Жанр: Мемуары
Жизнь ван гога
...нце! Южные края! Теперь у Винсента одно желание - поскорее уехать из
Парижа, от
унылого парижского неба и, по его собственному выражению, "помериться кистью с
солнцем".
Но куда направить свои стопы? Поехать в выжженную солнцем Африку? Такое далекое
путешествие нелегко осуществить. Тогда, может быть, в Прованс. Но в какой город?
Только не
в Экс - это вотчина Сезанна. Тогда, может быть, в Марсель, где творил
Монтичелли, каждое
полотно которого находило и находит отклик в душе Винсента? Но в Марселе
Средиземное
море, огромное классическое море, которое отпугивает Винсента.
Однажды Тулуз-Лотрек рассказал Винсенту о городе Арле. Жизнь там как будто
недорогая. А для Винсента это очень существенно, потому что он, как всегда,
нуждается в
деньгах. На работы, подписанные Ван Гогом, по-прежнему нет спроса, а живопись,
не
приносящая дохода, пожирает уйму денег.
Чтобы раздобыть немного денег, Винсент иногда сердито хватает в охапку
несколько
своих полотен и несет их старьевщику, который потом перепродает их как "бывший в
употреблении холст", на котором можно писать снова. Злая насмешка судьбы!
"Тамбурин"
обанкротился, и все, что в нем находилось, описано и продано с молотка тут же на
улице.
Картины Винсента (он их так и не взял), связанные по десять штук, пошли с торгов
"от
пятидесяти сантимов до одного франка за десяток" . Злая, злая насмешка!
Бессмысленный,
тщетный труд! Обидное топтание на месте! Правда, Тео попытался выставить в своей
галерее
две-три картины брата, но посетители, глядя на работы Винсента, с
недвусмысленным
выражением качали головой, и даже художники, которым покровительствовал Тео,
считали,
что Тео не должен подвергать риску их ничтожную надежду на успех, поддерживая
подобные
"экстравагантности" . Само собой разумеется, Винсент тяжко переносил
незаслуженные
унижения. Его гнев обращался против Тео, он брюзжал и негодовал. Тяжелая зима!
И вдруг однажды февральским вечером Винсент объявил Эмилю Бернару: "Завтра
я
уезжаю, мы с тобой приведем мастерскую в такой вид, чтобы брату казалось, будто
я не
уезжал".
Друзья поднялись по лестнице в квартиру. Мастерская вопреки обыкновению
была
прибрана: Винсент натянул холсты на подрамники, другие картины составил
штабелями у стен,
увешанных японскими гравюрами. Винсент передал свернутые в рулон японские
гравюры
Бернару - это его прощальный подарок. "Еду на юг, в Арль", - объяснил Винсент
своему
молодому другу, выразив надежду, что в один прекрасный день Бернар тоже приедет
туда.
"Мастерскую будущего надо создавать на юге", - объявил Винсент.
Выйдя из дому, друзья простились на авеню Клиши, Малом Бульваре. За
несколько часов
до этого Винсент побывал в мастерской Сёра, как бы бросив прощальный взгляд на
все, что он
покидал. Теперь Винсент затерялся в толпе, которая в этот серенький день
заполнила улицы
Парижа, - душой он был уже далеко от этой толпы, от Парижа, вновь уносимый своей
судьбой
отшельника за тридевять земель от того, что он пережил и перечувствовал в этих
краях.
Голландия была его прошлым, но и Париж был только сегодняшним днем. Винсент шел
навстречу будущему, которое еще не настало, к тому, чему его не мог научить ни
один великий
художник мира. Тайны живописи будущего, своей собственной живописи, если ей
суждено
родиться, он должен открыть в самом себе, взрастить это искусство в своей душе,
лицом к лицу
с солнцем, предоставленный своим собственным силам, в одиночестве, один на один
с
бесконечностью и загадками мироздания .
III. АРЛЬ ЯПОНСКИЙ
Полдень - время самой короткой тени, конец самого долгого
заблуждения, мгновение кульминации человечества.
Ницше "Сумерки идолов"
Когда 21 февраля Винсент приехал в Арль, все вокруг было покрыто слоем
снега
толщиной шестьдесят сантиметров. "Я так напряженно высматривал, не Япония ли это
уже!"
- рассказывал Винсент. И это в самом деле была Япония, несмотря на зимнюю стужу,
"Заснеженный пейзаж с белыми вершинами гор на фоне неба, такого же
ослепительного, как
снег, в точности напоминал зимние пейзажи на японских гравюрах".
Винсент поселился в первом же пансионе, который попался ему по дороге с
вокзала, это
была гостиница при ресторане "Каррель" на улице Кавалери, 30, хозяева запросили
пять
франков в день. Жизнь в Арле оказалась более дорогой, чем Винсент рассчитывал.
Но он
надеялся, что впоследствии, может быть, снимет комнату в каком-нибудь частном
доме,
которая обойдется дешевле.
Город показался ему небольшим - вроде Монса или Бреды. Женщины хороши
собой.
Зато музей "ужасен", "курам на смех" и, по мнению Винсента, "достоин Тараскона".
После
парижской суеты провинциальная тишина Арля подействовала на Винсента
умиротворяюще.
Он ни минуты не сожалеет, что уехал. "В Париже в последнее время я чувствовал,
что
изнемогаю", - признается он. Ему необходимо "прийти в себя".
Благодаря тому, что южный город был занесен снегом, Винсент не почувствовал
резкой
перемены обстановки. Он сразу принялся за работу, делая разнообразные наброски
без всякого
плана, как бы примеряясь, приноравливаясь к новому окружению, в котором ему
отныне
предстояло жить; он пишет портрет старухи арлезианки, колбасную лавку,
заснеженные поля и
на заднем плане домики Арля. Он с упоением читает "Тартарена из Тараскона" -
книга Доде
помогает ему понять и полюбить Прованс, хотя упорно не желающий таять снег и
холода все
еще скрывают от Винсента его подлинное лицо. Но вот, несмотря на суровую погоду,
зацвел
миндаль. И Винсент торопится запечатлеть на холсте, даже два раза подряд,
цветущую ветку -
вестника весны.
Два местных художника-любителя, бакалейщик и мировой судья, узнав о приезде
"собрата", сочли своим долгом нанести ему визит, но Винсент принял их не слишком
любезно.
Сам он никуда не ходит, и его помыслы заняты одним: он ждет пробуждения весны,
солнца.
Дело как будто идет к теплу, проглядывает солнце, снег тает, но, увы,
внезапно задул
мистраль, жестокий, ледяной ветер. У Винсента зуб на зуб не попадает от холода,
но все-таки
он неутомимо бродит по окрестностям, чтобы составить о них хоть некоторое
представление.
Он примечает "на редкость красивые виды", например развалины аббатства Монмажур
на
вершине "холма, заросшего остролистом, соснами и серыми оливковыми деревьями".
"Надеюсь, что скоро смогу за него взяться", - пишет он брату. Но пока дует
мистраль,
работать невозможно. Со времени приезда Винсент написал всего восемь картин.
"Это не в
счет, - пишет он. - Это еще только подготовка". Пока Винсент пополнил запасы
красок и
купил сурового полотна.
Гоген болен и бедствует как никогда, а Винсент, оказавшись в арльском
уединении, снова
стал тревожиться о парижских художниках. В этом году Тео собирается выставить в
Салоне
Независимых несколько работ Винсента (Винсент просит Тео, чтобы в каталоге его
имя
значилось так, как он сам подписывает свои холсты, "то есть Винсент, а не Ван
Гог, по той
простой причине, что французам этого имени не выговорить").
Винсент понимает, что в будущем предстоит "еще немало трудностей", но он
верит в
"конечную победу". Только успеют ли воспользоваться ею художники, увидят ли они
более
безмятежную жизнь? Впрочем, при желании они могли бы объединиться и с помощью
таких
торговцев, как Тео, основать что-то вроде коммерческого общества, которое
избавило бы их от
нищеты. Будь у Винсента деньги, он устроил бы в Арле пристанище, "где могли бы
подкрепиться на подножном корму бедные, изнуренные парижские клячи", иначе
говоря его и
Тео друзья - художники... "Черт побери, - негодует Винсент, - когда мы наконец
увидим
поколение художников-здоровяков?!" Его собственное здоровье по-прежнему
оставляет желать
лучшего. Винсента лихорадит, у него плохой аппетит. Зато он уже не так одинок -
в начале
марта он обзавелся приятелем. Это "славный парень", молодой датский художник
Мурье
Петерсен. К сожалению, Петерсен собирается вскоре уехать из Арля.
Между тем Арль все больше нравится Ван Гогу. Винсент присутствовал на
допросе
свидетелей по делу о преступлении, совершенном в квартале проституток, таким
образом, ему
представился случай попасть в один из публичных домов на улице Реколле. Любовь,
чувства -
это теперь никого не волнует. Зато преступление взбудоражило весь город.
Говорливая,
взволнованная толпа хлынула на бульвары. "И впрямь это было красивое зрелище".
Красивое,
но необычное. Теперь, когда сошел снег, Арль преобразился и все в нем кажется
Винсенту
совершенно чуждым, принадлежащим как бы иному миру: и портик Собора святого
Трофима,
великолепный, но "жестокий и зловещий, точно лихорадочный кошмар", и зуавы,
расквартированные в Арле, в красных, с напуском штанах, и дома терпимости, и
юные
арлезианки, идущие к первому причастию, и священник в стихаре, "похожий на
злобного
носорога", и любители абсента. "Милый брат, ты уже знаешь, что я чувствую себя,
как будто я
в Японии ... Я только и делаю, что твержу тебе это, - добавляет он, - а между
тем я еще
толком не видел здешнего великолепия". Винсент считает, что расходы его
"чрезмерны", хотя
бюджет у него жесткий, полотнам же его "грош цена". И все-таки он "не теряет
надежды на
успех". Он с нетерпением ждет весны, когда сможет как бы заново родиться к
жизни. "Я
уверен, - убежденно твердит он, - в безусловной необходимости нового искусства
живописи
и рисунка, новой художественной жизни".
Освобожденный от влияния импрессионистов, вновь обретший самого себя,
Винсент,
естественно, вернулся к тому, к чему он тяготеет от природы - то есть к
экспрессивности. Его
палитра упростилась. Не обманчивый внешний облик, а конструкция предмета
привлекает его
внимание. Он с увлечением читает предисловие Мопассана к "Пьеру и Жану", где
автор
отстаивает "право художника преувеличивать", чтобы выразить себя. Работая дома
над
каким-то этюдом, Винсент отмечает, что ему хотелось "добиться такого цвета, как
в витражах",
и "четких линий рисунка". Он все чаще работает на пленэре. Он пишет аллею
платанов у
вокзала, виадук железной дороги и подвесной мост через канал, ведущий из Арля в
Бук (так
называемый мост де л'Англуа, названный так по имени бывшего часового), этот
мотив
восхищает Винсента, в нем он усматривает голландский и японский характер. К
сожалению,
погода остается неустойчивой, дует ветер, небо то и дело хмурится, хотя
фруктовые деревья
зацвели уже почти повсюду.
Винсент поставил свой мольберт среди фруктовых садов, хотя непогода мешает
ему
работать, как хотелось бы. Но день ото дня становится теплее и солнце
поднимается все выше в
прозрачном небе.
И вот в один прекрасный день земля расцветает. Посреди вспаханных полей
кусты
сирени, миндаль, персиковые, грушевые, сливовые и абрикосовые деревья тянут к
"ослепительному небу" свои розовые, желтые и белые соцветия. Винсент только
этого и ждал.
Он с жадностью хватается за работу, опьяненный симфонией ароматов и красок,
упоенно
отдаваясь ей, душой и телом ощущая, как победоносно наливается соками земля. "Я
работаю
как одержимый", - с восторгом сообщает он. Он счастлив, он пишет холст за
холстом,
неустанно возвращаясь к одному и тому же мотиву. Винсент мечтает изобразить
"неописуемо
радостный провансальский фруктовый сад". Теперь художник полностью овладел
цветом, и его
ликование под стать буйному цветению провансальских садов.
Эта весна благотворна не только для земли Арля - под ее лучами расцвел
талант
Винсента. Правда, Винсент по-прежнему чувствует себя не совсем здоровым, его
мучают боли
в желудке, но ему некогда обращать внимание на такие мелочи. Писать, неутомимо
писать
сады, пока они в цвету, запечатлеть на полотне это чарующее, нежное и
упоительное
мгновение, похожее на рождение зари! Мистраль мешает художнику, но он, не
считаясь с этим,
продолжает работать, привязав мольберт к колышкам. "Это слишком прекрасно!" -
пылко
твердит он.
Винсент возвращается после работы, оглушенный ветром, на грани нервного
истощения, с
усталыми глазами, шатаясь как пьяный. "Писать тебе на свежую голову почти не
удается, -
признается он брату, - вчера я написал было несколько писем, но потом порвал".
Он работает
в садах, работает на берегу канала, где снова пишет мост де л'Англуа, мотив, к
которому он все
время возвращается . Он уверен в успехе. "Мне кажется, я могу тебя заверить, что
то, что я
делаю теперь, лучше того, что я писал прошлой весной в Аньере", - сообщает он
брату.
Работая как одержимый, он счастлив. Но, увы, эта одержимость требует денег.
Чтобы дать
выход своей страсти, Винсенту приходится все время покупать холст и краски.
"Сразу же по
получении твоего письма мне пришлось израсходовать почти все деньги на краски и
холст, и
мне бы очень хотелось, чтобы ты по возможности прислал мне в ближайшие дни еще
немного
денег" . Винсент все время сидит без гроша, и Тео приходится туго. Но что
делать? Замедлить
темп работы? Обуздать свой творческий порыв? Об этом не может быть и речи. Сады
цветут,
Винсент чувствует себя в ударе - "надо ковать железо, пока горячо", и к тому же
"не вечно же
я буду как одержимый писать сады". Вдобавок только упорным, непрерывным трудом
Винсент
может усовершенствовать свое мастерство, создать картины, на которые найдутся
покупатели,
и таким образом вернуть деньги Тео. "Я извожу несметное количество холста и
красок, -
смущенно признается он, продолжая их изводить, - но я надеюсь, что эти деньги не
пропадут
даром".
В своих длинных письмах к брату Винсент все время оправдывается в расходах,
объясняя,
что не тратит зря ни времени, ни денег, самым разумным образом используя то, что
Тео ему
посылает, и работает не покладая рук ради их общего блага. Он снова и снова
повторяет свои
доводы: "Чем больше я напишу цветущих садов, тем нам выгодней ..." Он даже
утверждает,
что было бы лучше, если бы он работал еще больше, еще интенсивнее. "Ты сам
увидишь, -
пишет он, - розовые персиковые деревья написаны не без страсти".
Винсент сделал успехи он уверен в этом. "Надо добиться, чтобы мои картины
стоили не
меньше того, что я на них затрачиваю, и даже больше, принимая во внимание
прежние траты.
Ну что ж, мы этого добьемся". Однако "ближайший месяц будет трудным и для тебя и
для
меня". Винсент предупреждает Тео, что, если он будет работать, как прежде,
"добиться успеха
трудно". "Работать надо, не щадя себя", - настаивает он.
Как раз когда Винсент заканчивал работу над этюдом двух цветущих персиковых
деревьев, пришло известие о смерти Мауве. "Какой-то ком застрял у меня в горле,
оно сжалось
от волнения, - рассказывал Винсент брату, - я подписал картину "Винсент и Тео",
и, если ты
не против, в таком виде мы и пошлем ее госпоже Мауве от нас обоих".
"Винсент и Тео" - Винсент не раз повторял, что Тео оплачивает все его
расходы, и
картины Винсента принадлежат Тео в той же мере, что и ему самому. И что же? На
этой
картине, посвященной памяти Мауве, всего одна подпись - Винсента. В чем дело?
Осталось
ли намерение Винсента подписать картину двумя именами только намерением? Или он
подписал ее двумя именами, а потом передумал? Может быть, в последнюю минуту у
него не
хватило решимости уступить часть своего творения другому и поставить еще одну
подпись под
тем, на что он один имел духовное право, что было плотью от его плоти, кровью от
его крови?
А вокруг, куда ни бросишь взгляд, все просится на картину. Поток
впечатлений каждую
минуту захлестывает Винсента. "Меня снедает непрерывная жажда работы", -
свидетельствует он. На каждом шагу сюжеты для картин. То и дело его тянет
схватиться за
кисть. Да и для рисунков уйма сюжетов. Винсент не знает, как совладать с этим
изобилием, за
что взяться раньше; сначала он решает писать то, что не терпит отлагательства, -
фруктовые
деревья в цвету, а арену, где он видел корриду, и прекрасные провансальские ночи
со звездами,
мерцающими сквозь листву кипарисов, откладывает на будущее. В письме, которое мы
уже
цитировали, он заказывает Тео сто восемь тюбиков с красками, из них сорок
двойных тюбиков
тех красок, которые заполнили теперь его холсты: зеленый "Веронезе", желтый
хром, красную
киноварь, а кроме того, кармин, зеленую киноварь, синюю прусскую, оранжевую,
изумрудно-зеленую, гераниевую камедь. "Ради бога, без промедления пришли мне
краски". И
тут же поспешно разъясняет Тео: "Их не было в палитре голландцев Мариса, Мауве и
Исраэлса,
но зато они были у Делакруа". Попутно он признается, что "сидит без гроша". Он
все истратил
на живопись. Не беда! Винсент доволен. "Победа почти предрешена", - пишет он.
Винсент вступил теперь на непроторенные тропы искусства. Но он идет по ним
твердой
стопой, с удивительной прозорливостью видя цель, к которой стремится. Первые
картины,
посланные им в Париж, навлекли на него критические нападки. Его упрекают в том,
что он
недостаточно соблюдает валеры. "В один прекрасный день они заговорят подругому",
-
насмешливо замечает Винсент. Он смело отбрасывает все, что может помешать
выразительности цвета: локальный тон, моделировку, светотень, полутона. "Нельзя
одновременно работать над валером и цветом... как нельзя одновременно быть
полюсом и
экватором", - вполне логично рассуждает он. Цвет заменяет ему все прочие
средства
пластического выражения. Каждое свое полотно он организует на основе цвета, и
только его
одного. Ведь в Провансе цвета импрессионистов обретают плоть, они сами
становятся плотью
этой огненной страны. "Хотелось бы мне знать, каких результатов я добьюсь через
год,
надеюсь, что к тому времени мои болезни оставят меня в покое", - пишет Винсент.
К 20 апреля Винсент практически закончил работу над серией фруктовых садов,
он
надеется вернуться к ней через год. Возбуждение минувших недель спадает - он
вновь
ощущает физическую немощь. Тело как бы мстит ему за то, что он потребовал от
него такого
нечеловеческого напряжения. Как всегда, у него неполадки с желудком, и вдобавок
разболелись
зубы. Отправляя очередное письмо Тео, Винсент ошибся адресом, хотя он пишет
брату
несколько раз в неделю. Его вновь охватывает "грустное ощущение, что находишься
вне
настоящей жизни, то есть что лучше создавать живую плоть, чем творить в цвете и
глине, иначе
говоря, лучше делать детей, чем картины". Напуганный тем, что брату пришлось
потратить на
него так много денег - за два месяца Винсент израсходовал шестьсот франков, -
Винсент на
время бросает живопись и начинает серию рисунков пером: они обходятся дешевле.
"Я не
ведал бы страха, если бы не эти проклятые болезни", - жалуется он. Под влиянием
тоски и
усталости у него вырываются горестные слова: "Не подумай, что я вижу будущее в
мрачном
свете, но я вижу впереди бесконечные трудности и иногда начинаю опасаться, как
бы они не
одолели меня".
Беда никогда не ходит одна - у Винсента испортились отношения с хозяевами:
видя, что
жилец хворает, они стараются поживиться за его счет. Под тем предлогом, что изза
своих
картин он занимает больше места, чем другие постояльцы, они пытаются вытянуть из
него
несколько лишних су.
После недолгих колебаний - он не забыл свой горький опыт с мастерскими в
Гааге и
Нюэнене - Винсент решает снять неподалеку от вокзала, на площади Ламартина, 2,
пустующий павильон, фасад которого размалеван желтой краской. Павильон выходит в
маленький сквер, затененный платанами, и состоит из четырех комнатушек,
побеленных
известкой и выложенных красной плиткой. С 15 мая, когда договор вступает в силу,
Винсент
обязуется платить за павильон пятнадцать франков в месяц.
Теперь никто не попрекнет Винсента, что он загромождает помещение, у него
будет
собственная мастерская, где впоследствии он сможет не только работать, но и
жить. Винсент
попытался взять напрокат в какой-нибудь лавке кровать, но это ему не удалось. А
впрочем, он
может обойтись циновкой и матрацем. Понемножку он обзаведется кое-какой мебелью.
Кто
знает, может, со временем Гоген или другой художник поселится вместе с ним.
"Тогда можно
будет готовить пищу дома".
Но "мне не хотелось бы спать в мастерской", признается Винсент. Он так
"измучен и
болен", что у него "не хватает духу оставаться в одиночестве".
Уж не напомнил ли ему Тео историю с Син? Так или иначе, Винсент не преминул
пожаловаться: "Мастерская слишком на виду, так что вряд ли найдется добрая
женская душа,
которая ею прельстится, а стало быть, никакое юбочное увлечение не перерастет в
более
прочную связь". К тому же Винсент навеки простился с "настоящей жизнью". "При
моем
темпераменте работать и одновременно предаваться распутству невозможно, так что,
принимая
во внимание обстоятельства, придется посвятить себя только картинам. Не в этом
счастье, и
настоящая жизнь не в этом, но что поделаешь". И, смиряясь с судьбой, Винсент
добавляет:
"Хоть мы с тобой знаем, что жизнь, отданная искусству, не есть подлинная жизнь,
она кажется
мне настолько полной жизни, что было бы неблагодарностью не довольствоваться
ею".
Его препирательства с хозяином гостиницы продолжаются. Собираясь
рассчитаться по
последнему счету, Винсент снова обнаружил, что его надувают. С него потребовали
67 франков
40 сантимов вместо 40 франков. Начался спор. Из-за больного желудка Винсент
плохо
переносит обычное дешевое вино, и поэтому он просил, чтобы ему подавали самое
лучшее
вино. Под этим предлогом хозяин и решил содрать с него побольше. Винсент
предлагал
договориться по-хорошему. Но хозяин ничего не желал слушать и отказался выдать
Винсенту
его чемодан. Ах, так! Винсент обратился к мировому судье, который в два-три дня
уладил спор.
Он сделал внушение хозяину, который не имел права задерживать чемодан жильца,
но,
поскольку Винсент пил хорошее вино, судья увеличил счет до 55 франков. "А всетаки
я
отвоевал 12 франков", - с удовлетворением констатирует Винсент после своего
визита "к
господину, которого арабский еврей из "Тартарена" называет "мирофой шудья"".
Ноги его больше не будет в ресторане "Каррель", решает Винсент. Отныне он
станет
питаться в привокзальном кафе, а ночевать в комнате при кафе "Альказар". Кафе
"Альказар"
расположено неподалеку от павильона Винсента и открыто всю ночь, посещают его
главным
образом ломовые извозчики. Для мастерской Винсент купил два стула, стол и все
необходимое,
чтобы можно было сварить чашку кофе или бульона.
Все подробности своего переселения Винсент пространно излагал в письмах к
Тео.
Независимый и не терпевший над собой ни малейшей опеки в творчестве, в быту он
был сама
покорность. Он все более и более трагически воспринимал свой долг брату, который
содержал
его и давал ему возможность творить, и поэтому Винсент считал себя обязанным
отчитываться
перед ним не только в расходах, но и во всем своем поведении. Винсент не находил
покоя, пока
не доказывал брату, а заодно и себе самому разумность того или иного своего
поступка. Весь
олицетворение страстей и бурь, он осуждал страсти и бури и с ужасом
отворачивался от
богемы, от житейской безалаберности и всяких романтических манифестов, хотя,
казалось бы,
от него легко можно было бы ждать обратного. Но стоит только послушать, как
Винсент
рассуждает о Монтичелли: "Я все больше сомневаюсь в справедливости легенды о
Монтичелли, который якобы беспробудно пил. Глядя на его произведения, я не могу
представить, чтобы человек, нервы которого расшатаны потреблением абсента, мог
создать
такие вещи".
Чтобы быть достойным жертв, принесенных братом, а может быть, из каких-то
остатков
пуританства Винсент хочет вести образ жизни, как можно менее эксцентричный (в
точном
смысле этого слова), как можно более упорядоченный и незаметный. Быть
вдохновенным
художником? Нет! "Ведь я, по сути дела, рабочий". Именно в этом успокоительном
образе
Винсент хочет предстать в глазах брата и в своих собственных. Он строит планы
размеренной
гигиенической жизни: "Умывание холодной водой, простая здоровая пища, теплая
одежда,
удобная постель и никаких историй".
Винсент вновь начал писать красками, но он недоволен результатами своей
работы,
теперь он и в самом деле почувствовал себя в чужеродной обстановке. Дело идет к
лету,
майское солнце все окрашивает "зеленоватой желтизной". Пейзаж преобразился, стал
более
суровым. Сады, которые еще несколько недель назад стояли в цвету, не были совсем
уж в
диковинку Винсенту - они напоминали ему сады цветущих роз Ренуара. Новый облик
окружающего мира приводит его в смятение, ускользает от него. Не этого ждал
Винсент от
солнца! Как передать на холсте этот интенсивный пейзаж, его линии, настолько
чистые, что они
кажутся почти абстрактными, пейзаж, построенный почти с архитектурной точностью?
Как
передать все это, оставаясь самим собой? Как примирить непримиримое:
экспрессивные
склонности художника барокко, для которого все в ритме, в движении, в
становлении, все
повод для пламенной патетической исповеди, и урок, который преподает ему земля
Прованса,
столь классическая в своей лучезарной незыблемости? Но Винсент не хочет
признаться себе в
противоречии между своей натурой и природой Прованса. Перед лицом мира,
приводящего его
в смятение, он идет на всевозможные хитрости, прибегает к уловкам. Он не только
всячески
избегает памятников романской эпохи, точно боится взглянуть на них в упор и
слишком
явственно услышать их голос; чтобы затушевать разрыв между собой и окружающим,
он
пытается преуменьшить значение характерных черт провансальского пейзажа, уложить
его в
более привычные рамки; если отвлечься от цвета, Прованс - та же Голландия,
упрямо твердит
Винсент. Он настаивает на этом сходстве. Он жаждет этого сходства.
Но эти рассуждения только доказывают, что Винсент отнюдь не скрывал от себя
трудностей в решении поставленной перед собой задачи. Он их настолько не
скрывал,
настолько ясно представлял себе, как обманчиво внешнее сходство и как чужда его
натуре
провансальская земля, что то и дело вспоминал о Сезанне и его пейзажах (он вдруг
начал
сожалеть, что "видел слишком мало его картин"). Подчиненная строгой дисциплине
патетика
художника из Экса, его рационалистические композиции влекут Винсента, но не как
цель, а как
средство на пути к тому искусству,
...Закладка в соц.сетях
