Жанр: Мемуары
Поль гоген
...вовала себя
с Писсарро
накоротке.
Вместе с Фритсом Мельбюэ и совершил Писсарро в двадцать два года побег из
родного
дома, определивший его судьбу. Отец Писсарро, владевший на Сент-Томасе скобяной
лавкой,
несомненно, предназначал сына к коммерческой деятельности. Но юноша думал только
о
живописи. Еще ребенком Писсарро все время рисовал. Эта склонность углубилась в
годы учения в
парижском пансионе в Пасси, директор которого уговаривал Писсарро
совершенствовать свое
дарование. "Главное побольше рисуйте кокосовые пальмы", - советовал он молодому
человеку,
когда тому пришла пора возвращаться на Антильские острова. Писсарро служил в
скобяной лавке
отца, когда он познакомился с Мельбюэ, который предложил ему поехать с ним в
Каракас, и -
рассказывал Писсарро, - "я без раздумий бросил все". Три года спустя он снова
поехал в Париж,
на сей раз, чтобы изучать там живопись... Хотя ни Гоген ни Писсарро не
задумывались над этим,
сын скобяного торговца с острова Сент-Томас учил потомка семьи Тристан Москосо
не одним
только принципам импрессионистической живописи. Сам того не желая, он подал ему
пример
жизни, целиком и полностью отданной служению искусству. Искусство не терпит
половинчатости. "Я бросил все" - эти три слова сыграли в жизни Гогена роль
фермента.
Гоген иногда встречался с Писсарро в кафе "Новые Афины", куда, покинув
кафе Гербуа,
перебралась "банда Мане", пополнившаяся новыми членами. Многочисленные участники
выставок импрессионистов, их друзья, критики, кое-кто из писателей приходили
сюда поболтать в
круглом зале, расположенном в глубине кафе и называвшемся "Сенакль".
Биржевик больше не посылал в Салон ни одной своей работы. Он примкнул к
непокорным. Можно было заранее сказать, что когда придется выбирать между
гонимыми,
непризнаваемыми импрессионистами и академиками, милыми сердцу добряка Шуффа,
Гоген
изберет первых. Импрессионисты с их главой Мане - главой неблагодарным, потому
что, мечтая
об официальном успехе, он отрекался от своих последователей, хотя любил их и
помогал им, -
представляли собой единственное жизнеспособное течение современной живописи.
Слова
Писсарро были для Гогена откровением, но к этому откровению его подготовило все
- начиная
от волнения, которое он впервые почувствовал перед картинами из коллекции Ароза,
и кончая
влиянием Коро, а потом Мане, которое он сознательно воспринял.
Однако Гоген по-разному оценивал произведения импрессионистов, которые
составляли
куда менее однородную группу, чем это рисовалось насмешникам профанам. Игра
света в небесах
и на воде, пробивающегося сквозь дымку испарений или сквозь листву, его
переливы, тени и
отражения, которые с увлечением передавали Моне, Ренуар, Сислей (Моне в это
время писал
серию картин под стеклянным куполом вокзала Сен-Лазар, Ренуар только что окончил
"Бал в
Мулен де ла Галетт", Сислей "Наводнение в Пор-Марли"), не слишком привлекали
Гогена. Эти
картины были слишком радужны и воздушны, чтобы всерьез тронуть его. Подобное
искусство так
же мало отвечало его созерцательной натуре, как некоторые излюбленные сюжеты
импрессионистов - все эти полотна, где нарядные краски запечатлевали веселье
воскресных
народных гуляний, пригородные ресторанчики, гребцов - мужчин и женщин, -
скользящих в
лодках по Сене, переливающейся в солнечных лучах, сады с влюбленными парочками,
где в гуще
зелени расцветают великолепные цветы. Гогена куда больше привлекали сельские
пейзажи
Писсарро, написанные в тонах более сдержанных, глухих, менее блистательные, но
передававшие
значительность людей и явлений, связанных с землей. Биржевик, чьи предки в
общем-то еще
недавно крестьянствовали в Гатине - да и разве не от крестьян унаследовал Гоген
свою
тяжеловесную медлительность, свою привычку все обдумывать не торопясь, -
биржевик в
цилиндре ни разу так и не написал ни одну из миловидных парижанок, которые,
прогуливаясь под
зонтиком в платьях с турнюрами, пленяли взоры многих художников, собиравшихся в
кафе
"Новые Афины".
Впрочем, Гоген не сошелся близко ни с кем из группы импрессионистов, за
исключением
одного из подопечных Писсарро - Армана Гийомена 21, который был старше Гогена на
семь с
половиной лет. За плечами Гийомена был уже довольно долгий творческий путь - он
участвовал
в памятной выставке Салона Отверженных в 1863 году. Но путь этот был не гладким.
Гийомен
тоже оставался художником-любителем, может, поэтому они с Гогеном почувствовали
взаимное
тяготение и им было легче сблизиться друг с другом.
Гийомен служил приказчиком в бельевом магазине, потом чиновником в
канцелярии
Управления железной дороги Париж - Орлеан. Потом бросил службу в безумной
надежде
прожить живописью. Это ему не удалось. И после двух лет лишений, отказавшись
делить тяжкую
участь Писсарро (вместе с которым, чтобы заработать немного денег, он расписывал
шторы), он
вернулся на службу, стал чиновником муниципалитета.
Писсарро, несмотря на свое бедственное положение, осуждал Гийомена за то,
в чем видел
едва ли не трусость. "Нельзя лавировать", - говорил он. Гийомен предпочел
твердый заработок
ненадежной стезе искусства. Но, избрав спокойную жизнь, он обрек себя на
неизбежное
недовольство собой. Гийомен страдал, что не может писать так, как хотел бы. И те
проблемы,
которые встали перед ним, не могли не встать однажды перед ликвидатором,
служившим у
Галишона.
Гийомен присоединялся к Писсарро, когда тот навещал Гогенов.
Весной 1877 года биржевик перебрался с площади Сен-Жорж в более
просторную
квартиру, потому что Метте снова ждала ребенка. Беременность не очень радовала
молодую
женщину. "Ох, уж эти дети - бог свидетель, я их не хотела!" - писала она позже в
письме
Шуффенекеру.
Гоген снял квартиру далеко от прежнего места жительства, на левом берегу,
в районе
Вожирар - на улице Фурно, 74 (ныне улица Фальгьер). Здесь 24 декабря Метте
родила ребенка -
дочь, которой восхищенный Гоген поспешил дать имя своей матери - Алина... "Я
видел тебя
малюткой, очень спокойной, ты открыла свои красивые, очень светлые глаза - такой
ты для меня
и осталась навсегда".
Несколько недель спустя, 25 февраля 1878 года, в Отеле Друо была
распродана коллекция
Гюстава Ароза. Больше Гогену не придется любоваться семнадцатью картинами
Делакруа,
четырьмя Домье, семью Курбе, произведениями Коро и Йонкинда из коллекции своего
опекуна. У
него останется только воспоминание о часах, проведенных перед этими картинами, и
каталог
распродажи, с которым он никогда не расстанется.
Маленький угловой трехэтажный дом на улице Фурно одной стороной выходил в
тупик
Фремен - здесь в доме номер четыре жил посредственный скульптор Буйо. Примерно в
это же
время сюда переехал и другой скульптор - Обе *. Это соседство, вероятно,
объясняет, почему
Гоген поселился в районе Вожирар, далеко от биржи и делового квартала.
Но далекое расстояние не было помехой для Гогена. Участвуя уже на
собственный страх и
риск в спекуляциях, лихорадивших финансовый рынок, ликвидатор вел крупную игру,
используя
непрерывное повышение курса.
На биржу Гоген приезжал в двухместной карете, чем немало изумлял своих
более
скромных коллег, "карета ждала его до конца собрания" **. В гардеробе Гогена
было по меньшей
мере четырнадцать различных панталон.
А биржа тем временем развивала все более активную деятельность. Канули в
прошлое
времена, когда она пугливо отзывалась на малейшие события в мире. Теперь
политика не
оказывала на нее никакого влияния. Подстегиваемая посредниками и агентами по
продаже ценных
бумаг, оживленная толпа каждый день увеличивала все новыми приказами и без того
значительное количество сделок. На рынок выбрасывали все новые ценности. В 1878
году был
создан банк "Всеобщий союз", задачей которого было "собрать воедино и
преобразовать в
могучее бродило капиталы, принадлежащие католикам". Создатели этого банка
получили "особое
личное благословение его святейшества папы" *** и собрались противопоставить
свой банк
еврейским и протестантским банкам, которые в ту пору господствовали на рынке.
Золотые грезы,
мечты о гигантских состояниях проносились над толпой, которая наполняла
невообразимым
шумом большой зал биржи. Агенты кулисы хлопотали и суетились уже с десяти часов
утра. Но и
вечерами, с девяти до половины одиннадцатого, в холле банка "Лионский кредит" на
Итальянском
бульваре не умолкали их голоса.
* Тупик Фремен в настоящее время называется Сите Фальгьер. Впоследствии
здесь жили многие
художники: Модильяни, Сутин, Фужита...
** Воспоминания М. Миртиля, переданные его сыном мэтром Марселем
Миртилем.
*** Из учредительного проспекта банка Всеобщий союз.
"Покупайте, продавайте!.." Боны пуэрториканского казначейства, венгерские
государственные земли, бразильские железные дороги переходят из рук в руки...
Гоген играет,
Гоген выигрывает, кладя в карман все более крупные суммы. Его доходы превзошли
все, о чем
когда-либо могла мечтать Метте-София Гад.
Безусловно, Метте искренне восхищалась своим мужем - человеком,
"обладавшим почти
безграничной верой в свои способности добывать деньги" * и эту веру полностью
оправдывавшим, неутомимым тружеником, который, вместо того чтобы спокойно
наслаждаться
краткими часами досуга, никак не мог угомониться и еще продолжал марать свои
холсты,
одолеваемый "живописной блажью". Казалось, ни его ум, ни его руки не способны
оставаться
праздными... Руки Гогена - живые, всегда в движении, руки, точно им постоянно
надо было чтото
лепить, что-то создавать!
* Цитаты заимствованы из книги Полы Гоген "Поль Гоген, мой отец".
Да, Метте восхищалась этим человеком. По сути, если не считать маленькой
слабости -
он курил и не отказывался выпить коньяку, - у него не было недостатков. Метте
досаждало лишь
одно: сама она любила пошутить и посмеяться, а муж был такой серьезный, что в
конце концов
просто "зло брало", и вдобавок - он был нелюдим. Когда вечерами у Метте
собирались друзья,
Гоген, холодно обронив несколько вежливых слов, уходил к себе. Однажды случилось
даже, что,
удалившись к себе, он через несколько минут вернулся в ночной рубашке, и в таком
виде, как ни в
чем не бывало, прошел через всю комнату, чтобы взять нужную ему книгу, и только
попросил дам
"не обращать на него внимания". Не только коллеги-биржевики считали Гогена
букой, упрекая
его - одни в тщеславии, другие - в грубости. Почти все, кому приходилось
сталкиваться с ним.
были о нем не лучшего мнения. А на самом деле, Гоген просто оставался чуждым
миру, который
его окружал. Он походил на актера, который играет роль, не задумываясь над ней.
Невосприимчивый к окружающему миру, он жил вне его, далеко-далеко, двигаясь, как
сомнамбула, с пустым взглядом среди фантомов, созданных его воображением.
Биржевик попросил жену, чтобы она позировала ему в мастерской Буйо,
который обучил
Гогена технике моделирования и лепки. Гоген выполнил в глине бюст Метте, который
Буйо
перевел в мрамор. А потом и сам стал работать прямо в мраморе и высек бюст
Эмиля.
В 1879 году Гоген почти украдкой принял участие в 4-й выставке
импрессионистов,
которая открылась 10 апреля на авеню де л'Опера, 28, выставив на ней статуэтку.
Несомненно,
Гогена приняли на эту выставку в последнюю минуту - его имя даже не значится в
каталоге - и,
скорее всего, по настоянию Писсарро. Писсарро, наверное, нелегко было уговорить
принять
Гогена - кое-кто из импрессионистов относился к биржевику неприязненно...
Накануне закрытия выставки, 10 мая, жена Гогена родила третьего ребенка -
мальчика *.
Гоген дал дочери имя своей матери - Алина. Этого сына он назвал именем
своего отца -
Кловис. Сентиментальные воспоминания. Бука Гоген был бы горько обижен, если бы 7
июня его
близкие не поздравили его с днем рождения и не пожелали ему счастья.
* Это было 10 мая, а не 8 мая, как писали до сих пор (Записи актов
рождений мэрии XIV округа).
*
Много лет подряд Писсарро ездил в окрестности Понтуаза, где в самом
городе, на улице
Эрмитаж, снимал дом. Летом 1879 года Гоген провел у Писсарро свой отпуск.
Писсарро по-прежнему бедствовал. Продавать картины ему почти не
удавалось, хотя
просил он за них смехотворно мало. Он тщетно тратил силы и время в поисках
любителей. "Дела
мои обстоят самым жалким образом, - писал он зимой этого года Теодору Дюре 22. -
Скоро я
состарюсь, зрение мое ослабнет, а я продвинусь не дальше, чем двадцать лет
назад". Но это не
мешало Писсарро по-прежнему осуждать Гийомена и утверждать, что, доведись ему
начать
сначала, он, не колеблясь бы, бросил все". Гоген, как видно, старался помочь
Писсарро и приобрел
несколько его картин. Писсарро в свою очередь внушал Гогену, что он, биржевой
спекулянт,
вообще должен делать ставку на неизбежный успех импрессионистов в будущем.
В Понтуазе или поблизости от него, в Они, Гоген бок о бок со своим другом
писал
пейзажи. Поощрение Писсарро подбадривало его, укрепляло веру в свои силы, и
Гоген решил на
ближайшей выставке импрессионистов дебютировать уже всерьез, послав на нее
несколько работ.
Эта пятая по счету выставка, продолжавшаяся с 1 по 30 апреля 1880 года,
была устроена на
антресолях дома номер 10 по улице Пирамид. Читая отпечатанные красным по
зеленому фону
афиши, в которых было объявлено об открытии выставки и перечислены имена
участников, нельзя
было не заметить отсутствия многих имен. И в самом деле, группу новаторов
раздирали
бесконечные распри. Некоторые художники, вроде Ренуара и Моне, покинув своих
товарищей,
намеревались выставиться в официальном Салоне. Надо полагать, что участие Гогена
- он послал
на выставку семь полотен и мраморный бюст - не способствовало укреплению
взаимопонимания. И впрямь, несколько недель спустя Клод Моне заявил одному из
сотрудников
"Ви модерн": "Я импрессионист, но теперь очень редко встречаюсь с моими
собратьями по
группе. Наш маленький храм стал банальной школой, открывающей свои двери первому
встречному мазиле".
"Первый встречный мазила"! Если верно, что эти слова относились к Гогену
- а такое
мнение существовало, - то они были жестоки. Во всяком случае, работ биржевого
маклера никто
не заметил. Непримиримый противник Мане, критик газеты "Фигаро" Альбер Вольф -
Гоген
прозвал его "крокодилом", - не удостоил их даже намеком в своей статье о
"скоплении
бездарностей", какими, на его взгляд, являлись художники, выставившие свои
работы на улице
Пирамид. Печальный итог! Но не заслужил ли его биржевой маклер? Будь у него
больше досуга,
чтобы писать, углублять свои поиски, дать жизнь тому, что шевелится в нем... Но
биржа!
Гоген играл на бирже и выигрывал - выигрывал с неизменным успехом. Десять
тысяч
франков, двадцать пять тысяч, тридцать тысяч... За последние месяцы он к
изумлению и
восхищению Шуффенекера заработал сорок тысяч франков золотом *. Воспользовавшись
этим,
Гоген перебрался в новую квартиру (художник Жоббе-Дюваль, член парижского
муниципалитета,
сдал Гогену в районе Вожирар, на улице Карсель, 8 роскошный павильон, при
котором была
просторная мастерская, выходившая в громадный сад).
На гребне успеха биржевой маклер меньше чем когда-либо считался с
расходами. Он
беспечно засадил свой сад розами редких сортов и, уступив давнему желанию,
увешал стены дома
целой коллекцией картин: в несколько приемов он истратил на картины пятнадцать
тысяч
франков **.
* Около 100 тысяч новых франков.
** Около 37500 новых франков.
Метте пугала расточительность мужа, громадные суммы, выброшенные на
холсты и
рисунки. Впрочем, она вообще никогда не понимала и не поймет никогда, что есть
на свете люди
настолько безумные, что рвут друг у друга из рук за бешеные деньги прямоугольные
куски холста,
покрытые краской, когда на свете есть столько возможностей истратить деньги с
пользой! Но
Писсарро, советами которого руководствовался биржевой маклер, уверял, что это
надежное
помещение капитала, и Метте хотелось верить, что ее "земляк" прав. Да и потом,
как она могла
противодействовать Полю, который приносил в дом столько денег и приучил ее к
роскоши - к
роскоши, от которой бывшей гувернантке теперь будет очень трудно отказаться.
Ведь Поль такой
снисходительный муж!
Гоген накупил полотна Писсарро, Гийомена, Ренуара (ему повезло - он
приобрел работу
Ренуара за 30 франков), Моне, Сислея, Дега, Сезанна (среди последних -
великолепный
натюрморт), Мэри Кассат 23, Домье, Йонкинда, Леви-Брауна 24. У Дюран-Рюэля он
купил также
"Голландский пейзаж" Мане. Желая приобрести еще какое-нибудь произведение творца
"Олимпии", Гоген обратился к самому художнику, и тот за пятьсот франков продал
ему пастель
"Фуфайка" *.
Возможно, что именно тогда, увидев картину Гогена, Мане похвалил
художника. "Очень
хорошо! - сказал он, прищелкнув языком, что выражало у него восхищение.
- Что вы! - возразил Гоген. - Я всего лишь любитель!
- О, нет! - ответил Мане. - Любители - это те, кто пишут плохие картины".
"Мне было приятно это услышать", - скажет впоследствии Гоген **.
* Эта покупка упоминается в неизданной записной книжке Мане (Национальная
библиотека,
Кабинет эстампов).
** Это была не просто любезность. О том, что Мане интересовался Гогеном,
подтверждает его друг
Антонен Пруст (Воспоминания об Эдуарде Мане, с. 45).
А на бирже курс акций продолжал повышаться. Люди старались перехватить
друг у друга
новые облигации. Спекулянты, не колеблясь, заключали займы, чтобы заработать еще
больше.
Облигации Всеобщего союза, в декабре 1879 года котировавшиеся по семьсот
пятьдесят франков,
в конце 1880 года стоили уже больше девятисот.
Гоген, с головой уходя в работу, писал и рисовал на улицах района
Вожирар.
Дега, чтобы выразить свое уважение "любителю", купил у него картину.
*
В разгаре биржевой горячки "добряк Шуфф" сохранял трезвость ума.
Воспитавшие его
дядя и тетка умерли. Унаследовав от них небольшой капитал в двадцать пять тысяч
франков,
Шуфф решил не рисковать им в биржевой игре.
Во время осады 1870 года он познакомился на парижских бастионах с молодым
человеком,
который изобрел особый метод производства накладного золота, но у него не было
средств, чтобы
осуществить свое изобретение. Шуффенекер вошел с ним в долю. Это было надежное
предприятие, компаньоны вели дело осторожно, счетоводство лежало на Шуффе - и
оно стало
медленно, но верно развиваться.
"Шуфф - буржуа!" - говорил Гоген.
Этот мягкий, робкий и разумный человек готовился совершить большую
глупость. Его
уговаривали жениться, и он склонялся к тому, чтобы дать согласие. Невеста,
Луиза, его дальняя
родственница, жила в монастыре. Внешне она была довольно привлекательна:
миловидное
двадцатилетнее личико, лукавый изгиб рта, вздернутый носик, очень красивые
глаза. Тонкая
талия, туго стянутая корсетом, подчеркивала маленькую упругую грудь. Но душевные
и
нравственные качества Луизы далеко уступали ее внешности. Луиза не отличалась
умом, но зато
была властной и раздражительной. Шуффенекер об этом знал. Но дядюшка Луизы,
который был
ее опекуном, настаивал, расхваливая свой товар: "Она с характером, это верно, но
он обломается,
вот увидишь! - уговаривал он добряка Шуффа. - И ни с кем она не станет такой
хорошей, как с
тобой". Луиза, однако, отнюдь не была в этом убеждена. Шуфф водил ее к своим
друзьям, к
художникам, и окружение жениха смущало Луизу, казалось ей слишком
"интеллигентным". Как
ни хотелось ей вырваться из монастыря, она поведала монахиням о своих сомнениях.
"Да нет же,
вы увидите, господин Шуффенекер научит вас, и вы сами станете ученой!" -
убеждали ее
монахини. Решительно все окружающие, кроме жениха и невесты, добивались этого
брака: он
состоялся в октябре 1880 года.
Добрейшая душа, Шуффенекер, который так неосторожно связал себя "на
радость и на
горе" браком, оказался куда более осмотрительным, когда дело коснулось живописи.
Он
противился Гогену, который пытался вырвать его из-под влияния академической
живописи и
связать с импрессионистами. "Вы глухи к убеждениям, Шуфф".
Но таким ли убежденным импрессионистом был сам Гоген? Что бы он сам ни
думал в эту
пору, его родство с импрессионистами оставалось чисто поверхностным - оно не
затрагивало
глубин его души. Воспроизводить реальный мир таким, каким его видит глаз,
запечатлевать на
холсте зрительное восприятие в его первозданном виде, посвятить себя передаче
внешних явлений
- того, что происходит вне художника, - разве мог признать это конечной целью
искусства
Гоген, для которого существовал внутренний мир, и только он один?
Гоген писал на улочках района Вожирар. Он написал церковь Сен-Ламбер,
высившуюся на
участке рядом с его домом *. Написал свой сад и написал обнаженную женщину -
позировала
ему служанка Жюстина.
* Писали, будто в этой церкви с 1807 года покоились останки дона Мариано
де Тристан Москосо.
Трогательная, но, к сожалению, неточная подробность. Дон Мариано был погребен не
в этой церкви СенЛамбер,
которую построили только в 1853 году, а в первой церкви Сен-Ламбер,
расположенной значительно
южнее и снесенной в 1854 году. Погребенные в ней были эксгумированы и перенесены
на кладбище
Вожирар.
В этой обнаженной Гоген как нельзя более полно выразил то, что отличало
его от
импрессионистов. В самом деле, трудно найти что либо общее между этой женщиной,
сидящей на
краю дивана и склонившей безрадостное лицо над тканью, которую она штопает, и
обнаженными
женщинами Ренуара, с их цветущей и сверкающей плотью!
Кисть Ренуара ласкает поверхность кожи. Под кистью Гогена сквозь формы
тела
проступает душа. Ренуар и другие импрессионисты пишут зримое, Гоген, сознательно
или нет,
пытается писать то, что находится за пределами зримого, то, что это зримое в
какой-то мере
отражает.
Эта обнаженная * настолько выделялась на фоне других произведений самого
Гогена и его
товарищей, что на 6-й Выставке импрессионистов в апреле 1881 года в доме номер
35 по Бульвару
Капуцинок, где висела эта картина, она надолго приковала к себе внимание
писателя-натуралиста
Гюисманса 25.
* В настоящее время картина находится в Новой Глиптотеке Карлсберга в
Копенгагене.
"В прошлом году, - писал Гюисманс, - господин Гоген выставил... серию
пейзажей -
этакий разжиженный, неокрепший Писсарро.
В этом году г-н Гоген представил произведение воистину самостоятельное,
полотно,
которое свидетельствует о неоспоримом темпераменте современного художника.
Картина
называется "Этюд обнаженной натуры...". Осмелюсь утверждать, что ни у одного из
современных
художников, работавших над обнаженной натурой, с такой силой не звучала правда
жизни... Эта
плоть вопиет. Нет, это не та ровная, гладкая кожа, без пупырышек, пятнышек и
пор, та кожа,
которую все художники окунают в чан с розовой водицей и потом проглаживают
горячим утюгом.
Это красная от крови эпидерма, под которой трепещут нервные волокна. И вообще,
сколько
правды в каждой частице этого тела - в толстоватом животе, свисающем на ляжки, в
морщинах
под отвислой грудью, обведенной бистром, в узловатых коленных суставах, в
костлявых
запястьях!.. За долгие годы г-н Гоген первый попытался изобразить современную
женщину... Ему
это полностью удалось, и он создал бесстрашную, правдивую картину".
После чего Гюисманс бегло упомянул семь остальных картин, деревянную
"готически
современную" статуэтку и медальон из крашеного гипса, которыми Гоген был
представлен на
выставке. "Но в пейзажах индивидуальность г-на Гогена пока еще с трудом
вырывается из
объятий его наставника г-на Писсарро", - писал Гюисманс с легким презрением *.
Похвалы Гюисманса избавили Гогена от сомнений: он художник, настоящий
художник, а
не любитель. Но эти похвалы должны были и смутить его. Гюисманс в общем-то
хвалил его за
реализм, а Гоген безусловно испытывал по отношению к реализму то же
инстинктивное сомнение,
что и по отношению к импрессионизму. По сути, импрессионизм был наследником
реализма. И в
том и в другом случае речь шла о том, чтобы изображать "видимые предметы" **,
правда,
различными средствами. Гораздо позже, когда Гогену станет ясен смысл его
собственных исканий
и он поймет, к чему они ведут, он не случайно скажет об импрессионистах, что они
вели свои
поиски "вокруг видимого глазу, а не в таинственном центре мысли". Обнаженная,
восхитившая
Гюисманса, с ее тяжелым, непривлекательным телом, с ее выражением печали вовсе
не была
героиней натуралистического "среза жизни". Она была вестницей внутреннего мира
Гогена, того
неведомого мира, первым неожиданным проявлением которого и было это полотно.
* "Выставка независимых в 1881 году" в "Ар модерн". Шарпантье, Париж,
1883.
** Курбе.
Семья биржевика снова увеличилась. 12 апреля Метте произвела на свет
четвертого
ребенка, мальчика, Жана-Рене. У Метте было много хлопот с четырьмя детьми -
Эмилем,
которому было шесть с половиной лет, трехлетней Алиной, двухлетним Кловисом и
новорожденным, и она еще меньше, чем прежде, интересовалась "живописной блажью"
Поля,
хотя и нелегко смирилась с тем, чтобы "одолжить" ему Жюстину: что за неприличная
фантазия -
заставить девушку позировать голой!
Шли месяцы, друзьям Метте Гоген казался все более чудаковатым. На бирже
продолжался
вихрь безумных спекуляций: акции Суэца, стоившие два года назад семьсот франков,
теперь
стоили три тысячи, акции Всеобщего союза с тысячи поднялись до тысячи двухсот,
потом до
тысячи трехсот, наконец до полутора тысяч... Гоген по-прежнему зарабатывал
огромные деньги -
ему бы радоваться, а он, наоборот, все мрачнел. Из него нельзя было вытянуть ни
слова.
Однажды Гоген с женой отправился в гости к свояку, Фритсу Таулову, где
встретил
другого норвежского художника, Скредсвига, которому в этом году жюри Салона
присудило
медаль третьей степени. Польщенный этой честью, Скредсвиг, человек и вообще-то
любезный и
добродушный, восхищался Салоном 1881 года, говорил, что он был "великолепен",
что там были
выставлены замечательные полотна. "А как, по-вашему, господин Гоген?" - любезно
спросил он
биржевого маклера.
- Я видел в Салоне только одну картину - Мане *, - ледяным тоном отрезал
Гоген.
Чуть позже Скредсвиг увидел, как Гоген, схватив канделябр, отправился в
мастерскую Тау
...Закладка в соц.сетях
