Жанр: Мемуары
Поль гоген
...огда-нибудь ты поймешь, какого отца ты дала своим детям... А когда мы
оба поседеем,
пусть страсть будет уже не для нас, но мы вступим в полосу покоя и духовного
счастья". Метте не
должна терять терпения. "Я горжусь моим именем и надеюсь - даже уверен, - что ты
не
запятнаешь его...". Гогену смутно почудилась рядом с женой фигура мужчины. О,
само собой, с
этим "блестящим" капитаном Метте могла "согрешить только в мыслях". "Я могу
ревновать, но
не имею права говорить об этом... Я понимаю, что молодая женщина, которая
проводит годы
молодости вдали от мужа, может испытывать минуты влечения, и плотского и
сердечного. Но чего
ты хочешь? Не моя вина, что я родился в эпоху, столь неблагоприятную для
художников...".
Художник катался по городу в ландо с Эмилем - тот носил форму своего
коллежа с
золочеными пуговицами - и Алиной. Только с этими двумя своими старшими детьми
Гоген и
мог разговаривать, хотя и они объяснялись на ломаном французском языке.
Остальные, как он
опасался, стали датчанами - даже Кловис, его любимый Кловис. Не питая склонности
к учению,
он бросил школу и поступил на фабрику учиться кузнечному ремеслу; домой он
возвращался
только к вечеру.
Гогена больше всего тянуло к дочери. Алина, с ее длинными светлыми
косами, бледной
кожей и голубыми мечтательными глазами была на редкость хорошенькой, несмотря на
переходный возраст. Она все больше походила на отца, физически и морально. Гоген
чувствовал,
что из всех его детей она одна страдает оттого, что он живет вдали от них и что
его бранит
материнская родня. "Когда-нибудь я стану твоей женой", - сказала она отцу.
Художник
растроганно улыбнулся наивным словам невинной девочки. Впоследствии в своем
таитянском
одиночестве он время от времени будет вспоминать об этих словах - простодушном
выражении
любви.
Метте выслушивала мужа и отвечала ему ничего не значащими фразами. Горечь
переполняла ее сердце, но она таила обиду - она хотела избежать конфликтов.
"Господи боже, не
будь у меня преданных друзей, что бы со мной стало!"
Гоген смотрел на Метте, смотрел на Алину, на других своих детей. Через
три года он
вернется и они с женой "поженятся снова". А пока он поцеловал Метте "обручальным
поцелуем".
Гоген вернулся в Париж. Семью он повидал. Больше ничто не удерживало его
в Европе. И
теперь он торопился скорее уехать.
Вокруг него кипели страсти. Путешествие на край света возбуждало умы.
"Гоген прав, -
говорил Морис, - мы попусту теряем время в этом злосчастном Париже". Однако, как
ни
красноречив был Гоген, никто не решался сопровождать его в дальние страны. Зато
друзья
всячески старались устранить с его пути все препятствия. 15 марта по их совету
он написал
письмо в Департамент народного просвещения и изящных искусств с просьбой, чтобы
ему
поручили на Таити миссию, аналогичную той, которая была поручена художнику
Демулену на
Дальнем Востоке. Миссия эта не оплачивалась, но могла облегчить Гогену на
островах отношения
с властями и позволила бы ему получить скидку на билет в Управлении
пассажирского
пароходства. Гогену помогали пробираться по бюрократическому лабиринту, и дело
двигалось.
Клемансо, которого Морису удалось растрогать, написал министру несколько
рекомендательных
слов. Сын Ренана, Ари 100, сам художник, упросивший Гогена выставить несколько
керамических
работ и панно "Любите..." в Салоне только что организованного Национального
общества
изящных искусств, в свою очередь хлопотал за него в министерстве.
Все устраивалось и налаживалось с легкостью, к какой Гоген не привык. Его
последние
дни в Париже протекали в обстановке триумфа. 23 марта в кафе Вольтера символисты
устроили
ему прощальный банкет, на котором председательствовал Малларме. Присутствовали
почти все
его друзья - Монфред, Орье, Шарль Морис, Жан Долан, Серюзье, Одилон Редон,
Жюльен
Леклерк, Море-ас, Ари Ренан, Валетт и Рашильд, Леон Фоше, Могенс Баллин,
Карьер... 101
Художника чествовали сорок человек. Первым поднял бокал Малларме: "Господа,
начнем с
самого важного - выпьем за возвращение Поля Гогена, но при этом отдадим дань
восхищения
великолепной совести художника, которая в расцвете таланта изгоняет его в
дальние страны - к
самому себе, чтобы он мог почерпнуть там новые силы". Во время банкета
символисты решили,
что весь сбор от ближайшей премьеры в Театре искусств пойдет в пользу Гогена и
Верлена; к
постановке был намечен "Херувим" - большая пьеса, о которой Шарль Морис уже
давно
оповестил своих друзей, и никто не сомневался, что это будет шедевр драматургии
символизма.
Спектакль даст Гогену не меньше ста пятидесяти франков. Эта сумма прибавится к
тем деньгам,
которые ему будут высылать, по мере того как будут продаваться его картины,
оставленные им на
хранение, три торговца картинами - Жуаян, папаша Танги 102 и скромный коммерсант
с улицы
Лепик Портье. Материальное существование художника было пока что обеспечено.
В эти дни Гоген вместе с Морисом посетил генерального директора
Департамента
изящных искусств Ларруме в его кабинете на улице Валуа. Ларруме сообщил им, что
на Гогена
возложат миссию, о которой он ходатайствовал. Приказ должен появиться 26 марта.
К тому же
помощник министра по делам колоний обещал художнику рекомендательное письмо к
губернатору французских поселений в Океании, а Управление пассажирского
пароходства
тридцатипроцентную скидку. Вдобавок Ларруме посулил Гогену, что после его
возвращения, в
котором ему всячески помогут, государство купит у него несколько полотен.
Гоген добился всего, чего хотел. 28 марта он возьмет билет в Управлении
пароходства * и
1 апреля на пароходе "Океания" выедет из Марселя в свой "рай" на Тихом океане
**. Мечта,
которая с детства влекла Поля к его судьбе, воплощалась в жизнь.
* Этот билет обошелся ему немногим больше восьмисот франков (около 2
тысяч новых франков).
** Основываясь на словах Жана Ротоншама, всегда писали, что Гоген выехал
из Парижа в Марсель
4 апреля. Но это ошибка (см. досье Гогена в отделе изящных искусств
Национального архива, "Движение
пакетботов" и "Архивы пассажирского пароходства").
"Вот и кончилась твоя мучительная борьба", - сказал Морис Гогену. Полная
победа
друга радовала писателя. Он ликовал. Ах, если бы он сам мог уехать! Но вдруг
Морис умолк.
Гоген шел рядом с ним по улице, глядя в одну точку, в лице ни кровинки. Морис
дотронулся до
его локтя. Гоген вздрогнул.
- Войдем сюда, - сказал он сдавленным голосом, толкнул дверь первого
попавшегося
кафе, а там опустился на скамью и заплакал. Морис был потрясен. Он не мог
понять, чем вызваны
эти слезы. И плакал не кто-нибудь, а Гоген, мужественный человек, дерзновенный
смельчак в
искусстве, сильнейший среди сильных!
- Никогда еще я не был так несчастлив, - пробормотал наконец художник.
- Как! - воскликнул Морис. - Сегодня, сегодня, когда восторжествовала
справедливость, когда пришла слава!
- Выслушай меня, - отвечал Гоген. - До сих пор я не мог обеспечить свою
семью и
свое искусство... И даже только свое искусство. А сегодня, когда передо мной
забрезжила
надежда, я острее, чем когда бы то ни было, чувствую, какую чудовищную жертву я
принес и как
это непоправимо.
И Гоген дал волю своим чувствам. Он рассказал Морису о своей жене, о
детях, о ране в
сердце, которую он скрывал, мучительно и напряженно оберегая свою тайну,
маскируясь
жестокостью и иронией, безжалостный к другим и к самому себе. В этот миг, когда
заканчивалась
целая глава его жизни, он, может быть, предчувствовал, что за две недели до
этого в Дании в
последний раз в жизни видел жену и детей, что его надежда вновь стать мужем и
отцом тщетна,
что непоправимое совершилось уже давно.
- Я ухожу, - сказал он Морису, вставая. - Мне надо побыть одному.
Встретимся не
раньше, чем через несколько дней.
Он подобрался, выдавил на губах кривую "надрывающую душу" улыбку.
- Не раньше, чем я смогу простить себе, что плакал в твоем присутствии, -
добавил он.
Часть третья
МАСТЕРСКАЯ В ТРОПИКАХ
(1891-1898)
СМЕРТЬ КОРОЛЯ
Душа наша - корабль, идущий в Эльдорадо
Малейший островок, завиденный дозорным,
Нам чудится землей с плодами янтаря,
Лазоревой водой и с изумрудным дерном.
Базальтовый утес являет нам заря.
Бодлер 103. Плаванье *
7 апреля пароход "Океания" прошел Суэц, 11 апреля Аден, с 16 по 17 апреля
сделал
остановку в Маэ на Сейшельских островах. Теперь пароход плыл по Индийскому
океану в
Австралию, куда он должен был прибыть примерно через две недели **.
* Перевод М. Цветаевой.
** Маршрут Гогена и остановки, которые пароход делал по пути, мне удалось
уточнить благодаря
сведениям, полученным в архивах Компании пассажирского пароходства и в Архиве
истории военноморского
флота.
Погода стояла отличная. Гоген прогуливался по палубе, глядя на горизонт,
на касаток,
которые по временам выскакивали из воды. Его длинные волосы, широкополая шляпа в
духе
Буффалло Билла сразу выделяли его среди других пассажиров, в большинстве своем
колониальных чиновников, с которыми он не сближался. Он беспощадно судил этот
"никчемный"
люд, которому "государство оплачивает дорогостоящие прогулки с женами и детьми и
дорожные
расходы. А впрочем, - соглашался он, - люди они славные, и единственный их
недостаток,
кстати, весьма распространенный, это то, что они - самая настоящая
посредственность".
Глядя на этих господ в белых воротничках, окруженных семьями, Гоген еще
острее
чувствовал одиночество, которое охватило его с той минуты, как он в последний
раз пожал руки
немногочисленным друзьям, провожавшим его на Лионском вокзале. "На палубе нашего
корабля
я и в самом деле до странности одинок"...
Гоген купил билет второго класса и теперь жалел об этом. Третий класс
располагал почти
теми же удобствами, а он сэкономил бы несколько сот франков. Между тем он уже
сильно
поистратился. Заплатил долги, ссудил пятьсот франков Шарлю Морису, наконец перед
отъездом
снял комнату на первом этаже на улице Буржуа, 9, по соседству с жильем Монфреда,
для
Жюльетты Юэ и купил ей швейную машину, чтобы она могла работать на дому. Надо же
было
случиться несчастью: девушка забеременела...
30 апреля пароход прибыл в Австралию. Следуя вдоль южного берега материка
он
поочередно останавливался в Олбани, Аделаиде и Мельбурне, потом двинулся к
Сиднею.
Австралия разочаровала Гогена. Тринадцатиэтажные дома, паровая конка и кебы, как
в Лондоне.
"Такие же туалеты и вызывающая роскошь. Стоило делать четыре тысячи лье, чтобы
это
увидеть!" - сокрушался художник.
До Новой Каледонии - конечного пункта маршрута, по которому следовали
суда
Управления пассажирского пароходства, - от Сиднея было всего три дня плавания.
12 мая
"Океания" бросила якорь в порту Нумеа. Гоген уже в Адене начал беспокоиться,
каким образом
ему удастся добраться от Новой Каледонии до Таити. Сведения, которые ему удалось
собрать, не
утешали: быть может, придется ждать пересадки три, четыре, а то и пять месяцев.
Поэтому, едва
только он высадился в Нумеа, он тотчас отправился к губернатору. Это было очень
разумно:
увидев бумагу, которая подтверждала миссию Гогена, губернатор разрешил художнику
отправиться на Таити на военном пароходе "Ла Вир", отплытие которого было
назначено на 21
мая.
"Удивительная колония эта Нумеа! - писал Гоген жене. - Хорошенькая и
презабавная.
Чиновники, их жены. Семейства, которым при пяти тысячах франков жалованья
хватает средств
разъезжать в карете, дамы в роскошных туалетах! Разгадать эту загадку немыслимо!
А всех богаче
освободившиеся каторжники *, они-то в один прекрасный день и возьмут верх. От
всего этого так
и подмывает начать прожигать жизнь, заняться подделками, - если тебя осудят, ты
в скором
времени заживешь счастливо. В общем, каждый ищет счастья, где может".
* Новая Каледония была в ту пору местом ссылки. Каторжники отбывали срок
наказания на острове
Ну, напротив Нумеа.
На "Океании" Гоген плавал с чиновниками, на "Ла Вире" ему пришлось плыть
с
офицерами. Тут были и моряки и армейцы, которые ехали на место службы. Один из
них, капитан
Сватон, плыл с Гогеном до Таити, где должен был вступить в командование ротой
морской
пехоты, расквартированной в Папеэте.
На "Ла Вире" Гоген провел три недели.
Ночью 8 июня, на девятнадцатый день плавания, он заметил вдали зигзаги
огней у
подножия конусообразной зубчатой горы. Корабль обогнул Моореа, остров по
соседству с Таити.
Показалась земля, о которой так долго мечтал Гоген.
Часы шли. 9 июня рассвет над Тихим океаном озарил фиолетовые вершины
двойного
вулканического массива, который, поднявшись из воды, образовал Таити и его
гористый
полуостров Тайярапу. Вдоль берега тянулись тонкие стволы кокосовых пальм. Там и
сям среди
зелени виднелись хижины. Пройдя ворота кораллового рифа "Ла Вир", вошел в рейд
Папеэте и
стал медленно подходить к набережной, рдеющей пятнами листвы брахихитонов. По
воде
скользили пироги местных жителей. "Это не стоит бухты Рио", - думал Гоген.
Во время плавания он сдружился с капитаном Сватоном. Это должно было
облегчить ему
первые шаги. Лейтенант Жено, офицер, встречавший Сватона, предложил Гогену свою
помощь.
Гоген с удовольствием ее принял. Вообще у него не было ни малейшего желания
держаться в
стороне от европейской колонии в Папеэте. Чем больше у него будет знакомых, тем
лучше.
В десять часов утра он попросил аудиенции у губернатора Лакаскада 104,
уроженца
Мартиники, продемонстрировал ему свой мандат, статьи Мирбо, рекомендательные
письма.
Лакаскад принял художника, "как важное лицо". Гоген был чрезвычайно польщен *.
Он был
польщен и уважением, с которым его повсюду встречали. Местная чиновная знать
приглашала его
к обеду, к нему обращались с просьбой написать портрет. На Таити ни одна живая
душа не знала,
что на самом деле представляет собой Гоген как художник и как человек, но Гоген,
всегда легко
воодушевлявшийся, в своей наивности ни минуты не сомневался, что все эти
любезности
обращены именно к нему.
* Позже Гоген писал по поводу этого свидания с губернатором Лакаскадом,
которого он называл
"негром": "Художественная миссия... В глазах негра эти слова были просто
официальным синонимом
шпионажа, и как я ни старался его разубедить, все было тщетно. Окружающие
разделяли его заблуждение, и
когда я говорил, что мне не платят, никто мне не верил". Но так ли уж точен был
Гоген в своем рассказе?
Он был преисполнен оптимизма, просил Жено познакомить его с
представителями
различных кругов белого населения в Папеэте. Он решил, что найдет заказчиков.
"Думаю, что в самом скором времени получу заказы на портреты за весьма
хорошую
плату, - писал он Метте на третий день приезда. - Пока что я заставляю себя
уламывать
(лучший способ набить себе цену). Так или иначе, похоже, что я здесь начну
зарабатывать деньги,
а я на это не рассчитывал... Вот что значит реклама, как это ни глупо, но в
конце концов - почему
бы и нет?"
С тех пор как Гоген высадился в Папеэте, в городе не прекращалось
необычное оживление.
Туземцы толпами прибывали сюда из отдаленных частей острова и с других островов:
последний
маорийский король, Поммарэ V, лежал при смерти.
Остров Таити был открыт всего около столетия назад, в 1767 году. Западные
государства
долго оспаривали его друг у друга, не столько даже из-за желания расширить свои
колониальные
владения, сколько по религиозным соображениям. На островах, которые они хотели
обратить в
христианство, английские пасторы и французские миссионеры вели между собой
жестокую
борьбу, требуя от своих правительств поддержки. В 1842 году Франции удалось
установить
протекторат над землями королевства Таити, но этот протекторат отнюдь не положил
конца
политической и религиозной борьбе. Поэтому лет за десять перед тем Франция
потребовала от
короля Поммарэ V, который царствовал с 1877 года, чтобы он отказался от своих
прав. В июне
1880 года он на это согласился, и остров Таити был объявлен колонией. Однако
Поммарэ V
сохранил свой титул и право на все почести и привилегии, с ним связанные. На его
дворце попрежнему
развевался таитянский флаг. Но с его смертью положение дел должно было
измениться.
Поммарэ умер 12 июня. С ним навсегда исчезла туземная монархия.
Похороны Поммарэ V почти совпали по времени с празднованием 14 июля,
которое на
Таити длится месяц. Вооружившись блокнотом для зарисовок, Гоген переходил от
одной группы
маорийцев к другой (все ночи напролет, сидя на траве неподалеку от дворца, они
пели песни). Эти
сменявшие друг друга хоры волновали художника. А коричневые с оливковым оттенком
тела,
выделявшиеся на фоне темной зелени - и в первую очередь тела мужчин, среди
которых многие
были сложены как атлеты, - поражали его своей красотой. И, однако, все это
далеко не
соответствовало тому, о чем он мечтал. Гоген откровенно признавался, что
"растерян".
При содействии лейтенанта Жено он снял хижину возле собора, на краю
города, в
квартале, прилепившемся к горе. Он часто виделся с Жено, который давал ему уроки
таитянского
языка и которого он пытался писать и лепить. Но память у Гогена была плохая,
язык давался ему с
трудом. У него не было той редкой способности к языкам, какой отличался Ван Гог,
и он не
усваивал их на лету, как Метте.
"Я часто думаю, будь Метте здесь, она вскоре заговорила бы по-таитянски".
Не
удовлетворяла его и творческая работа. Несомненно, Гоген был не из тех, кто
легко и быстро
приспосабливается к новой обстановке. В общем - к чему скрывать? Остров Таити
его
разочаровал.
Недоразумение, на основе которого вначале сложились отношения Гогена с
белыми,
быстро рассеялось. В среде поселенцев, чиновников, коммерсантов, которая
отличалась - это
подтверждали все, кому случалось побывать на Таити, - удручающей
посредственностью,
"усугубленной колониальным снобизмом, которому присуща детская, гротескная,
почти
карикатурная подражательность", он вновь обрел ту Европу, от которой он надеялся
"освободиться". Он надеялся убежать от "царства золота", а в Папеэте он нашел то
же поклонение
золотому тельцу. Ценность человека определялась здесь его богатством. Вдобавок
жизнь в
Папеэте была очень дорога, и тем более дорога для Гогена, что, вопреки его
надеждам, он не мог
питаться добычей охоты: если не считать крыс и нескольких бродящих на свободе
свиней, на
острове не было никакой дичи. Винчестер и запас патронов, которые он привез на
Таити,
оказались здесь совершенно бесполезными. Само собой, не было больше и речи о
писании
портретов. Пусть не рассчитывают, что Гоген станет "малевать картинки",
передающие
поверхностное сходство. И по Папеэте пополз слушок: похоже, что этот Гоген "маамаа"
- не в
своем уме.
Оставались туземцы, которых Гоген, конечно, противопоставлял белым. К ним
он
относился с доверием. Пытался их понять, увидеть их глазами своей мечты. "Все
эти люди, -
писал он Метте, - бродят повсюду, не разбирая дороги, заходят в любую деревню,
спят в первом
попавшемся доме, едят и т. д. и даже не говорят спасибо - но долг платежом
красен. И это их
называют дикарями? Они поют, никогда не воруют - я никогда не запираю дверей, -
не
убивают. Их характеризуют два таитянских слова: "иа орана" (здравствуй, до
свиданья, спасибо и
пр.) и "онату" * (плевать, не все ли равно и пр.), и это их называют дикарями?"
Но и туземцы не оправдали ожиданий Гогена. Маорийцы Папеэте все более или
менее
напоминали женщину по имени Тити, которая изредка навещала Гогена в его хижине.
Дочь
англичанина, наполовину белая, она "забыла свое племя". Маорийцы деградировали.
Но они ли в
этом виноваты? - рассуждал Гоген. Миссионеры убили поэзию этого племени. Они
вырвали
маорийцев из мрака прошлого **, истребили древние верования, снесли их храмы -
"мараэ" и
обучили их "протестантскому ханжеству". Вот они блага цивилизации, "не считая
сифилиса".
* Собственно "ноа ату" (произносится "ноа ту").
** Таитянское слово "по" означает и мрак и далекие времена, глубину
веков.
Смерть Поммарэ V Гоген считал "несчастьем" - несчастьем и для себя лично.
Теперь
окончательно одержит победу цивилизация ("солдатская, коммерческая и
чиновничья", -
характеризовал ее Гоген). А маорийская традиция навеки исчезнет *. "Проделать
такой далекий
путь, чтобы найти здесь то самое, от чего я бежал". Нет, не ради этого
европеизированного,
развращенного Таити приехал он в Океанию, а ради Таити своих грез - райского,
первобытного
острова.
* Пьер Лоти в "Женитьбе Лоти", опубликованной в 1880 году, утверждал, что
уже с воцарением
Поммарэ V пришел конец Таити "в смысле костюмов, местного колорита, очарования,
необычности". Еще в
середине века де Бови в своей работе "Состояние таитянского общества" писал о
маорийцах: "В том, что от
них осталось сегодня, почти не сохранилось следов того, чем они были прежде".
Эта очарованная земля давно исчезла. Но она когда-то существовала -
должно же было
что-то уцелеть от нее. Не могла она сгинуть бесследно, - твердил себе Гоген, не
могло племя
маорийцев "нигде ни в чем не сохранить своего былого величия". Он решил больше
не
задерживаться в Папеэте. Он пустится на поиски Таити прежних времен. Он
отправится в глубь
веков. Он погрузится в тайны таитянской ночи.
"Ночная тишина на Таити - самая диковинная из всех здешних диковинок.
Такая тишина,
которую не нарушает даже птичий крик, существует только здесь. То там, то здесь
упадет вдруг
большой сухой лист - но он не производит шума. Скорее кажется, будто это
прошелестел дух.
Туземцы часто бродят по ночам, но босиком и молча. И в той же тишине. Я понимаю,
почему эти
люди могут часами, днями сидеть, не произнося ни слова, и меланхолично созерцать
небо. Я
чувствую, как это накатывает на меня, и в такие минуты испытываю необыкновенный
покой. Мне
начинает казаться, что нет больше суетной европейской жизни и что так будет
завтра, и всегда, и
во веки веков...".
*
В сорока пяти километрах от Папеэте, на южном берегу острова, в районе
Матайеа, Гоген
снял хижину у туземца *.
* Возможно, что прежде чем поселиться здесь, Гоген прожил некоторое время
в Паэа, деревушке
примерно па полпути между Папеэте и Матайеа. Но на этот счет мы не располагаем
никакими точными
сведениями.
В этом районе острова прибрежная полоса была шире, чем в других местах.
Склон горы
начинался в ста пятидесяти метрах от берега. И от ее подножия до самой воды, где
- тесно
сбившись, где - поодаль друг от друга, под деревьями, стояли хижины. Рядом с
домиком Гогена
находилось еще три - в одном из них жил его хозяин, Анани. Множество других
хижин
проглядывали там и сям среди зелени на фоне красной земли, крытые листьями
пандануса и почти
неотличимые друг от друга. Из домика Гогена видна была гора, покрытая буйной
растительностью, которая становилась почти непроходимой по мере приближения к
базальтовым
кручам, с которых низвергались ручьи. Хлебное дерево, железное дерево, кокосовые
пальмы,
"бурао", древесина которого идет на постройку хижин, теснились здесь, вперемежку
с лианами и
древовидными папоротниками выбегая из густой чащи на склоны горы, которая в этом
месте
образовала глубокую расселину, поросшую манговыми деревьями с оранжевыми
плодами.
Узкая зеленая равнина полого спускалась к лагуне, которую коралловый риф,
окружающий остров Таити, защищал от морских бурь. Спутанные ветки пандануса,
стройные
серые стволы кокосовых пальм отражались в спокойной, прозрачной воде, которая в
зависимости
от глубины, времени дня и освещения окрашивалась в синие, зеленые, розовые или
лиловые тона.
Плещущиеся о коралловые рифы волны Тихого океана вдали казались зелеными.
Теплый, легкий
воздух был пронизан сладким, одуряющим ароматом островной гардении - королевы
таитянских
цветов. В лагуне маорийцы в синих и белых набедренных повязках управляли своими
пирогами,
иногда с помощью весел, иногда просто направляя их движением своего тела.
Справа, на
горизонте, вырисовывался скалистый, резной массив острова Моореа...
"Мне немного одиноко", - писал Гоген Метте.
Уехав из Папеэте, чтобы "оканачиться", как это с презрением называли
европейцы, Гоген
не взял с собой Тити, считая, что слишком европеизированная женщина помешает ему
открыть
подлинную душу Таити. Теперь он порой часто сожалел об этом, чувствуя себя
"немного
одиноко", "очень одиноко" среди туземцев Матаиеа. В деревушке никто не говорил
пофранцузски,
а Гоген пока еще знал по-таитянски только самые элементарные слова.
Впрочем, "оканачиться" оказалось совсем не так легко, как он предполагал.
Издали
кажется, что в жизни доброго дикаря нет никаких трудностей. Но, увы, повязать
набедренную
повязку еще недостаточно для того, чтобы в мгновение ока стать "естественным"
человеком.
Таитянская земля плодородна и щедра, но не каждому дано пользоваться ее
щедротами. Плоды
принадлежат всем, но чтобы их сорвать, надо взобраться на дерево, а "майоре"
(безвкусный плод
хлебного дерева, основа местного питания) быстро приедается. Лагуна кишит рыбой
и
раковинами, но надо уметь нырять, чтобы оторвать раковины от скалы, уметь удить
рыбу и,
кстати, отличать съедобную от ядовитой.
Гоген снова взялся за кисти и карандаши. Не без труда. "В новом месте мне
всегда нелегко
пустить машину в ход". И в самом деле, ему не хватало главного - понимания
маорийцев,
которые наблюдали за ним, более или менее сторонясь его, и отношения с которыми
у Гогена
налаживались очень медленно. Смущал его и залитый светом пейзаж с его резкими,
кричащими
красками. Они "ослепляли" Гогена, он не решался перенести их в их подлинном виде
на полотно.
Как-то раз одна из соседок отважилась зайти в хижину к Гогену, чтобы
посмотреть на
картины, приколотые к стенам, - это были репродукции с картин Мане, итальянских
примитивистов и японских художников, которые Гоген повесил рядом с фотографиями
Метте и
детей. Он воспользовался этим визитом, чтобы сделать набросок портрета таитянки.
Но она
поморщилась, сказала "айта!" (нет!) и исчезла, однако вскоре возвратилась - она
уходила, чтобы
переодеться в нарядное платье и воткнуть в волосы цветок. Женщина согласилась
позировать
художнику. Наконец-то Гогену представился случай изучить маор
...Закладка в соц.сетях
