Жанр: Мемуары
Жизнь ван гога
...атери сплясать кадриль". Как раз в описываемом нами 1886 году,
после
того как Золя в романе "Творчество" вывел Сезанна в образе художника-неудачника
Клода
Лантье, художник из Экса порвал с автором романов о Ругон-Маккарах . И вот
Сезанн
встретился с Ван Гогом.
Разговор шел о живописи. Чтобы подкрепить слова примерами, Ван Гог показал
Сезанну
свои картины, прося его высказать мнение о них. Сезанн посмотрел на натюрморты,
пейзажи,
портреты Ван Гога и, покачав головой, воскликнул: "Ей-богу, это живопись
безумца!"
Винсенту очень хотелось выставить свои картины где-нибудь еще, кроме лавки
папаши
Танги. Портье, сосед Ван Гогов с улицы Лепик, повесил в своей галерее несколько
полотен
Винсента. Несколько работ Винсент вывесил в фойе Свободного театра, основанного
Антуаном. Еще два торговца картинами - бывший каменщик из Лувесьенна Мартен и
бывший
виноторговец из Берси Тома, обосновавшиеся первый на улице Сен-Жорж, второй - на
бульваре Мальзерб, также согласились показать своим клиентам картины Ван Гога.
Но,
конечно, это не дало никаких результатов.
Поскольку официальное искусство упорно не признавало представителей новой
живописи, Винсент лелеял мечту - о святая простота! - обратиться непосредственно
к
широким кругам зрителей и тронуть их сердце. Когда-то в прошлом простой народ
был
причастен к искусству, стало быть, надо только вновь воспитать в нем хороший
вкус. "Простой
народ держат в невежестве, - вечно твердил Винсент Эмилю Бернару, - ему
подсовывают
только скверные олеографии. Импрессионизм с его радостной палитрой должен
приносить ему
отдохновение от труда и волшебством своих красок заставить забыть нищету".
Но где же обратиться к простому народу, как не в залах кафе? Винсенту
удалось заразить
своей необычной идеей хозяина большого популярного ресторана на авеню Клиши.
Теперь или
никогда, решил Винсент. Это самый подходящий случай заложить основы группы
импрессионистов Малого Бульвара (в эту группу должны были войти Гоген, Сёра,
Синьяк,
Эмиль Бернар, Анкетен и сам Винсент). Название группы Винсент придумал, чтобы
отличить
ее от группы других, уже более или менее признанных художников - Моне, Дега,
Ренуара,
Сислея, Писарро и Гийомена, которых он называл импрессионистами Большого
Бульвара, то
есть Монмартра.
Винсент сам развесил в большом зале ресторана около сотни полотен, которые
сам же
привез в ручной тележке : несколько собственных натюрмортов и портретов, картины
Тулуз-Лотрека и Гогена, работы в японском стиле Анкетена, этюды Эмиля Бернара,
пастозные
натюрморты Конинка. Друзья выставившихся художников пришли посмотреть на их
работы,
но, увы, простой народ не выказал признаков восхищения. Завсегдатаи потешались
над
картинами, обменивались на их счет шуточками и зубоскалили. Видя это, сам хозяин
тоже
пожалел, что поддался на уговоры Винсента. Но стоило ему заикнуться об этом, Ван
Гог
вспылил, сорвал картины со стен и унес.
Все эти неудачи раздражали Винсента. Ему ничего не удавалось продать, но
еще больше
его огорчало, что и другие художники - Писарро, Гийомен и Гоген - тоже ничего не
продают. Малейшее напоминание об этом приводило Винсента в безудержную ярость.
Невыносима была для него и мысль о том, что он обуза для брата. Он понял, что
слишком легко
поверил, будто в один прекрасный день его картины начнут продаваться. Его долг
рос. Рос
непрерывно. Из года в год. Из месяца в месяц. Конца этому не было видно.
Минутами Винсента
охватывал страх перед будущим. Плохая погода, всегда угнетающе действовавшая на
художника, наводила его теперь на самые мрачные мысли. Парижская суета утомляла
его,
расшатывала его нервную систему, и так уже потрясенную обилием впечатлений,
скопом
обрушившихся на него. Крайности всегда были для Винсента нормой, он запоем как
одержимый впитывал все, что мог предоставить ему Париж, усваивал все открывшиеся
ему
богатства, перерабатывал поразительно разнообразный материал одного из самых
урожайных
сезонов в искусстве. Но ценой какого перенапряжения!
Что бы Винсент ни делал - стоял ли перед своей картиной, носился ли по
заснеженным
парижским улицам в козьей куртке и меховой шапке, спорил ли с другими
художниками об
искусстве, бродил ли по галерее или музею, распивал ли с Гогеном по стаканчику
абсента -
Винсент, увы, пристрастился к этому мутному ядовитому напитку, - он никогда не
отдыхал,
не давал себе ни малейшей разрядки. В нервном раздражении, к которому
примешивалась
глухая обида на то, что его не понимают, он невольно обращал свой гнев и на
самых близких
ему людей. Одержимый единственной мыслью об искусстве, он был нетерпим, груб и
вспыльчив.
Из-за его беспорядочности и необузданности в квартире на улице Лепик, где
миролюбивый Тео, привыкший к размеренному существованию, хотел бы жить в покое и
комфорте, воцарился невообразимый хаос. Несмотря на все свое долготерпение и
любовь к
Винсенту, в которого он верил больше, чем когда бы то ни было, Тео иногда
доходил до
отчаяния из-за того образа жизни, какой ему навязывал брат, всегда возбужденный,
снедаемый
страстью к искусству и готовый обрушить на голову Тео незаслуженные попреки.
"Домашняя жизнь стала для меня почти невыносима, - жаловался Тео в письме к
одной
из сестер. - Я надеюсь, что он поселится отдельно... В нем уживаются как бы два
человека:
один - на редкость одаренный, чуткий, добрый, другой - эгоистичный и жесткий.
Конечно,
он сам себе враг, потому что отравляет жизнь не только другим, но и самому
себе".
Однако этот неуживчивый человек мечтал об ассоциации художников, о
коллективных
мастерских вроде средневековых, где художники, подобно японским мастерам,
объединенные
общим идеалом, возводили бы храм искусства будущего. Винсент, лишенный простых
человеческих радостей, страдая от того, что у него нет жены, детей, семейного
очага, мечтал о
том, что могло бы внести в его жизнь хоть крупицу человеческого тепла и хотя бы
отчасти
заменить то, чего ему так не хватало. Всем знакомым художникам он предлагал
обмениваться
картинами и делился с ними своими мечтами. "Ах, уж эти мечты, мечты, - вспоминал
Эмиль
Бернар, - о грандиозных выставках, и о филантропических фаланстерах художников,
и о
поселениях художников на юге".
Винсент мог рассуждать так часами, но при этом он был так шумно говорлив,
так буйно и
необузданно жестикулировал, что не только не увлекал, а скорее отталкивал своих
слушателей.
У художников, с которыми встречался Винсент, были жены, дети, семейный очаг.
Если не
считать необычной профессии, которую они избрали, во всем остальном они вели
самую
обыкновенную жизнь. Даже если им приходилось выдерживать борьбу, и как правило
трудную,
если на их долю выпадали холод, голод, душевные и телесные муки, они все-таки
укладывались
в привычные житейские рамки. В отличие от Винсента они вовсе не были героями
драмы, в
которой живопись была, по существу, лишь средством выражения. Винсент смущал их.
А
Винсент не мог понять их тщеславие, зачастую очень мелкое, направленное на
ничтожные,
низменные цели, и он упрекал их в том, что они не такие, как он, что они тратят
время и силы
на "взаимную грызню". Винсент хотел убедить, объяснить -объяснить то, что сам,
по-видимому, не до конца понимал. Он упорствовал, кричал, сердился. С одним из
художников
- шотландцем Александром Ридом, которого он встретил у Кормона и с которым
недолгое
время делил кров, он задумал совместное самоубийство.
Однако неудачный опыт с выставкой, предназначенной для широкой публики, не
обескуражил Винсента. Года за полтора до описываемых событий некая Агостина
Сагатори,
пышная и смуглая красавица итальянка, когда-то позировавшая Жерому, Мане, Коро и
художникам виллы Медичи, открыла на бульваре Клиши, 62, ресторан-кабаре для
художников
- "Тамбурин", названный так потому, что столами в нем служили тамбурины.
Винсент,
влюбившийся в итальянку, тотчас поспешил украсить ее заведение сначала японскими
гравюрами, а потом и своими произведениями, главным образом цветочными
композициями, а
также произведениями Анкетена, Эмиля Бернара и Тулуз-Лотрека. По правде сказать,
место
было выбрано не слишком удачно - кабаре пользовалось дурной славой. Гоген даже
уверял,
что это настоящий притон. Но Винсент, ухаживания которого были приняты
благосклонно,
смотрел на дело иначе и, наоборот, убеждал художников, "что у этого заведения
большое
будущее", таким образом способствуя расширению клиентуры "Тамбурина". Этим
последним
обстоятельством отчасти и вызвана была благосклонность итальянки - впрочем, по
всей
вероятности, лишнее любовное похождение не играло для нее большой роли.
В "Тамбурине" бывали Тулуз-Лотрек, который написал там пастелью портрет
Винсента,
Анкетен и Бернар, захаживали туда и другие завсегдатаи Монмартра - Карай Д'Аш,
Альфонс
Алле, Стейнлен, Форен и поэт Роллина, автор "Неврозов". Винсент даже как-то
затащил туда
папашу Танги, несмотря на громкие вопли его жены, которая представляла себе
"Тамбурин"
обиталищем семи смертных грехов. В этом кабаре однажды вечером Гюстав Кокио
наблюдал,
как Винсент со своим обычным шумным красноречием что-то внушал приятелю, а тот
дремал
под звуки речи Ван Гога, но иногда вздрагивал и пробуждался, "так яростно
высказывал ему
Винсент свои убеждения".
Наступила весна, которая всегда благотворно действовала на настроение
Винсента. Он
стал бывать в предместьях Парижа, на берегах Сены, в Аньере, на острове ГрандЖатт,
в
Сюрене, Шату, Буживале, там, где импрессионисты любили работать среди шумной и
веселой
воскресной толчеи, под звуки дудочки, окруженные лодочниками в белых майках и
фланелевых
штанах и их подружками в юбках с пышными турнюрами. Особенно популярны были в ту
пору
Аньер и остров Гранд-Жатт. В этих местах вдоль всего берега тянулись сельские
ресторанчики,
танцевальные залы, кабачки, а в воде отражались целые флотилии разукрашенных
флажками
лодок. Часто Винсент ездил сюда вместе с Синьяком. Иногда он навещал и Эмиля
Бернара, у
которого в Аньере, в саду, принадлежавшем его родителям, была собственная
мастерская.
Винсент работал без передышки. Он полностью изгнал из своей палитры темные
тона.
Яркие краски многочисленных цветов, которые он писал с натуры, совершенно
освободили его
от живописи "табачного сока". И покоренный цвет принес освобождение самому
художнику.
Цвет был именно тем, в чем нуждалась страстная натура Винсента. В цвете,
посредством
цвета он выражал пламень своей души. Под его кистью заструился свет. Его манера
стала более
широкой и воздушной. Он теперь не столько рисует, сколько пишет, упоенно играя
синими,
красными, желтыми, зелеными тонами - подобно ученику чародея, который наконец
нашел
то, что искал так давно, и теперь неутомимо проверяет силу волшебства. Взяв одну
из
написанных в Нюэнене картин, которую он привез с собой в Париж - на ней
изображена
окаймленная деревьями аллея, - Винсент оживил ее несколькими цветовыми пятнами,
насытив ее плотью и придав ей акценты. Рука мастера исправляла работу дебютанта.
Винсент все свободней распоряжался теми познаниями в живописи, которые
приобрел в
Париже. Он заимствовал технические приемы импрессионистов, но сам дух их
живописи был
ему чужд. Отдавая дань различным теориям, Винсент оставался самим собой -
северянином,
тяготеющим к экспрессивной линии, для которого предметы всегда сохраняют свою
материальность, а не растворяются в воздушности атмосферы. Он пишет,
последовательно
применяя теорию дополнительных цветов, большими цветовыми пятнами, обводя
предметы
контурами, чтобы подчеркнуть самое существенное в данном мотиве (в этом смысле
его очень
обогащало общение с апостолом клуазонизма Эмилем Бернаром), подчиняя свои
композиции
строгому ритму, выявляя мощность их конструкции и сообщая им неповторимую,
характерную
именно для его манеры динамичность с помощью убегающей перспективы.
Он пишет парк и мост в Аньере, ресторан "Сирены" и ресторан "Риспаль" в
Аньере,
пишет красотку Агостину ("Женщина с тамбуринами") и папашу Танги , и, кроме
того, он
пишет цветы - срезанные, лежащие подсолнухи, угасшие светила, или, вернее,
наоборот,
светила, еще не родившиеся из космического небытия. Он пишет и пишет с
обретенным вновь
пылом, в самозабвенном упоении. Он бродит по сельским окрестностям Парижа с
огромным
холстом, "таким огромным, что прохожие принимают его за разносчика рекламных
объявлений". Разделив холст на маленькие клетки, он делает в них беглые
зарисовки - в этом
"маленьком передвижном музее" запечатлены "уголки Сены, забитые лодками,
островки с
синими качелями, кокетливые рестораны с пестрыми занавесями и олеандрами,
запущенные
парки или предназначенные к продаже усадьбы" .
Винсент работал очень быстро, так быстро, как никогда, стремясь добиться
точности
исполнения, свойственной японцам, которые достигают задуманного эффекта, рисуя в
один
присест, по непосредственному впечатлению. Вечерами, возвращаясь с Синьяком по
авеню
Сент-Уан и Клиши, Винсент бывал страшно возбужден. Идя бок о бок с Синьяком -
так
рассказывал сам Синьяк, - он кричал, жестикулировал, потрясая огромным холстом,
и брызги
еще не просохшей краски летели вокруг, пачкая и его самого и прохожих.
В Аньере у Эмиля Бернара Винсент написал один из портретов папаши Танги.
Там же он
начал портрет самого Эмиля, но эту работу закончить не пришлось. Отец Бернара не
пожелал
прислушаться к советам Винсента, касающимся будущности его сына, и разъяренный
Винсент,
подхватив под мышку еще не высохший портрет папаши Танги, убежал, бурно изливая
свое
негодование.
Несмотря на жаркую летнюю погоду, на радость жизни и творческий подъем,
Винсент
по-прежнему был раздражителен, как всегда поддавался резким сменам настроения,
мучительным и для окружающих и для него самого. Этот человек всегда был словно
наэлектризован, весь в судорожном порыве и кипучих страстях, причем проявлялось
это не
только в его творчестве, но также, увы, и это закономерно, в повседневной жизни.
Одно обычно
связано с другим - обе стороны натуры имеют общий источник. У флегматичного
Гийомена, к
которому он по-прежнему наведывался на Анжуйскую набережную, Винсент вызывал в
памяти
картину Делакруа "Тассо среди умалишенных". Однажды в мастерской Гийомена
Винсент
увидел "картины, на которых были изображены в различных позах рабочие,
разгружающие
песок. Винсент вдруг впал в страшную ярость, объявив, что все движения на
картинах неверны,
и забегал по мастерской, орудуя воображаемой лопатой, поднимая и опуская руки -
словом,
изображая движения так, как он находил правильным" .
Однако, как это ни странно, при всей своей шумливой порывистости Винсент
вовсе не
стремился безоговорочно навязывать другим свои художественные воззрения. В любом
чужом
произведении он находил что-то поучительное для себя. Он не принадлежал к числу
тех, кто
свысока выносит безапелляционные приговоры. Вспышки его гнева косвенно
свидетельствовали о переживаемой им внутренней борьбе, вызванной противоборством
непримиримых тенденций, разрывом между его истинной натурой и внешними
влияниями,
которые обогащали, но и насиловали ее. Они свидетельствовали о мучительном
рождении
неповторимой индивидуальности Винсента. Не надо забывать, что летом 1887 года
минуло
всего семь лет с тех пор, как он начал рисовать в Боринаже, всего два года, как
он уехал из
Голландии в Антверпен, и меньше полутора лет с тех пор, как он приехал в Париж,
не имея ни
малейшего представления о том искусстве, которое ему суждено было открыть во
французской
столице. Жизнь Винсента представляла собой безумный бег, он жадно бросался на
все, что
встречал на пути, поддерживая этим внутреннее пламя, в котором сам сжигал себя.
Нет, Винсент отнюдь не пытался навязать кому-нибудь готовые формулы
искусства -
слишком больших мук стоили их поиски ему самому. Тот факт, что задиристый, как
молодой
петушок, и распираемый тщеславием Бернар был нежно привязан к Винсенту, лишний
раз
доказывает, насколько Винсенту был чужд тон превосходства. Нетерпеливый и
вспыльчивый,
он, успокоившись, тотчас рассыпался в извинениях и от души заверял собеседника в
своих
самых добрых чувствах. А вот как он вел себя в мастерской Лотрека.
Он приходил туда каждую неделю, когда там собирались художники. Под мышкой
он
приносил картину, которую ставил так, чтобы она была получше освещена, а потом
садился
перед картиной, ожидая, чтобы кто-нибудь обратил на нее внимание и заговорил о
ней с
автором. Увы, никто не интересовался работами Винсента. Гости спорили между
собой, ничего
не замечая вокруг. Наконец, устав от ожидания, удрученный равнодушием
окружающих,
Винсент забирал свой холст и уходил. Но на следующей неделе являлся снова, с
новой
картиной, которую постигала та же печальная участь .
Винсент затосковал. Тео уехал в отпуск в Голландию. Винсент остался один,
он работал
запоем, но в перерывах между двумя сеансами с тревогой думал о брате, о родных,
перебирал в
памяти свои неудачи. "Мне грустно при мысли о том, что даже в случае успеха мои
картины не
возместят потраченных на них денег", - писал он брату.
Дело в том, что после отъезда Тео произошли кое-какие неприятные события.
Во-первых,
мамаша Танги, "недоверчиво покачивая своей головой, похожей на голову ощипанной
птицы"
(по выражению Эмиля Бернара), положила конец кредиту Винсента в лавке своего
мужа.
Винсент повздорил со "старой ведьмой", у которой в голове не мозги, "а кремень".
По мнению
Винсента, особы вроде мамаши Танги для "цивилизованного общества" куда опаснее
"тех
граждан, которых искусали бешеные собаки и которые содержатся в институте
Пастера.
Словом, папаша Танги имел бы полное право пристрелить свою прекрасную половину".
Затем весьма плачевно кончился роман Винсента с красоткой Агостиной.
Разобраться во всей этой истории не так легко, потому что замешаны в ней
довольно
темные личности. То ли официант из "Тамбурина" просто-напросто приревновал
Винсента. То
ли, как считают некоторые, этот официант был негодяй из уголовников, и он
испугался, что
Агостина может, разоткровенничавшись, поведать Винсенту о некоторых его
махинациях. Так
или иначе, он с самыми воинственными намерениями явился на улицу Лепик, но
никого не
застал. Скандал не состоялся. Однако при первой же встрече с Винсентом в
"Тамбурине"
официант оскорбил его и выгнал из кабаре. Винсент был смущен, но не сдался. Он
снова явился
в кабаре, чтобы получить обратно свои полотна, которыми были увешаны стены
"Тамбурина".
"Я наведался в "Тамбурин", - писал он брату, - потому что, не пойди я туда,
они
вообразили бы, что я трушу. Я сказал Сагатори, что я ей не судья, пусть судит
себя сама. Я,
мол, порву расписку, но она должна вернуть мне все картины до одной, и, мол, не
будь она
замешана в этой истории, она назавтра сама пришла бы ко мне... На это она
ответила, что
картины и все прочее в полном моем распоряжении... При входе я заметил того
парня, но он
быстро куда-то скрылся. Я не хотел забирать картины сразу и просто сказал ей,
что, когда ты
приедешь, мы вернемся к этому разговору, потому что картины принадлежат тебе в
той же
мере, что и мне, а пока я предлагаю ей еще раз поразмыслить над тем, что
случилось. Вид у нее
плохой, она бледна как мертвец, а это дурной признак ... Во всей этой истории, -
добавлял
Винсент, - меня удручала мысль, что, если я не явлюсь в кабаре, выйдет, будто я
струсил. А
после того как я там побывал, у меня отлегло от души".
Все эти мелкие передряги сказывались на настроении Винсента. И так как в
это время
начались - пока еще неопределенные - разговоры о женитьбе Тео, Винсент написал
брату :
"Если ты женишься, мама будет очень довольна, да и для твоего здоровья и твоих
дел тебе
лучше не быть одному. А я уже потерял охоту жениться и обзаводиться детьми, хотя
иногда
меня берет тоска, что я дошел до такого состояния к тридцати пяти годам - ведь в
этом
возрасте следовало бы чувствовать себя совсем по-другому. Вот за это я иногда и
злюсь на
распроклятую живопись. Ришпен сказал как-то: "Любовь к искусству - гибель для
любви". На
мой взгляд, чертовски верно сказано. Но зато истинная любовь отвращает от
искусства. Я
чувствую себя порой и старым и разбитым, и все-таки еще настолько влюбленным,
что
охладеваю к живописи. Чтобы преуспеть, надо быть честолюбивым, а в моих глазах
честолюбие - нелепость. Вот я и не знаю, к чему все это приведет, но главное,
мне хотелось
бы, - признавался он, угрызаясь мыслью об усилиях и деньгах, которые потрачены
на него
втуне, - главное, мне хотелось бы поменьше обременять тебя, а это, я думаю,
вскоре станет
возможно, так как я надеюсь добиться таких успехов, что ты сможешь смело
показывать мои
работы, не боясь себя скомпрометировать".
Винсент вдруг почувствовал, что пресытился Парижем. Он разочарован в
красотке
Сагатори. Она пошла по плохой дорожке. "Агостина больше себе не хозяйка", -
пишет
Винсент. К тому же он подозревает, что она сделала аборт. "Через два месяца она,
надеюсь,
оправится и, пожалуй, еще скажет мне спасибо, что я ей не помешал". Так или
иначе, о том,
чтобы снова работать для кого-то, как он работал для "Тамбурина", Винсент и
слышать не
хочет. Кончено! Малый Бульвар приказал долго жить... Винсент разочарован и в
Монмартрских художниках.
Ему претит их бездарность. И главное, какие жалкие людишки! Да и сам
импрессионизм
- световые блики, поиски цветных миражей, - как все это ничтожно! Какие
смехотворные
задачи, и как они далеки от того, к чему стремится и во имя чего живет сам
Винсент! Не для
того он посвятил себя искусству, чтобы довольствоваться простой декорацией,
весельем
принаряженных мидинеток и подвыпивших чиновников, - он косвенно и неосознанно
разоблачает их ничтожество в своих картинах, отнюдь не прибегая к помощи сюжета.
На его
парижских полотнах люди появляются очень редко. Но если появляются - это просто
разноцветные тени. Подлинная жизнь протекает где-то в другом месте. Это
трагическая жизнь.
Винсент пишет цветущие берега Сены, но пишет также и общую могилу, жирную,
размокшую
от дождя землю. Кладбищенская земля повсюду одна - будь то в Париже или в
Зюндерте.
Винсент пишет также пару своих боринажских башмаков, залепленных грязью,
изношенных от
долгой ходьбы, - эти милые его сердцу башмаки кажутся одушевленными существами,
которые смотрят с картины человеческим взглядом.
Да, Винсент пресытился Парижем, он выжал из него все, и теперь город
превратился для
него в пустую оболочку. Снова пришла пора испытать то, что Винсент испытывал
всегда, когда
подходил к концу очередной этап его развития: со свойственной ему неистовой
безудержностью он исчерпал до дна все возможности Парижа, теперь его порыв угас,
все
померкло в его глазах, и в какой-то слепой уверенности ясновидца он чувствовал
неотвратимую
потребность уехать, смело рвануться вперед и с новым пылом устремиться к новой
победе.
Импрессионизм продемонстрировал Винсенту могущество цвета. Но
импрессионисты
использовали это могущество лишь для того, чтобы уловить и передать переливы
света на
поверхности предметов, не пытаясь добраться до сути вещей, скрытой под их
манящей
внешностью, обнажить то, что прячется за этой обманчивой красотой, проникнуть в
ее тайное
тайных. Свет Иль-де-Франса был свет слишком легкий и нежный, окутывавший мир
дымкой
иллюзий. Зачем же останавливаться на полпути? Если живопись - это цвет, надо
довести
интенсивность цвета до максимума. Париж - только промежуточная станция на пути
Винсента. Импрессионизм - только временный ответ на мучившие его вопросы, только
введение в новую главу. В своих парижских произведениях Винсент в угоду
импрессионизму
не мог не поступиться дорогой его сердцу экспрессивностью, которая была присуща
его
индивидуальности. Противоборствующие внешние влияния разрывали Винсента на
части,
мешали быть самим собой - его техника усложнилась. Он был взвинчен, возбужден,
растерян,
обескуражен. К тому же здоровье его вновь пошатнулось. Вновь появились боли в
желудке,
Винсент чувствовал, что дошел до предела моральных и физических сил. Художники
его
раздражали: их преследуют обыватели-буржуа, но сами они в душе такие же
обыватели.
Недаром они никогда не признавали Винсента своим - он не принадлежит к их клану.
Ему
надо бежать от этих художников, от импрессионизма, бежать подальше, на юг, в
Японию -
туда, где солнце, таинственное и ослепительное божество, самодержавно царит над
всем,
налагая на все сущее печать своей победоносной власти. Свет и ясность. Свет юга.
А юг
Франции - разве это не та же Япония? Разве эти края не похожи как две капли воды
на ту
землю, где работали Хирошиге, Утамаро и Хокусаи, "старик, одержимый рисунком"?..
Винсент
предается мечтам о юге, забывая о своих парижских разочарованиях. На юге можно
основать
мастерскую - Южную мастерскую, братскую ассоциацию художников, которые станут
жить
по образцу японцев и будут стремиться достичь удивительной простоты искусства
Востока...
В Париж возвратился Тео. Наступили холода. Винсент почти не выходит из
своей
мастерской. Он пишет. Пишет натюрморты, женщину у колыбели. Снова пишет портрет
папаши Танги, огромное полотно, в котором как бы подводит итог своей нынешней
манере,
своим исканиям, достижениям и устремлениям: папаша Танги изображен здесь на фоне
японских гравюр . И он пишет автопортрет, всматриваясь в свое собственное лицо:
упрямый,
убегающий назад лоб, рыжеватая бородка, кустистые брови, тяжелый, со странным
блеском
взгляд. Винсент часто всматривается в свои черты, постоянно исследует их ,
словно проверяя,
не стал ли он другим, не потерял ли себя в итоге всего, что он пережил, испытал
и изведал. А на
улице стоит зима, зима, которую он всегда переносит с трудом. Винсент то впадает
в
депрессию, то предается вспышкам неожиданного гнева, с каждым днем становясь все
более
раздражительным и нетерпимым. Парижский опыт уже исчерпал себя. Импрессионизм -
это
только "стремление к великому". Но в чем состоит "великое"? На поиски его и
устремляется
отныне Винсент в новой отчаянной попытке превзойти самого себя.
Сол
...Закладка в соц.сетях
