Жанр: Мемуары
Жизнь ван гога
...какого давно не испытывал. Значит, не все еще потеряно.
"Я все-таки
надеюсь, - снова пишет он, - что при том, чего я достиг в своем искусстве, еще
придет время,
когда я смогу начать писать даже в приюте". А может, он сумеет быть полезным в
Сен-Реми,
например станет санитаром ... Благословенное тепло!
8 мая пастор Саль предложил Винсенту проводить его в Сен-Реми. Винсент
покинул Арль
- Арль Японский, город солнца, город божества, которое испепелило художника.
"Теперь,
когда ты женился, - написал перед отъездом Винсент брату, - мы должны жить не
ради
великих идей, а - поверь мне - только ради маленьких" .
II. МОНАСТЫРЬ СЕН-ПОЛЬ
Я видел звездные архипелаги в лоне
Отверстых мне небес - скитальческий мой бред:
В такую ль ночь ты спишь, беглянка, в миллионе
Золотоперых птиц, о Мощь грядущих лет!
Я вдоволь пролил слез. Все луны так свирепы,
Все зори горестны, все солнца жестоки,
О пусть мой киль скорей расколет буря в щепы.
Пусть поглотят меня подводные пески.
А.Рембо "Пьяный корабль"
Примерно в километре от Сен-Реми, у подножия Альпий, Моссанская дорога
выходит на
плоскогорье Антик. Здесь от дороги отходит сосновая аллея, она и ведет к
старинному
монастырю Сен-Поль, строения которого разрослись вокруг храма XII века.
В начале века врач-психиатр Меркюрен основал в этом монастыре санаторий.
Некоторое
время дела лечебницы шли довольно хорошо. Но к 1874 году, поскольку ею вот уже
пятнадцать
лет управлял бывший судовой лекарь, доктор Пейрон, она почти совсем захирела.
Доктор Пейрон и принял Винсента, когда тот приехал в Сен-Поль. Винсент
очень
спокойно предъявил директору медицинское свидетельство, написанное доктором
Юрпаром, и
внятно изложил Пейрону историю своей болезни. Он даже объяснил врачу, что сестра
его
матери и некоторые другие члены их семьи страдали приступами эпилепсии. Доктор
Пейрон
записал все эти сведения, заверил пастора Саля, что окружит своего нового
подопечного "всем
тем вниманием и заботой, которых требует его состояние", после чего занялся
устройством
Винсента. В лечебнице было не меньше трех десятков свободных комнат. Поэтому
доктор
разрешил Винсенту пользоваться подсобным помещением в первом этаже - там Винсент
сможет заниматься живописью.
Пастор Саль пробыл с Винсентом до самого своего отъезда в Арль. Винсент
горячо
поблагодарил священника за все, что тот сделал для него. Когда художник проводил
Саля,
сердце его сжалось: он остался совсем один в этом большом доме вдали от мира.
Лечебница Сен-Поль - место отнюдь не веселое. Винсент сразу окрестил ее
"зверинцем". Воздух здесь непрерывно оглашают вопли буйнопомешанных. В мужском
отделении, наглухо изолированном от женского, содержится около десятка больных -
маньяки, идиоты, страдающие тихим помешательством; они предаются привычным
маниям. С
болью душевной смотрит Винсент на товарищей по несчастью - ему предстоит теперь
жить с
ними бок о бок. Вот молодой человек двадцати трех лет - тщетно Винсент пытается
с ним
заговорить, тот в ответ издает нечленораздельные звуки. А вот этот больной
непрерывно бьет
себя в грудь, крича: "Где моя любовница, верните мне мою любовницу!" А этот
воображает,
что его преследует тайная полиция и актер Муне-Сюлли : он лишился рассудка,
когда
готовился к экзаменам, чтобы получить право преподавать юриспруденцию.
Мрачная, удручающая обстановка. В спокойные минуты пациенты играют в шары и
в
шашки. Но чаще всего они сидят сложа руки, погруженные в тупое бездействие.
Гостиная на
первом этаже, где они собираются в дождливые дни, - большая комната, вдоль стен
которой
стоят привинченные к ним скамьи, - по словам Винсента, "напоминает зал ожидания
третьего
класса на станции какого-нибудь захолустного поселка, тем более что среди
сумасшедших есть
люди почтенного вида, которые не расстаются со шляпой, очками, тросточкой и
дорожными
костюмами, ну в точности как на морском курорте, и могут сойти за пассажиров".
Несмотря на братское сострадание и сочувствие к этим безвозвратно погибшим
людям,
Винсент держится в стороне от них. Он приехал в Сен-Поль не для того, чтобы
остаться здесь,
он приехал сюда, чтобы справиться со своим недугом, обрести покой и душевное
равновесие.
Может быть, на другого человека вид всех этих больных подействовал бы угнетающе,
Винсент
же, наоборот, воспрянул духом.
"Я думаю, что правильно поступил, приехав сюда, - пишет он, со стоическим
мужеством
покоряясь судьбе, - во-первых, увидев воочию жизнь сумасшедших и разных
маньяков этого
зверинца, я избавился от смутного страха, от ужаса перед болезнью. Мало-помалу я
научусь
смотреть на безумие, как на любое другое заболевание".
Впрочем, может быть, в унижении, которое выпало на его долю, Винсент
черпает своего
рода покаянное удовлетворение. Он сюда попал, значит здесь ему и место, и он это
заслужил.
Испытанное им унижение как бы успокаивает смутную тревогу, которая разъедает его
душу и
твердит ему: "Ты недостоин".
Комната Винсенту нравится. Стены оклеены зеленовато-серыми обоями. На
аквамариновых занавесях рисунок - "очень блеклые розы, оживленные мелкими
кроваво-красными штрихами". В углу старое кресло, обивка которого напоминает
Винсенту
живопись Диаза и Монтичелли. Забранное решеткой окно выходит на хлебное поле -
"перспектива в духе Ван Гойена".
Зато кормят в лечебнице, по мнению Винсента, из рук вон плохо. Пища не
только
безвкусная, но зачастую пахнет плесенью. Уж не пускает ли повар в ход гнилые
продукты?
Здешняя кухня напоминает Винсенту захудалые рестораны в Париже, кишащие
тараканами. У
Винсента сразу пропал аппетит - с первого же дня он отказался от больничной пищи
и
поддерживает свои силы только хлебом да несколькими ложками супа.
У Винсента были серьезные основания жаловаться на больничный стол. Доктор
Пейрон
отнюдь не чувствовал призвания к деятельности управляющего лечебницей. Куда там!
Этого
маленького, толстого, скрюченного подагрой человека в темных очках, вдовевшего
уже
двадцать лет и вынужденного содержать бездельника-сына, "весьма мало увлекает
его
ремесло". Лечебница Сен-Поль скорее напоминала постоялый двор с больничным
уклоном.
Доктор не уделял почти никакого внимания своим пациентам, да он, кстати сказать,
мало
смыслил в душевных болезнях и почти не лечил больных (единственное лечение,
какое он
назначил Винсенту, - два раза в неделю двухчасовые ванны). На питании больных он
всячески
экономил. Да и вообще, он совсем забросил Сен-Поль, доверив его попечению
надзирателя и
монахинь. На беду, закон 1838 года отменил инспектирование подобного рода
заведений. От
процветавшего некогда санатория, при котором была даже своя молочная ферма,
осталось одно
воспоминание. Парк заглох и зарос сорняками.
В этом запущенном парке сразу по приезде и установил свой мольберт Винсент.
Он пишет
в нем ирисы, толстые стволы деревьев, увитые плющом, бабочку "мертвая голова"
... Когда
Винсент работает, больные собираются вокруг него, но он на это не сетует, считая
своих
товарищей по несчастью куда более деликатными, чем "добропорядочные жители
Арля".
Винсент тоскует и сам не знает, чего ему хочется, но он страстно рвется к
работе. Обычно
работа настолько поглощает его, что он становится совершенно беспомощным в
повседневной
жизни, но зато теперь живопись будет для него лучшим лекарством, а главное - она
не даст
ему опуститься, как другие больные.
Винсент с состраданием пишет о том, что эти несчастные только и делают, что
"набивают
себе желудки горохом, бобами, чечевицей и прочими бакалейными товарами", а потом
тщательно переваривают пищу. Других дел у них нет. Винсент, само собой,
стремится к иной
цели. Он не говорит об этом, но ведет себя так, словно его поместили в лечебницу
только для
того, чтобы он поближе узнал, что такое безумие, освоился с этой болезнью и
попытался ее
одолеть. С неотступным вниманием изучает он каждое движение, каждый поступок
безумных.
Он наблюдает за ними, расспрашивает их, сравнивает картину их болезни с тем, как
протекает
его собственный недуг.
"Мне верится, - пишет он Тео, - что с той минуты, как ты понял, что это за
штука, и
осознал, что у тебя могут быть припадки, в твоих силах принять какие-то меры,
чтобы страх и
тоска не застигли тебя совсем уж врасплох". По мере того как уменьшается страх
перед
безумием, уходит понемногу и отвращение к жизни, нежелание продолжать жить.
Впрочем,
воля еще не совсем вернулась к Винсенту. Он просто надеется спустя год лучше
понять, что он
может и чего он хочет. Но в настоящий момент он вовсе не стремится вырваться из
стен
лечебницы.
В начале июня доктор Пейрон обрадовал Винсента, разрешив ему выходить за
ограду
парка и писать в окрестностях монастыря Сен-Поль. Правда, Винсента на этих
прогулках
сопровождал надзиратель.
Благотворное июньское тепло отчасти развеяло тоску Винсента. Он пишет
оливковые
деревья, кипарисы. Особенно привлекают его кипарисы, которые на его холстах
тянутся к небу,
точно черное, извивающееся пламя. "Их линии и пропорции прекрасны, точно у
египетских
обелисков", - восторгается Винсент. Фактура его живописи меняется. Краски
становятся
глуше, а форма еще выразительнее. Работая над кипарисами, Винсент хочет, по его
словам,
"изобразить на холсте час, когда в жарком воздухе летают зеленые жуки-бронзовки
и
стрекозы". Уроки классики, полученные в Арле, и в частности уроки Гогена, забыты
и
отвергнуты. С каждым днем Винсент все решительнее возвращается к экспрессивности
периода
своего ученичества. Он подчеркивает формы, придавая им драматизм, движение и
ритм.
Змеевидные линии извиваются, волнятся, вздымаются на его картинах, полные
колдовской и
таинственной жизни.
Уехав из Арля в Сен-Реми, Винсент, собственно говоря, уже расстался с югом.
Он
перебрался ближе к северу, ближе к тем краям, которые напоминают ему места, где
прошла его
молодость. Рождественская драма положила конец арлезианскому периоду его
творчества,
борьбе, в которой Винсенту пришлось помериться силами с рациональным,
геометрическим
порядком вещей, с наставительной и строгой незыблемостью классицизма. Однако
рождественская драма была не только поражением, но и прежде всего победой, -
победой
художника барокко, который таился в Винсенте. Рождественская драма освободила
Винсента,
вернула художника его северному гению. Усилия, направлявшие его в сторону,
противоположную его таланту, на которые его обрекло единоборство с солнцем в
Арле, во
многом укрепили этот талант, и теперь, освобожденный от пут, Винсент может со
всей
страстью отдаться своим истинным, заветным влечениям. Вот теперь урок,
преподанный
антверпенскими полотнами Рубенса, принесет свои плоды. Винсент возвращается к
своим
истокам. Оливковые деревья на его холстах извиваются в упорном стремлении к
жизни,
узловатые, бугристые, глубоко ушедшие корнями в землю, словно подстриженные ивы
Брабанта его детских лет. Круг замкнулся.
Трижды в течение июня Винсент пишет хлебное поле, которое он видит сквозь
решетки
своего окна. Но теперь посреди поля он ставит не сеятеля - образ плодородия и
символ
надежды, а жнеца "образ смерти, такой, какой нам ее являет великая книга
природы", образ,
который, по словам Винсента, он хочет сделать безмятежным, почти улыбающимся.
Здесь, в Сен-Реми, Винсент обращает еще меньше внимания на памятники
романской
архитектуры, чем в Арле. Собственно говоря, он их попросту не видит, не хочет
видеть. Он все
больше погружается в природу, сливаясь с нею, углубляясь в нее и растворяясь в
ней, пытаясь
уловить невидимое и чудотворное движение, которое ее одухотворяет, обнаружить
под
неподвижной видимостью ритмы космоса, его напряженное дыхание. Под кистью
Винсента
предметы, схваченные в их тревожной и подлинной сущности, вдруг обретают
движение.
Винсент пишет сжигаемые солнцем, пронзенные длинными черными факелами кипарисов
поля
в кровавых пятнах маков. И наоборот, пишет ночь, - ночь, усеянную звездами,
которые в
своем вихревом полете свивают виток за витком над спящей землей, озаряя небо
отсветом
какого-то апокалиптического катаклизма.
В своем творчестве Винсент так же не похож на других художников, как он был
не похож
на других пастырей, когда проповедовал в Боринаже. С тех пор прошло двадцать
лет. Но ничто
не изменилось. Это все та же алчущая душа, по-прежнему стремящаяся выразить
невыразимое,
которую несчастье снова ввергло в мир страждущих. Тео, как и за год до этого,
собирается
выставить произведения Винсента у Независимых . "Поступай так, как если бы я не
имел к
этому никакого отношения", - пишет Винсент брату. Парижская борьба, грызня между
школами для него лишь "буря в стакане воды". Он занят делом, куда более важным,
неотложным и мучительным.
Когда Винсент вспоминает о своей болезни, об обстоятельствах, которые
привели его в
Сен-Поль, он тщетно пытается взять себя в руки, успокоить себя, одолеть свой
страх, его
охватывает панический ужас, лишающий способности хладнокровно рассуждать. Он
по-прежнему необычайно впечатлителен. Однажды в сопровождении своего
телохранителя он
дошел до города Сен-Реми, но, стоило ему увидеть людные улицы, он едва не
лишился чувств.
Винсент понимает, что в его мозгу творится что-то неладное. Но он вылечится.
Длительное
пребывание в лечебнице приучит его к регулярному режиму, и он одолеет свою
болезнь,
отведет от себя страшную угрозу припадков. "Я принял такие меры
предосторожности, -
пишет он 19 июня, - что вряд ли заболею снова, и надеюсь, что приступы не
повторятся".
Дело идет на поправку, Винсент пишет, что чувствует себя "прекрасно".
К сожалению, жить в лечебнице Сен-Поль - а Винсент считает это необходимым
для
своего выздоровления - далеко не весело. Когда Винсент не работает и ведет такой
же образ
жизни, как другие больные, он смертельно скучает. "Мне не о чем тебе писать, -
признается
он Тео, - потому что дни похожи один на другой, а мысли заняты одним, что
колосящееся
поле или кипарисы надо рассмотреть получше и прочее в том же духе. Здесь не такто
легко
придумать, чем бы заполнить свой день". Он просит брата прислать ему томик
Шекспира,
чтобы он мог "время от времени его читать". У Шекспира Винсент находит "ту
щемящую душу
нежность, то приближение к сверхчеловеческому откровению", которое "из
художников умел
передать едва ли не один только Рембрандт". Но главное, Винсент работает,
работает не
покладая рук. К 25 июня у него начато двенадцать полотен. "Конечно, ты доставишь
мне
большое удовольствие, выслав мне краски, по возможности поскорее, но, само
собой, если это
тебя не очень затруднит..."
Хотя Винсент редко заговаривает о своем долге, он ни на минуту не забывает
о нем. "Что
бы я ни делал, - сдержанно пишет он брату, - денежный вопрос все время на
страже, точно
вражеское войско, его не забудешь и от него не отмахнешься. Как бы там ни было,
несмотря ни
на что, все мои обязательства при мне". Обязательства и укоры совести !
5 июля из письма невестки Иоханны (в семейном кругу ее называют Ио) Винсент
узнал,
что молодая чета ждет ребенка и, если родится мальчик (Ио в этом уверена), его
назовут
Винсент в честь дяди. Это обещание ничуть не улыбается Винсенту. Его настолько
тяготит
непрестанное чувство вины, что доказательство братской любви не радует его,
особенно "в
нынешних обстоятельствах". Лучше пусть нарекут младенца именем его деда, пастора
Теодора,
которому он, Винсент, в свое время причинил столько горя. Пусть это хотя бы
отчасти загладит
то, в чем Винсент чувствует себя виноватым перед отцом, которого он слишком мало
любил и
образ которого в грустные минуты всплывает в памяти Винсента и мучает его.
Понимая, что ему предстоит длительное пребывание в лечебнице (доктор Пейрон
твердит
об этом Винсенту при каждой встрече ), и желая сократить расходы, Винсент
договорился с
доктором, что перевезет в Сен-Поль мебель, оставленную в Арле. Доктор Пейрон
разрешил ему
с этой целью на один день поехать в Арль. Там Винсент обсудит вопрос о мебели с
пастором
Салем, а заодно захватит оставшиеся в Арле пять-шесть полотен, которые он не мог
увезти
сразу, потому что к тому времени они еще не успели просохнуть.
6 июля Винсент явился в Арль в сопровождении главного надзирателя Трабю -
"весьма
интересной личности", напоминающего "старого испанского гранда". Но пастора он
не застал,
Саль уехал отдыхать. Рея тоже не было в городе. Большую часть дня Винсент провел
в семье
Жину, где его приняли с необыкновенным радушием. (Навестил он также и Рашель.)
Запаковав
картины, Винсент вернулся в Сен-Реми, счастливый тем, что встретился со старыми
друзьями и
на несколько часов обрел хотя бы относительную свободу.
Дня через два Винсент работал неподалеку от лечебницы - он писал
каменоломню
Гланом среди выжженной травы, приобретшей "оттенок старого золота". Дул
порывистый
мистраль, звенели стрекозы, "любимые Сократом стрекозы", которые, по словам
Винсента,
"все еще поют на древнегреческом".
Винсент писал красками севера, заглушенными зелеными, красными, ржавчатой
охрой,
писал развороченные скалы каменоломни. Винсент водил кистью по холсту, и вдруг
его пальцы
свела судорога, взгляд стал блуждающим и он забился в жестоком припадке.
Надзиратель приволок в лечебницу несчастное, потерявшее рассудок существо.
В течение трех недель, до самого конца июля, рассудок не возвращался к
Винсенту. В
минуты особенно острых приступов он кричал, отбивался, кричал так страшно, что
судорога
сводила ему горло и он не мог есть. У него появились галлюцинации, на сей раз
религиозного
характера. В сумерках его сознания вспыхивали воспоминания о севере : вересковые
пустоши
Кампина, ели, желтый дрок - пейзажи в духе Клода Моне...
А когда наконец Винсент очень медленно начал приходить в себя, он впал в
полную
умственную апатию, мучительно осознавая, что не может работать. Воспользовавшись
"передышкой", он пишет Тео письмо - сплошной горестный вопль: "Ты сам понимаешь,
в
каком я отчаянии оттого, что приступы возобновились, когда я уже начал
надеяться, что их
больше не будет ... В течение многих дней я был в полном помрачении рассудка,
как в Арле,
если не хуже, и я предвижу, что припадки еще будут повторяться, это ужасно ...
Не знаю, где
взять мужество и надежду".
Тщетно Винсент боролся, хитрил, коварная болезнь вновь неожиданно схватила
его за
горло. Еще не оправившись от потрясения, от последствий своего приступа, Винсент
с ужасом
констатирует, что потерпел очередное крушение в жизни и над его творчеством
вновь нависла
угроза. Только бы ему дали возможность взяться за кисть ! Дни вынужденного
безделья для
него "невыносимы". Он умоляет Тео поговорить с доктором Пейроном, который
запретил
Винсенту какую бы то ни было работу, чтобы тот разрешил ему писать. Теперь
Винсент не
сомневается, что безумие угнездилось в нем навеки. Но он будет сопротивляться до
конца. До
конца он будет стараться победить недуг и обрести ясность ума, чтобы вырвать у
болезни
новые произведения. Он будет бороться изо дня в день, чтобы отстоять свое
искусство от
безумия, которое являет собой отрицание этого искусства.
Доктор Пейрон наконец позволил Винсенту вернуться в мастерскую. Винсент
работает.
Внешне он успокоился, но страх не покидает его. Страх этот неискореним. На этот
раз Винсент
поправляется очень медленно. Последний приступ совершенно выбил его из колеи.
Все его
раздражает - жизнь в лечебнице и даже самый юг. "Если бы, обладая моим
теперешним
опытом, я должен был бы начать все сызнова, я бы не стал стремиться на юг", -
объявляет он
Тео. Он мечтает вернуться на север, в Париж или в Бретань, где работают Гоген и
Эмиль
Бернар. О том, чтобы перевезти в лечебницу мебель, больше нет и речи. Винсент
считает, что
лечебница обходится очень дорого. К тому же близость других больных стала для
него
невыносимой. Все у него не ладится, все ему не мило. Винсент тоскует и ругает
себя дураком за
то, что "вздумал спрашивать у докторов разрешения писать картины".
Все это время он и в самом деле почти не работает. Только в сентябре он
оправился
настолько, что смог подойти к мольберту. Безумие отступило. Силы Винсента день
ото дня
прибывают (с тех пор как у Винсента был припадок, доктор Пейрон предписал давать
ему
немного мяса и вина), его энергия крепнет. "Ах, я готов поверить, что впереди у
меня новый
светлый период!" - восклицает он.
Обретя относительный душевный покой, Винсент снова трезво размышляет о
своей
болезни, терпеливо пытается заново построить свою жизнь. Конечно, у него еще
будут
припадки, на этот счет он не обольщается. Он примирился со своим несчастьем. Но
он хочет
максимально использовать короткие передышки, чтобы "твердо следовать по своей
скромной
стезе художника". "Я вовсе не должен отказываться от работы, - пишет он, - по
временам
она может идти своим чередом".
Свои дальнейшие жизненные планы Винсент строит, исходя из того, что
припадки, увы,
неизбежны. Они повторяются почти каждые два-три месяца, отмечает Винсент. Есть
все
основания опасаться, что очередной приступ настигнет Винсента к рождеству.
Винсент, не
откладывая, начнет "упорно работать". Но потом, если приступ все-таки
разыграется, -
хорошо бы "послать ко всем чертям здешнюю администрацию" и уехать куда-нибудь на
север.
Север не идет у Винсента из головы, воспоминания о нем "лавиной"
обрушиваются на
него. Если он надолго останется в этом заведении, он совсем отупеет, а перемена,
наоборот,
пойдет ему на пользу. Наверно, желание Винсента уехать придется не по вкусу
здешним врачам
- ну что ж, тем хуже для них. "Вполне возможно, что им больше всего хотелось бы
превратить
меня в хронического больного, и было бы очень глупо попасться на эту удочку. Они
вообще
проявляют слишком большой интерес не только к моим заработкам, но и к твоим и т.
д.".
Винсент снова с головой окунулся в работу. С утра до вечера он не выпускает
кисти из
рук. Он чувствует себя совершенно здоровым и со всей страстью отдается живописи.
Винсент
убежден, что работа для него "лучший громоотвод". Чтобы сберечь силы, он
старается
держаться в стороне от других пациентов, "накрепко" запирается в своей комнате.
"Наверно,
это эгоистично", - признается он брату. Эгоистично, но разумно. Творчество не
должно
соприкасаться с безумием, каждая написанная картина - это победа, одержанная над
болезнью, победа, которой его пытались лишить.
Винсент работает все более увлеченно. Он считает, что делает успехи, "а они
нам
необходимы, - замечает он в письме к брату (это письмо он пишет урывками,
наспех, в
перерывах между сеансами ), - мне нужно писать лучше, чем прежде, потому что я
писал
недостаточно хорошо". Он закончил пейзаж со жнецом, начал другие полотна. "Я
работаю как
одержимый", - восклицает он. - Меня, как никогда прежде, снедает глухая жажда
работы". И
вдруг в нем вспыхивает надежда: "Как знать, может быть, со мной случится то, о
чем пишет
Делакруа: "Когда у меня не было уже ни зубов, ни сил, я научился живописи"".
Винсент верит, что скоро сможет выходить хотя бы в сад. Борьба с безумием -
это
борьба со временем. Нельзя терять ни минуты! Но, заглушаемый его упорством, его
страстной
жаждой деятельности, нет-нет да вспыхнет зловещий отблеск страха: а вдруг
очередной, еще
более жестокий приступ навсегда лишит его способности творить?
Раньше у Винсента не было ни малейшего желания выздороветь. Теперь он ест
за двоих,
работает без передышки, действует с удвоенной энергией, точно "человек, который
хотел
утопиться, но вода показалась ему слишком холодной и он пытается добраться до
берега". Он
мечтает увидеть друзей, увидеть северную деревню, сожалеет, что пять месяцев
назад не сумел
отстоять свою мастерскую в Арле. Он обвиняет себя в трусости - он должен был в
случае
нужды вступить в рукопашную с полицией и соседями. Неожиданно Винсент просит
доктора
Пейрона, который собирается в Париж, чтобы тот взял его с собой. Доктор
уклонился от ответа.
Но Винсент все равно вырвется из этой лечебницы, из этого старого монастыря,
который во
время припадков навевает ему дурацкий религиозный бред. Здешняя администрация
держит
Винсента в плену и сознательно культивирует этот "болезненный религиозный бред",
а она
должна была бы стараться избавить от него больных. Ах, если бы Винсент мог быть
в
Париже, - нет, не в Париже, а в его окрестностях, когда у Тео родится ребенок.
Чем кормить
всех этих монахинь (чтобы не раздражать Винсента, Пейрон дал ему понять, что он
не
полновластный хозяин в лечебнице), было бы куда лучше употребить деньги на
помощь
кому-нибудь из художников, например Писсарро, о несчастьях которого ему написал
Тео, или
Виньона, а те могли бы взять Винсента на пансион. Винсенту нужна свобода для
творчества.
Оно не может развиваться в стороне от живых людей. Винсенту надо "видеть людей",
"питаться свежими идеями", "жить бок о бок с простым людом в убогих домишках,
ходить по
кабачкам" и т. д. В лечебнице он находится среди мертвецов. Пора с этим
покончить. "Больше
я не могу делать два дела сразу - работать и терзаться, глядя на здешних больных
с их
чудачествами, - от этого и впрямь можно спятить ... Если я здесь засижусь, я
потеряю
способность работать, а это уж - увольте!" И в самом деле, что дает Винсенту
Сен-Поль?
Зрелище безделья, которое "хуже чумы", дрянную пищу и лечение, "которое, ей-жеей,
можно
проводить даже в дороге, потому что меня не лечат совсем".
Винсент пишет полотно за полотном с какой-то беспощадной самоотдачей,
чувствуя себя
"точно углекоп, подгоняемый в своей работе вечной опасностью". Винсента самого
поражает
легкость, с какой ему теперь даются картины. Он вдруг "находит" то, чего "тщетно
искал
годами", достигает недоступных ему прежде высот. Он сам явственно это осознает,
и у него из
головы не идут слова Делакруа - неужели и ему суждено овладеть живописью только
тогда,
когда он превратится в развалину, в разболтанный механизм, в паяца, которого
дергает за нитки
невидимая, неподвластная ему самому сила? Запертый в стенах своей комнаты,
лишенный
внешних впечатлений, Винсент пишет повторения своих прежних к
...Закладка в соц.сетях
