Жанр: Мемуары
Жизнь ван гога
...артин, в частности
"Желтую
комнату", или с кистью в руке анализирует собственное лицо.
В первый же день, поднявшись с постели, худой и "бледный как черт", он
начал писать
автопортрет, а вскоре принялся и за другой. С каким трепетным напряжением
изучает самого
себя художник! Его глаза неумолимо вглядываются в глаза, которые смотрят на него
из зеркала,
всматриваются в лицо с упрямым лбом, со стиснутыми челюстями и следами
перенесенных
страданий. Этот тридцатишестилетний человек, опустошенный, разбитый
повторяющимися
припадками, каждый раз, однако, снова поднимается на ноги, чтобы сказать "нет"
безумию,
хаосу, болезни. Он хочет быть таким, как его земляки, голландские крестьяне, и в
поте лица
трудиться над картинами, подобно тому, как земледельцы в поте лица обрабатывают
землю.
"Поглядев на мой портрет, который я посылаю Вам с этим письмом, - пишет
Винсент
матери, - Вы увидите, что хотя я долгие годы прожил в Париже, в Лондоне и других
больших
городах, я по-прежнему более или менее похож на зюндертского крестьянина, хотя
бы,
например, на Тоона или на Пита Принца. Мне иногда кажется, что я чувствую и
думаю как
крестьянин, только крестьяне, - с горечью добавляет он, - приносят в этом мире
больше
пользы, чем я".
И вот он на портрете - крестьянин-живописец, мужик, человек от сохи в
беседе с
великими космическими силами, один на один с бездонной правдой жизни; Он
высвобождает
материю из плена поверхностной инертности, ломает успокоительную лживость прямой
линии,
под его рукой все начинает извиваться в конвульсиях: пашни, колосья, деревья и
камни;
возвращая всему сущему живой трепет и ритм изначального вращения, он обнажает
тайны
вселенских вихрей, неуловимого и неукротимого произрастания трав, бурного
движения
микро- и макрокосмов, неустанного порыва и становления природы. Вот он на
портрете, в
котором он вновь пытается разгадать загадку собственной души; на фоне бирюзовых
языков
пламени, извивающихся в каком-то судорожном демоническом движении, - вот он во
всем
своем убожестве и во всем своем величии .
Лицо в клочьях рыжеватой бороды выражает ужас, безумный страх и в то же
время
ожесточенную решимость. Это автопортрет человека, который побывал в аду, победил
ад и
вырвался из преисподней, но знает, что завтра, а может быть, даже еще сегодня
вечером, под
его ногами снова разверзнется бездна. Это человек, который сгорает в адском,
всепожирающем
огне, языки пламени лижут его лицо, отражающее зловещие отблески. Это смертельно
раненный, затравленный человек, но и в кольце пламени он не отрекается от самого
себя и
поднимает против враждебных сил гордый и беспощадный голос протеста. Его
пронизывающий взгляд суров и ужасающе неподвижен, губы упрямо сжаты,
изможденное,
осунувшееся лицо напряглось в ожесточенном усилии воли, и каждый мазок еще и еще
раз
свидетельствует о неумолимой, чудовищной борьбе, в которой уж нет ничего
человеческого.
Эта напряженная композиция, с ее строгой архитектоникой и монументальной
графичностью, в которой Винсент достиг высших пределов выразительности,
убедительно
свидетельствует о торжестве его творческой мощи, но тем мучительней подчеркивает
трагический контраст между существом во плоти и крови, терзаемым недугом,
изможденным и
растерянным, которое смотрит на нас с портрета, и великим художником, которым
этот
загнанный человек хочет оставаться вопреки всему. Этот портрет не просто картина
- это
деяние, драматическое самоутверждение - в нем чувствуется сила клятвы и мощь
вызова .
Винсент очень страдает от отсутствия моделей. "Ах, будь они у меня хоть
изредка ...
разве я так бы писал!" Но доктор Пейрон, который лишь пожимает плечами, глядя на
холсты
Винсента, отказался ему позировать. В лечебнице Сен-Поль повторяется та же
история, что и в
больнице в Арле, - окружающие смотрят с жалостью и недоумением на художника,
который с
неистовым пылом набрасывается на холст и создает картину за один час - "на всех
парах", как
выражается сын доктора Пейрона. Только настоятельница сестра Епифания испытывает
некоторое почтение к картинам Винсента, хотя они и удивляют ее плотностью
фактуры, за
которую она окрестила их "ласточкин помет" и "живописные помпоны". Сестра
Епифания
даже призналась другим монахиням, что хочет заказать Винсенту картину для их
трапезной. Но
сестры в один голос отговорили ее от этого намерения.
И все-таки Винсент нашел натурщика: старший надзиратель Трабю согласился
ему
позировать. Этот натурщик приводит Винсента в восторг. Трабю, рассказывает
Винсент,
"работал в богадельне в Марселе во время двух холерных эпидемий, он навидался
страданий и
смертей, и у него в лице есть выражение какой-то внутренней сосредоточенности".
Винсент
написал также портрет жены Трабю, которая сразу же расположила к себе художника,
сказав,
что считает его совершенно здоровым. Винсент подарил чете Трабю эти два
портрета, немедля
повторив их для Тео .
Пока Винсент еще лишен возможности выходить и работать на пленэре, он
копирует
гравюры с картин любимых им художников, в частности Делакруа и Милле. "Попробую
тебе
объяснить, чего я этим добиваюсь и почему считаю полезным их копировать, - пишет
он
Тео. - От нас, художников, требуют всегда собственной композиции и чтобы мы
непременно
были только композиторами. Допустим, что это верно, но ведь в музыке все
обстоит иначе, и
когда исполнитель играет Бетховена, он толкует его по-своему; в музыке, и в
особенности в
пении, истолкование имеет большое значение, и вовсе не обязательно, чтобы
только сам
композитор исполнял свои произведения. Ну вот и я, в особенности теперь, когда я
болен,
пытаюсь делать что-нибудь для собственного утешения и удовольствия. Я беру в
качестве
мотива гравюры Делакруа или Милле или гравюры с их картин, а потом импровизирую
цвет,
само собой не совсем по-своему, а исходя из воспоминаний об их картинах, но это
воспоминание, это смутное созвучие красок, настрой чувств, который я стараюсь
передать, -
это уже моя интерпретация. Очень многие не любят копировать, а другие любят, я
занялся этим
случайно, но считаю, что это полезно, а главное, зачастую утешает. И тогда кисть
ходит в моих
пальцах, как смычок по скрипке, и доставляет мне только удовольствие".
Ища в своем искусстве утешения, прибегая к нему, как к умиротворяющей,
меланхолической музыке, Винсент играет самому себе отрывки из произведений по
собственному выбору, интерпретируя их по-своему. Он делает копию с картины
Делакруа
"Пиета", усиливая ее патетику, подчеркивая формы и придавая цвету всю полноту
эмоциональной выразительности, - выброшенные вперед руки мученика Христа (у него
есть
некоторое портретное сходство с Винсентом) и руки молящей Девы, их лики, равно
склоненные
и скорбные, словно взывают к милосердию и спасению. Но в особенности привлекает
Винсента
Милле. Он снова копирует его серию "Полевых работ", которую копировал еще в
Боринаже, и
это возвращает его к воспоминаниям о том времени, когда он жил среди брабантских
крестьян,
о том времени, о котором он тоскует с каждым днем все больше.
Винсент сам поражается, насколько у него ясное сознание, уверенная рука, он
нарисовал
"без единой предварительной разметки "Пиету" Делакруа, хотя там есть эти четыре
вытянутые
вперед руки и кисти - движение и позы, далеко не такие уж удобные и простые"
Наконец в октябре Винсента вновь выпустили на свободу из его камеры. Стоит
великолепная осень: "Зеленое небо контрастирует с желтой, оранжевой, зеленой
растительностью, с клочками земли всех оттенков фиолетового и выжженной травой,
среди
которой кое-какие растения, вдруг ожившие от дождей, вновь зацвели маленькими
фиолетовыми, розовыми, синими, желтыми цветами..." И посреди этого великолепия
"гордые
и невозмутимые" сосны. Винсент намеревался всю эту осень писать только
виноградники. К
сожалению, время упущено. И он начинает писать оливковые деревья, которые
вызывают в нем
глубокое волнение. Он подчеркивает кривизну их очертаний, придавая ей особую
выразительность. "Оливковые деревья необычайно характерны, и я стараюсь это
передать. Они
серебряного цвета, иногда впадающего в синеву, иногда с зеленым оттенком, с
бронзой и
белеют на фоне земли желтого, розового, фиолетового или оранжевого цвета, вплоть
до цвета
тусклой красноватой охры. Это очень, очень трудная штука. Но мне интересно и к
тому же это
дает возможность работать золотом и серебром. Может, в один прекрасный день мне
удастся
выразить ими что-то свое, как подсолнухами я выразил это свое в желтом цвете".
Два-три раза в неделю Винсенту позволяют выходить. Ему хотелось бы, чтобы
его
выпускали почаще. Когда он рвется на прогулку, а ему почему-либо в этом
отказывают, он
нервно расхаживает по парку до самых ворот, бормоча себе под нос ругательства. В
дни, когда
он выходит, его сопровождает Трабю или другой надзиратель, по имени Пуле. Сторож
следует
по пятам за художником, пока тот не облюбует себе место по вкусу, иногда это
оливковая
роща, иногда овраг вроде так называемого "Перуле" (по-провансальски это означает
"Котел
дьявола") в полутора километрах от больницы. Тут Винсент ставит свой мольберт и
работает.
Когда наступает время возвращаться, надзирателю приходится несколько раз
окликать
Винсента - Винсент делает вид, будто не слышит, и только нехотя повинуется.
Наконец с
недовольным видом он складывает мольберт. Он почти не говорит, никогда не
смеется.
Кажется, даже не улыбается .
Вечером в общей гостиной Винсент изнывает от тоски. Наступает зима, холод,
серые
короткие дни. "Тоскливая перспектива". Теперь, когда почти вся листва опала,
окрестная
природа еще больше напоминает Винсенту северные края. "Я чувствую, - пишет он, -
что,
если вернусь на север, я увижу его зорче, чем прежде". Вспоминая Менье, копи
Боринажа,
Винсент твердит, что "надо спуститься в недра земли и там писать световые
эффекты". При
первой же возможности он хочет покинуть лечебницу, покинуть Прованс. На юге ему
больше
учиться нечему.
Религиозный характер его последних галлюцинаций внушил ему отвращение к
монахиням
и к самим камням старого монастыря, которым он приписывает решающее и роковое
влияние
на свое душевное состояние, поскольку он "очень чувствителен к тому, что его
окружает". "Я
еще раз повторяю тебе это. Я удивлен, что при моих современных взглядах, при
том, что я
горячо люблю Золя и Гонкуров, люблю искусство и глубоко его чувствую, у меня
приступы
проходят так, как могли бы проходить у человека суеверного, и мне являются
какие-то путаные
и жестокие религиозные видения, какие никогда не посещали меня на севере".
Винсент решил набраться терпения и подождать до рождества, ведь именно к
рождеству,
по его предположениям, может разразиться приступ, признаки которого он
настороженно
подстерегает. Но он решительно предупреждает Тео: "Если я вновь впаду в
религиозный
экстаз, никаких колебаний - я без всяких разговоров немедля уеду отсюда".
Винсент согласен на все, даже на то, чтобы его перевели в другую больницу,
лишь бы она
была "светская". Тео в Париже переговорил с Писарро, выставку которого он
собирается
устроить в своей галерее в феврале-марте будущего года. Сам Писарро не может
взять на себя
заботу о Винсенте, но он порекомендовал Тео врача из Овер-сюр-Уаз, рядом с
которым
Винсент мог бы временно поселиться. Это друг художников, доктор Гаше. Овер-сюрУаз
находится в каких-нибудь тридцати километрах от Парижа. Таким образом, Винсент
будет
жить очень близко от брата. Винсент сразу же принял предложение. "Поверь мне,
север
интересует меня как совершенно новая страна", - пишет он брату.
В последние дни у Винсента сразу две хорошие новости: во-первых,
брюссельская группа
Двадцати пригласила его принять участие в выставке, намеченной на начало
будущего года ;
во-вторых, в одной из голландских газет опубликована статья о живописи Винсента
за
подписью некоего Исааксона - первая печатная статья о Винсенте. Но можно ли
сказать, что
Винсента по-настоящему обрадовал этот отклик? Конечно, статья Исааксона была ему
приятна,
но в то же время она смутила художника. "Все, что он говорит обо мне, страшно
преувеличено", - сконфуженно уверяет Винсент. По мере того как состояние его
улучшается и
к нему возвращается способность хладнокровно рассуждать, его все больше гложет
мысль о
том, что брат израсходовал на него так много денег. И во имя чего? За зря.
Картины Винсента
даже не возмещают затраченных на них денег. Безумие - заниматься живописью.
Безумие -
со всех точек зрения! Тео написал ему, что Ио уже чувствует, как в ней шевелится
ребенок -
вот это "куда интереснее всех пейзажей". Тео действительно "по-настоящему
приобщился к
природе". Но что делать Винсенту? "В мои годы чертовски трудно начинать что-то
новое", - с
грустью признается он. Живопись все-таки остается единственным возможным для
него родом
деятельности. Если бы только состояние его здоровья было более устойчивым!
"Если,
продолжая работать, я буду пытаться продавать, выставлять, обменивать картины,
может, я
добьюсь какого-то успеха, чтобы быть тебе меньше в тягость, и это меня немного
подстегнет ...
Впрочем, что говорить, в моем положении не на что особенно рассчитывать,
спасибо, что пока
все остается хотя бы так, как есть".
В начале ноября Винсент снова получил разрешение съездить в Арль. Он хотел
повидать
кое-кого из друзей (в том числе, несомненно, и Рашель), купить краски и
расплатиться за
помещение, куда он перевез свои вещи. Винсент провел в Арле два дня, навестил
пастора Саля
и других своих знакомых. Он случайно узнал, что билет от Арля до Парижа стоит
"всего
двадцать пять франков", и ему вдруг страстно захотелось сесть в поезд и уехать в
Париж. Но он
одумался - его испугали расходы, и он благоразумно вернулся в Сен-Реми, со
страхом ожидая,
не повлечет ли за собой поездка в Арль такие же роковые последствия, что и
предыдущая -
новый приступ, и притом в самом скором времени.
Но ничего плохого не случилось. Винсент продолжает работать. Он опять пишет
полотно
за полотном. Каждое из них создается в лихорадочном темпе, поспешно закрепляет
то, что глаз
художника открыл в мгновенном постижении действительности. Когда же Винсент
вынужден
работать в мастерской, он пишет "более проработанное повторение" некоторых
картин.
Винсент прошел сквозь непроглядный, слепящий мрак безумия. Он чувствует в
себе
глухие предвестники нового катаклизма. В борьбе со временем, которую он ведет во
имя своего
творчества, он ощущает, воспринимает, как никогда, потрясающий динамизм мира,
зримые
границы которого он взорвал. С проникновением великого ясновидца созерцает он
этот вещный
мир, и его полотна передают отдаленный рокот недр Вселенной. Он из тех, кто
видит
"истеченье небывалых соков" . Довольно какого-нибудь свежевспаханного клочка
земли,
дерева, камня, любого ничтожного предмета, чтобы в Винсенте вспыхнуло творческое
озарение, чтобы снова, в который раз, был скреплен и выразился произведением
искусства его
"союз таинственный с основою вещей".
У Винсента, настороженно прислушивающегося к тому, что происходит в нем
самом, и
лишь отчасти доверяющего обманчивому спокойствию своего состояния ("я чувствую
себя
превосходно", твердит он в каждом письме к брату), этому затишью, чреватому
бурей,
намеренный разгул воображения в живописи вызвал бы только ужас и отвращение. Он
считал,
что лишь верность действительности поможет ему сохранить себя и свое творчество.
Взволнованная интонация его полотен говорит не о разнузданности фантазии, а о
полном
слиянии с душой Вселенной, которое все глубже погружает его в бездны реального
мира.
Работать надо так, "будто тачаешь сапоги", утверждал Винсент.
Гоген и Бернар, продолжавшие работать в своей прежней манере, которую
Винсент
называл "абстрактной", прислали ему наброски и фотографии своих последних
картин,
изображавших Христа в роще на горе Елеонской. "Какие-то фантазии и кошмары... в
которых
нет ничего наблюденного" - так воспринял эти работы Винсент. "Нечего сказать,
подходящий
они выбрали момент, чтобы ждать от меня похвал композиции моего друга Гогена, -
негодует
Винсент, - а мой приятель Бернар, наверно, в жизни не видывал оливкового
дерева". Винсент
возмущен этими картинами - арльские дни миновали безвозвратно! - и, стремясь
утвердить
свою любовь к правде жизни, пишет большой холст "Сбор оливок", которым как бы
подводит
величавый итог своей серии оливковых деревьев.
Важна не фантазия, а мысль, убеждает Винсент Бернара и Гогена. Бернар
работает над
"Поклонением волхвов" и другими религиозными сюжетами. Вздор! "На мой взгляд,
это
вредные штуки, потому что я обожаю правду", - твердит Винсент. Живя в Арле рядом
с
Гогеном. Винсент тоже пытался работать в "абстрактном духе". "Но поверь, мой
дорогой, это
заколдованный круг. Глядь - и ты уперся в стенку".
"Чтобы создать горестное настроение, вовсе не обязательно прибегать прямо к
историческому Гефсиманскому саду, а чтобы передать мотив утешительный и нежный,
нет
нужды изображать персонажей Нагорной Проповеди". Нужны примеры? Пожалуйста. Вот
хотя
бы полотно, которое он, Винсент, только что закончил, - вид больничного парка.
Винсент
описывает картину со сдержанным волнением, беспощадно отдавая себе отчет в том,
что он
хотел выразить своим пейзажем и что в нем так глубоко созвучно его душе.
"Справа - серая терраса, часть дома. Несколько кустов отцветших роз; слева
- часть
парка - красная охра, - выжженный солнцем участок земли, усыпанный опавшей
хвоей. Эта
опушка парка засажена громадными соснами, их стволы и ветви цвета красной охры,
в зеленой
листве тоскливый оттенок черного. Высокие деревья выделяются на фоне вечернего
неба, оно
желтое в лиловых бороздах, наверху желтый переходит в розовый, переходит в
зеленый. Стена,
тоже цвета красной охры, заслоняет горизонт, над нею высится только холм -
лиловый с
желтой охрой. Самое первое дерево - громадный ствол, но он разбит молнией и
спилен.
Впрочем, одна из его боковых ветвей поднимается высоко вверх и ниспадает лавиной
темно-зеленой хвои. Этот гигант, мрачный, точно поверженный гордец, если видеть
в нем
живой характер, контрастирует с бледной улыбкой последней розы, которая увядает
перед ним
на кустах. Под деревьями - пустые каменные скамьи, темный самшит, небо - оно
желтое -
отражается в луже, оставшейся после дождя. Луч солнца, последний его отблеск,
доводит
темную охру до оранжевого цвета. Между стволами там и сям бродят черные фигуры.
Ты сам
поймешь, что это сочетание красной охры, зеленого, который омрачен серым, черные
линии,
подчеркивающие контуры, отчасти передают чувство тоски, которой часто страдают
многие из
моих "товарищей по несчастью" и которую называют "красно-черной меланхолией". К
тому же
мотив огромного дерева, пораженного молнией, и болезненная зеленовато-розовая
улыбка
последнего осеннего цветка подкрепляют это впечатление". Сраженное молнией
дерево -
поверженный гордец, перекликается с деревом, исхлестанным ветром, которое
Винсент
написал за шесть лет до этого в Гааге. Тогда Винсент давал себе срок от шести до
десяти лет
(он полагал, что дольше не протянет, так как вовсе не собирался себя щадить),
чтобы
осуществить свои творческие замыслы, которые считал целью жизни. Прошло шесть
лет, и вот
перед разбитым молнией гигантом цветет последняя осенняя роза, улыбаясь ему
своей
болезненной улыбкой.
Пришла зима. Холодно. Дует мистраль. Мрачные мысли одолевают Винсента. К
постоянной тревоге о том, что он понапрасну растрачивает деньги Тео,
примешиваются
застарелые укоры совести, разъедающие его душу. "Вряд ли мне удастся когданибудь
искупить мои прежние грехи... - пишет он матери. - Вы с отцом сделали для меня
даже
больше, чем для остальных детей, если только это возможно; вы сделали для меня
очень, очень
много, а характер у меня, судя по всему, был не из легких..." Работать и снова
работать - вот
его "единственный шанс". "Каким бы утешением было для меня, если бы я мог когданибудь
доказать, что из-за меня семья не стала беднее", - признается он.
Винсент пытается приспособиться к холоду; несмотря на иней и туман,
продолжает
работать под открытым небом, "каждое утро вставая на вахту". Закончив цикл
оливковых
деревьев, он хочет приняться за кипарисы и горы. "Я полагаю, что это должно
стать главным из
всего того, что я сделал в Провансе, и тогда в любую удобную минуту можно будет
положить
конец здешнему пребыванию". Винсент пишет рабочих, которые мостят двор под
платанами в
Сен-Реми и в последний раз переписывает огороженный участок поля, который он
видит из
своего окна - трагическую проекцию собственного замкнутого внутреннего мира,
хотя пейзаж
ему самому представляется спокойным и умиротворяющим.
Природа вызывает в Винсенте такой глубокий отклик - по его собственным
словам, она
доводит его "до обморочного состояния", - что только возможность писать приносит
ему
некоторое облегчение. То, что он видит, настолько потрясает его душу, настолько
взбудораживает его, что ему просто необходимо вступать в неистовое единоборство
с холстом,
чтобы дать себе разрядку. Переполняющие его чувства находят выход в живописи.
Закончив
картину, Винсент на время успокаивается. И хотя все его холсты носят на себе
отпечаток
необузданной страсти, которая в них вложена, сам Винсент видит в них прежде
всего
безмятежную ясность.
Быть может, Винсент и не ошибался, считая работу лучшим "громоотводом"
против
болезни. Работа как бы помогала рассасывать "сгустки" его эмоций. Весьма
возможно, что,
если бы не работа, душевные бури Винсента, которые отражали бури внешнего мира,
так и
остались бы просто хаосом. Но властная воля художника подчиняла себе эти вихри,
придавала
смятению ритм и внутреннюю согласованность. Однако работа, помогая Винсенту
одолеть
болезнь, своим неистовством подготавливала новые приступы. Если бы Винсент не
писал, он,
вероятно, погубил бы себя. Но, занимаясь живописью, он все равно шел к гибели.
Как долго
можно примирять эти противоречия? Работа, принося Винсенту временное облегчение,
в то же
время обостряла его впечатлительность, нагнетала эмоциональное напряжение. Он
снова искал
спасения в работе, еще более напряженной. В этом безысходном круговороте с
каждым днем
росла творческая энергия художника, рождаемая противоборствующими силами, но
одновременно сужался и без того узкий тупик, в который углублялся художник,
летевший
навстречу своей судьбе - к неизбежной трагической развязке.
К рождеству, как Винсент и предвидел, его настиг приступ - вернее, два
коротких
приступа, продолжавшихся всего неделю. Однажды ночью Винсент встал, чтобы из
окна
полюбоваться падающим снегом. "Никогда в жизни, - писал он, - природа не
казалась мне
такой трогательной и исполненной такого чувства". Едва оправившись после
приступа,
Винсент взялся за работу. "Главное для меня - не терять времени" Поскольку
рождественский
приступ оказался значительно короче прошлогоднего, он едва ли не успокоил
Винсента. "Ну
что ж, будем по возможности продолжать работу, как ни в чем не бывало", - пишет
он в
январе. Ни за что на свете он не хочет жить, как другие пациенты больницы. Его
цель -
окончить "начатую здесь работу" и уехать. В конце февраля Винсент намерен
отправиться в
Арль, чтобы проверить, "в силах ли он выдержать путешествие в Париж". Кто-то из
местных
служащих рассказал ему о лечебнице в Мондеверге в Воклюзе, где содержание будто
бы стоит
всего двадцать два су в день и больные заняты полевыми работами. Вот такая
лечебница была
бы по душе Винсенту.
Пастор Саль, встревоженный письмом Тео, приехал навестить Винсента. Хотя
Винсент
был смущен, что невольно причинил беспокойство пастору, его очень обрадовала
встреча с
Салем. В знак благодарности он подарил пастору картину "Розовые и красные герани
на
совершенно черном фоне" . Кроме того, он послал два холста Рулену и отправил
длинное
сердечное письмо чете Жину; мадам Жину, которая была настолько внимательна, что
не забыла
прислать Винсенту к рождеству посылочку с оливками, тоже перенесла приступ
душевной
болезни. Самое дорогое, что есть у Винсента в Провансе, - это его друзья. Всетаки
ему будет
нелегко покинуть эти края.
Первого февраля Тео сообщил Винсенту, что Ио произвела на свет сына. На
улице весна,
вся природа ликует, зацветают фруктовые сады. Винсент на свой лад решает
отметить
радостное семейное событие - он пишет "огромные ветви цветущего миндаля на фоне
синего
неба". Его огорчает только, что Ио и Тео по-прежнему во что бы то ни стало хотят
назвать
новорожденного в честь Винсента - Винсент Биллем. "Я предпочел бы, чтобы малышу
дали
имена батюшки, о котором я часто вспоминаю в эти дни", - признается Винсент
матери.
В эти же дни Винсент получил от Тео последний номер "Меркюр де Франс". Вот
так
неожиданность! В нем оказалась большая статья художественного критика Альбера
Орье,
который в модном декадентском стиле, изобилующем неологизмами, инверсиями и
громкими
эпитетами, прославлял живопись Винсента, "его странные, насыщенные, горячечные
творения", "его глубокую, почти детскую искренность". Впервые о работах Винсента
Альбер
Орье узнал от Эмиля Бернара. Критик видел полотна Винсента на выставке в Салоне
Независимых, в лавчонке папаши Танги и у Тео.
Винсент прочел статью Орье с изумлением. "Для всего творчества этого
художника, -
писал Орье, - характерна чрезмерность, чрезмерность во всем: в силе, в
нервности, в мощной
выразительности. В том, как он безапелляционно утверждает характер вещей, в
упрощении
форм, зачастую чрезвычайно смелом, в дерзостной попытке в упор взглянуть на
солнце, в
бурном неистовстве его рисунка и цвета, во всем, вплоть до мельчайших
особенностей его
техники, чувствуется великан, мужественный, дерзновенный, очень часто грубый, а
иногда
бесхитростно деликатный". Винсент Ван Гог - "этот могучий, неподдельный и
чистокровный
художник, с грубыми руками титана, с нервами истерической женщины и душой
ясновидца, -
совершенно самобытен и стоит особняком в жалком искусстве наше
...Закладка в соц.сетях
