Подобные любовные похождения могут дать пищу пикантным воспоминаниям,
когда на
склоне лет мужчина перебирает их со снисходительной усмешкой. Но что они дают
уму и сердцу?
Ничего. В лучшем случае, минутный подъем, в котором как бы продолжается
радостное
возбуждение, связанное с отъездом. И вскоре радостный смех Гогена умолк. Поль
опять стал
прежним молчаливым юношей.
Жизнь на море не принесла Полю удовлетворения. Океан многое обещает, но
не
выполняет своих обещаний. Он сначала дает, а потом отбирает обратно. Ты
приезжаешь в порт,
потом снова снимаешься с якоря. Жизнь моряка - бродячая жизнь, и порты для него
лишь
временные остановки. А сын Алины, юноша, потерявший родную почву, подсознательно
стремился отнюдь не к бродяжничеству. Для него важно было не море, а порт. Ему
мерещились
сказочные дали - они были не похожи на то замкнутое пространство, в пределах
которого
бесконечно кружило по волнам трехмачтовое судно. "Лузитано" плыл по ночному
морю. Гоген на
мостике слушал исповедь вахтенного офицера, которому должен был помогать:
"Он рассказал мне, как служил юнгой на маленьком судне, совершавшем
длительные
рейсы в Океанию с грузом всякого залежалого товара. Однажды утром он драил
палубу и свалился
за борт - никто этого не заметил. Но паренек не выпускал из рук швабры и
благодаря ей сорок
восемь часов продержался на поверхности океана. По невероятной случайности
проходивший
мимо корабль спас его. Через некоторое время этот корабль бросил якорь у
маленького
гостеприимного островка. Наш юнга отправился прогуляться на остров, задержался
там дольше
положенного срока, и корабль ушел без него. Юнга пришелся по душе жителям
острова и зажил
среди них, ничего не делая. Его в два счета лишили невинности, приютили,
накормили и стали
ласкать и баловать, кто как мог. Он был необыкновенно счастлив.
Продолжалось это два года, но однажды утром к острову причалил другой
корабль, и наш
паренек захотел вернуться во Францию".
"Лузитано" форштевнем рассекал ночное море. "Господи, какой же я был
дурак! -
воскликнул вахтенный офицер. - И теперь я вынужден тянуть эту лямку - скитаться
по морям...
А я был так счастлив! С дикарями так хорошо. Но что поделаешь - тоска по
родине!"
*
После двух плаваний на "Лузитано" в Рио-де-Жанейро Поль получил
повышение. Из
ученика лоцмана он стал вторым лейтенантом (это означало уже не двадцать, а
пятьдесят франков
жалованья) на "Чили" - трехмачтовом судне водоизмещением тысяча двести семьдесят
семь
тонн. В конце октября 1866 года судно отправилось из Гавра в кругосветное
плавание,
рассчитанное больше чем на год *.
* Это плавание продолжалось ровно тринадцать с половиной месяцев. Оно
единственное из всех
плаваний Гогена, подробности которого нам до сих пор неизвестны (не считая
Вальпараисо), но я смог
восстановить его в общих чертах благодаря разбросанным в разных местах
указаниям: в томе воспоминаний
Гогена "Прежде и потом" (Иквикве), в его переписке (Табога), в интервью, данном
им "Эко де Пари" 13 мая
1895 года (Таити), в двух статьях Октава Мирбо, опубликованных той же газетой 18
февраля 1891 и 14
ноября 1893 года (Таити), и в книге Шарля Мориса о Гогене (Индия).
Направившись сначала в Кардиф, "Чили" двинулось по пути, уже знакомому
Полю, в
Южную Америку, потом к Патагонии и Магелланову проливу - к холодной и
неприветливой
оконечности континента, где спал последним сном Кловис Гоген.
Для второго лейтенанта этот путь был и знакомым и незнакомым. Когда
трехмачтовик шел
вдоль чилийского побережья, не было ли у Поля такого чувства, будто он совершает
паломничество? Из Вальпараисо парусник направился к Иквикве, и тут - о
воспоминания! -
земля вдруг заходила ходуном. Дома рушились, корабли подбрасывало на волнах. Уже
чувствовалась близость Перу.
Вдоль перуанских берегов трехмачтовик двигался к Центральной Америке.
Возможно, он
заходил в какой-нибудь порт, может быть, даже в Каллас. Но для Поля Лима была
отныне
недосягаема. "Все или ничего", - заявила Алина генералу Эченикве. Лима стала
теперь просто
названием грезы, цветом мечты.
Сквозь эту мечту Поль и глядел на мир, на города, куда заходил его
корабль.
Неподалеку от порта Панама, куда в ту пору заходили только маленькие
суденышки,
"Чили" пришлось бросить якорь у Табоги - одного из многочисленных островов,
разбросанных в
заливе. Табога, гористый островок два километра в длину и полтора километра в
ширину, на
триста метров вздымался над зеркалом вод Тихого океана. Тамариндовые деревья,
пальмы и
олеандры купались в солнечном свете. Туземцы ходили почти голые и жили, не зная
забот, потому
что природа щедро наделяла их плодами, рыбой и раковинами - всем тем, что им
было нужно.
Глазами своей мечты смотрел Поль на этот остров вечной весны.
Вскоре ему открылись и другие острова - Полинезия, Таити... Поль глядел
на эту
"очарованную землю", "девственную землю", где жил "примитивный и простой народ".
Вазы,
керамические изделия инков оживали в потемках дома в Сен-Клу. Детство Поля
смыкалось с
детством человечества. Океан катил на песчаные отмели длинные, бормочущие волны,
которые
навевали покой, точно материнская колыбельная песня.
Алина пела сыну песни в доме дона Пио. Поль еще не знал, что голос матери
умолк, умолк
навеки. Только когда он прибыл в Индию, ему сообщили, что Алина умерла в Сен-Клу
7 июля.
Поль Гоген еще не знал, что его детство умерло.
ЧЕЛОВЕК С ПЕЧАТЬЮ НА УСТАХ
В эту самую ночь открылось во мне мое
внутреннее око, и предстали ему небеса, мир
идей и бездны ада,
Сведенборг 6
В декабре трехмачтовик "Чили" вернулся в Гавр.
Отныне у Гогена не осталось дома - кроме семьи братьев Ароза. Дом в СенКлу
был для
него пуст и неприютен. Там теперь хозяйничала Мари, девушка властная, которая,
вероятно, была
не прочь злоупотреблять своим нравом старшей... Гоген решил снова уехать. Ему
было
девятнадцать лет, предстояло отбыть срок воинской повинности. Он решил поступить
в военный
флот.
Несколько недель спустя план был осуществлен. 26 февраля 1868 года
вчерашний второй
лейтенант стал матросом третьей статьи (матрикулярный список № 1714), прибыл в
Шербур и
вскоре был зачислен кочегаром на корвет "Жером-Наполеон" мощностью четыреста
пятьдесят
лошадиных сил. Только что построенный корвет был переделан в императорскую яхту
и отдан в
распоряжение принца Наполеона, чаще называемого Жеромом. Корвет "Жером-Наполеон"
все
время находился в плавании - из Ла Манша шел в Атлантику, а оттуда в Средиземное
море. В
течение многих месяцев Гоген жил общей жизнью со ста пятидесятью членами экипажа
-
разнообразие в нее вносили лишь стоянки в порту. Это были то Лориан, то Генуя,
то Лиссабон, то
Кале, то Гибралтар.
Гоген проработал кочегаром всего несколько недель. Его перевели в рулевое
отделение.
Это было как раз тогда, когда "Жером-Наполеон", на борту которого в этот момент
находились
принц Наполеон и его жена, принцесса Клотильда, готовился отчалить из Тулона. Их
королевские
высочества в течение июня и июля совершили плавание по восточной части
Средиземного моря и
по Черному морю от Мальты до болгарского порта Варна, от Константинополя и
Салоник до
островов Киклады.
Глазам Гогена открывались все новые пейзажи. В сентябре корвет пересек Ла
Манш и по
Темзе дошел до Лондона. На следующий год (это были апрель - май 1869 года) новое
плавание:
из Марселя "Жером-Наполеон" направился в Бастию, потом в Неаполь, оттуда в Корфу
и к
берегам Далмации, и дальше, по Адриатическому морю, к Триесту (родному городу
принца) и
Венеции *.
* До сих пор маршруты Гогена на "Жероме-Наполеоне" были неизвестны.
Данные, которые я здесь
сообщаю, почерпнуты мной из "Матрикулярных списков кораблей за 1863-1880 годы",
сохранившихся в
архивах истории морского флота.
Военный флот разочаровал Гогена еще больше, чем торговый. Дисциплина его
тяготила.
Грубость товарищей отталкивала. На суше и на корабле матросы ссорились, затевали
драки. Эти
потасовки претили Гогену, он старался держаться от них в стороне. Но горе тому,
кто вздумал бы
искать с ним ссоры. Тяжелый труд, морской воздух, суровое и в то же время
здоровое
существование закалили его, укрепили мышцы. Среднего роста (1 метр 63
сантиметра), Гоген был
хорошо сложен - узкобедрый с мощным торсом. Хотя он не любил грубости и не
ввязывался в
матросские побоища, он яростно защищался, если его задевали. Однажды в ответ на
замечание
старшины, которое он счел несправедливым, он схватил старшего по чину за шиворот
и окунул
головой в чан.
Эта история едва не кончилась военным трибуналом. Гогену, стяжавшему
славу
строптивца, пришлось прослужить двадцать восемь месяцев, прежде чем он дождался
повышения
- 1 июля 1870 года его произвели в матросы второй статьи.
В ту пору королевская яхта стояла в Шербуре. 3 июля она должна была выйти
в плавание к
мысу Норд - плавание было задумано как развлекательная прогулка, по преследовало
и научные
цели. Принц Наполеон уже совершил в 1856 году плавание с научной целью в
арктические воды, в
Гренландию. На этот раз он собирался продолжить свои наблюдения в Лапландии и на
Шпицбергене в обществе нескольких ученых и своего друга Эрнеста Ренана. "ЖеромНаполеон"
бросил якорь в Питерхеде, чтобы оттуда направиться к берегам Норвегии. Погода
стояла
отличная, на редкость ясная. Корвет, делая пятнадцать узлов, прибыл 8 июля в
Берген. Там
путешественников ждали тревожные вести из Франции: в связи с тем, что один из
Гогенцоллернов
под нажимом Бисмарка заявил претензии на испанский трон, отношения Франции с
Пруссией
резко ухудшились.
Принц Жером, слишком поверхностный, чтобы быть по-настоящему
честолюбивым, всетаки
испытывал некоторую досаду, что не добился успеха ни на каком поприще. На
его выходки
уже никто не обращал внимания, но он со свойственной ему непосредственностью
открыто и
яростно критиковал политику своего двоюродного брата, императора, которого он
именовал
"олухом". Война? "Они на это не пойдут", - объявил принц. И "Жером-Наполеон"
продолжал
плавание. Вечером 13 июля он пересек Полярный круг.
Снеговые горы, водопады, низвергающиеся со склонов в море, острова с
причудливо
изрезанными берегами, над которыми стаями взлетают гаги, непрерывно меняющиеся
свет и
воздух - все это вызывало восторг путешественников, совершенно позабывших о том,
что
происходит в мире. 14 июля яхта подошла к острову Тромсё. Несмотря на тревожную
депешу,
полученную им в этот день, принц упорствовал в своем намерении увидеть "Великие
льды". Но
депеши следовали одна за другой.
17 июля в шесть утра принц узнал, что война с Пруссией неизбежна. Он дал
приказ
отчаливать. "Куда мы держим путь, ваше высочество?" - "В Шарантон!", - завопил
принц, в
ярости расхаживая по палубе. Это был один из тех черных дней, когда, по
выражению некоторых
придворных, "он смахивал на Виттелиуса" *. Прибежавшему Ренану он заявил: "Это
их последняя
глупость - других они уже не наделают!"
Через Эбердин "Жером-Наполеон" прибыл в Булонь. Это было 21 июля, через
два дня
после вступления Франции в войну **. Корвету надлежало присоединиться к эскадре
Северного
моря. Пополнив свои запасы продовольствием в Шербуре, корвет вышел в море 25
июля и начал
патрулировать в датских и немецких водах, доходя иногда до Данцига в Балтийском
море. С 26 по
30 августа он стоял в Копенгагене - в том самом Копенгагене, где жила девушка,
которой
суждено было стать мадам Поль Гоген.
Империя Наполеона III рухнула. 4 сентября была провозглашена Республика.
19 сентября
"Жером-Наполеон" был переименован в "Дезе". В октябре он взял в плен один за
другим четыре
немецких корабля, в том числе 11 октября корабль "Франциска". Гоген оказался в
той части
команды, которой было приказано нести охрану на корабле - он покинул борт
"Франциски"
только 1 ноября.
Стремительно развивавшиеся события принимали все более тяжелый оборот для
французских войск. В середине декабря "Дезе" был направлен к Бордо. Он
курсировал вдоль
портов Атлантики вплоть до конца февраля 1871 года, когда были подписаны
предварительные
условия мирного договора.
Война окончилась. А у Гогена было только одно желание - как можно скорей
вырваться
из своей плавучей тюрьмы. Пять лет, проведенных на море, убедили его, что он
совершил ошибку,
выбрав профессию моряка. По его собственным словам, этот опыт "отравил его
жизнь" ***. Он
поддался мечте, которая обманула его. И та же мечта, та самая мечта порой в часы
отдыха
вкладывала в его руку карандаш и заставляла рисовать... Он не придавал этому
большого
значения, просто повиновался какому-то импульсу. "Словно убивал время" ****.
* А. де Вьель-Кастель. Мемуары.
** Матрикулярный список кораблей почти не упоминает об этом плавании в
Заполярье.
Исследователям Гогена до сих пор была известна только последняя остановка в
Тромсё. Познакомившись с
материалами, посвященными принцу Наполеону (в частности, с работой доктора
Фламмариона), я узнал,
что в плавании участвовал Ренан. И действительно, в переписке Ренана ("Семейная
переписка". Париж,
1947) я нашел очень точный и притом почти ежедневный отчет о плавании. Кое-какие
дополнительные
сведения я почерпнул из интервью с Ренаном, которое Георг Брандес опубликовал в
сборнике "Избранные
эссе" ("Меркюр де Франс". Париж, 1914) и из книги Анриетт Псишари "Ренан и война
1870" (А. Мишель.
Париж, 1947).
*** Из письма сестры Гогена Марии к Шарлю Морису.
**** Октав Мирбо.
Последнее плавание привело Гогена в Алжир, оттуда он попал в Тулон. В
Тулоне 23
апреля Гоген получил десятимесячный отпуск с правом его продления и сошел на
берег с корвета
"Дезе".
Он собирался вернуться в семью Ароза. Но где жили теперь братья Ароза? В
Париже,
взбудораженном последними днями Коммуны? Или в Сен-Клу, сожженном немцами в
канун
перемирия - 25 января?
Дом Алины тоже подвергся опустошению. Гоген не нашел там ничего - ни
воспоминаний
о матери, ни перуанской глиняной утвари и фигурок. Все погибло в огне. Прошлое
существовало
отныне только в воспоминаниях матроса, освободившегося от службы.
*
На парижской бирже 6 июня, через несколько дней после падения Коммуны,
трехпроцентные бумаги котировались по 53,65 франка. Цена не слишком блестящая,
но ни на что
иное нельзя было рассчитывать сразу после войны, из которой Франция вышла
истерзанной,
неуверенной в своем завтрашнем дне.
Подыскивая какое-нибудь место для Гогена, Гюстав Ароза решил устроить его
к
биржевому маклеру Полю Бертену, контора которого находилась на улице Лафит, 1.
Зять Бертена,
Адольф Кальзадо, директор финансовой газеты, издававшейся в Париже на испанском
языке,
"Фундос публикос", был в то же время директором этой фирмы. Гоген получил
должность
посредника.
Курсы на бирже в этот момент упали довольно низко, объем сделок
сократился, но
сведущие люди ожидали, что положение скоро изменится. Необходимость восстановить
то, что
разрушила война, пополнить запасы товаров и даже выплатить пять миллиардов
франков
контрибуции немцам должна была в ближайшем будущем вызвать большое финансовое
оживление.
Гоген никак не был подготовлен к тому, чтобы стать биржевым посредником.
Но эта
профессия не требовала специальных познаний. Посредники получали распоряжения о
купле и
продаже от биржевых спекулянтов, собиравшихся в кафе неподалеку от биржи или на
бульварах и
обсуждавших там свои дела, и заносили их в записные книжки. Многие молодые люди
из
приличных семей, аристократы и буржуа, нашли в этой профессии удобный способ
зарабатывать
на жизнь или округлить свое состояние.
Гоген прекрасно справлялся с доверенным ему делом. Если бы не его
медленная,
тяжеловатая, чуть враскачку походка, какой обычно ходят моряки, трудно было бы
узнать
бывшего матроса в этом молодом, элегантно одетом человеке, в цилиндре, который
старательно
заполнял свою книжицу, под диктовку клиентов кафе Тортони или в Английском кафе.
Однако его
первые шаги ознаменовались маленьким происшествием.
В ту пору служащие биржевых маклеров имели обыкновение разыгрывать
новичков. Когда
Гоген в первый раз вошел в огромный зал биржи, его коллеги дважды сбили с него
цилиндр.
Заметив, что над ним потешаются, Гоген бросился к группе зубоскалов, схватил
одного из них за
горло - кисти у Гогена были узкие, но пальцы длинные - и стал душить. У него с
большим
трудом вырвали его "жертву".
На бирже Гоген не завел себе друзей. В кругу биржевиков, как за десять
лет до того в
семинарии и позже во флоте, он держался особняком. Его отношения с окружающими
почти
всегда ограничивались профессиональными рамками. То, что занимало или забавляло
его коллег,
оставляло его равнодушным. Чужак. Ни с кем настоящей душевной близости. Его
считали
странным, скорее, неприятным. Его замкнутость принимали за высокомерие, тем
более что на
деловом поприще Гоген действовал довольно успешно. Скупой на слова, посредник
умел, однако,
убедить нерешительных биржевых спекулянтов, соблазнить их выгодной перспективой,
выдать
надежду за уверенность. А так как биржевые курсы неуклонно повышались, его
прогнозы часто
оправдывались. Бертен был очень доволен своим посредником. Ароза радовался, что
выбрал для
Поля именно это поприще.
Вообще с семьей Ароза отношения у Гогена были прекрасными. В их доме
задумчивый
Гоген совершенно преображался. Он становился оживленным. Его лицо, почти всегда
хранившее
серьезное выражение, иногда смягчалось улыбкой. Глаза прояснялись - из сероватозеленых
становились голубыми. Гоген слушал.
В семье Ароза почти не говорили о финансовых делах. Гюстав Ароза и его
брат Ашиль
при первой возможности отвлечься от деловых забот возвращались к любимой теме -
искусству,
живописи. Несколько лет назад Гюстав расширил круг своей любительской
деятельности.
Оп уже не ограничивался коллекционированием. Откупив патент на особый
метод
фототипии, он иллюстрировал такие художественные издания, как "Колонна Траяна"
Вильгельма
Френера или "Прудон" Шарля Клемана. Всех, кто их окружал, Ароза заражали своей
страстью к
искусству. Младшая дочь Гюстава, Маргарита, хотела стать художницей. Даже
крестник Ашиля,
мальчик лет девяти-десяти, пытался что-то писать на холсте и твердил, что, когда
вырастет, тоже
станет живописцем *.
Часто по воскресным дням в доме Ароза в Сен-Клу на улице Кальвер или в
Вирофлейском
лесу Маргарита и Гоген устанавливали рядом свои мольберты: девушка обучала
биржевого
посредника начаткам живописи.
Надо полагать, Гоген не заставил себя долго упрашивать, чтобы взять в
руки кисти,
которые ему предлагала Маргарита. Этот сдержанный и пассивный с виду юноша, этот
углубленный в себя молчун, который мальчиком вырезал рукоятки кинжалов, а
матросом рисовал
на корабле, испытывал потребность выразить себя, но не в беседе, не в играх, не
в дружеских
отношениях. Он, который с материнской стороны через семью Шазаль вел свое
происхождение от
людей, так или иначе имевших отношение к искусству **, занимаясь живописью,
удовлетворял
тем своим смутным, но изначальным потребностям, которые человек, обнаруживший их
в себе,
начинает считать неотъемлемой частью своего "я".
* Этот мальчик, тайна рождения которого до сих пор не раскрыта, до
десятилетнего возраста жил у
Ашиля Ароза. В 1872 году, после своей женитьбы, финансист с ним расстался.
Мальчик стал в дальнейшем
не художником, а музыкантом. Это был Ашиль-Клод Дебюсси. С того момента, как они
расстались, и
вплоть до своей смерти Дебюсси никогда больше не упоминал имени своего крестного
отца.
** Брат Андре Шазаля, Антуан, профессор при Музее естественной истории,
умер в 1854 году. Он
регулярно выставлял свои полотна в Салоне. В 1831 году он удостоился меда
...Закладка в соц.сетях
