Жанр: Мемуары
Грач - птица весенняя
...он стал читать дальше, как будто ничего особенного
не произошло:
- "...бежал за границу. Примкнул немедленно по прибытии к "Союзу русских с.-д." и являлся
представителем означенного "Союза" в Цюрихе. Затем Бауман принял участие в происходившем 5/18 апреля
1900 года в Женеве частном съезде с.-д. Из последующих агентурных сведений устанавливается, что Бауман
примкнул к вновь образовавшейся революционной организации "Искра" и стал работать в типографии
означенной группы в качестве наборщика. Кроме того, на него, как серьезного деятеля и практического
человека..." - Новицкий выгнул многозначительно брови,- "...было возложено распределение "Искры"
между всеми выдающимися центрами Германии, а также водворение искровских транспортов в империю. В
декабре 1901 года означенный Бауман выехал в Россию..."
Бауман перебил насмешливо:
- В декабре, вы полагаете?..
- А когда? - поспешно спросил генерал и обмакнул перо в чернильнице.- Будьте любезны, я сейчас
исправлю. И вообще, продолжим, с вашего разрешения, примечательный ваш формулярчик... Что изволили
делать после прибытия к нам из-за рубежа?
Бауман вытянулся в кресле и закрыл глаза. Новицкий выждал.
- Из имеющихся в деле следственных материалов явствует, что общительностью вы не отличаетесь,-
процедил он сквозь зубы, досадливо перелистывая подшитые к делу бумаги. - "От показаний отказался". "На
вопросы отвечать не пожелал". Невеселые протокольчики, правду надо сказать!.. В Уфе и Воронеже больше в
карцере изволили сидеть. Как-с?.. Напрасные штучки, господин Бауман. Все равно нам все известно.
Бауман повертел рукой, как будто он крутил ручку шарманки:
- Всегда, на всех допросах все тот же вальс: "Все известно". Скучно, генерал. Придумали бы чтонибудь
новенькое.
Генерал побагровел:
- Не верите? Сможете убедиться. Вот хотя бы... один документик...- Он снова раскрыл дело и
зачитал:-"При наблюдении за шифрованной перепиской членов организации "Искра" было обращено
внимание, что корреспонденты особой конспирацией обставляют деятельность двух, наиболее серьезных лиц,
которых называли лишь кличками Аким и Грач. Означенные указания, в связи с имеющимися сведениями
заграничной агентуры, что эмигранты опасались обнаружения полицией пребывания Баумана в России, так как,
по мнению их, арест его...- генерал усмехнулся самодовольно,- явится трудно вознаградимой потерей для
революционного дела, дают основание предположить, что Бауман носил кличку Аким или Грач..."-Он сделал
паузу.- Ну-с! Мы кое-что знаем? Как-с? А на суде убедитесь, что мы знаем именно всё. В показаниях ваших
мы и не нуждаемся. Я уже закончил следствие. Я! Потому что государю императору...- Новицкий торопливо
провел пальцем по борту кителя, проверяя, все ли пуговицы застегнуты, как подобает при произнесении
священного царского титула,- ...государю императору благоугодно было доверить ведение дела "Искры" мне
- генералу Новицкому. Извольте знать, если это не было вам известно.
Он вставил в рот окурок сигары и затянулся. Окурок дернулся, но не дал дыма. Потух опять. Генерал
не умел курить сигары.
- И, смею заверить, я высочайшее доверие оправдал. Не скрою: в копеечку влетел розыск по делу
"Искры". Сто тысяч золотом стоило. Зато - под гребенку-с! - Он постриг пальцами в воздухе, как
ножницами, и захохотал, запрокинув голову: - Зато - вся затея вашего Ленина насмарку-с! Трон, дворянство,
купечество - всё к черту-с? "Пролетарии всех стран, соединяйтесь!"?.. Нет, атанде-с!
Он стукнул кулаком и выпрямился:
- Изволите сами убедиться. Крепко-с, господин Бауман, будьте уверены! Разве я стал бы вам
секретные бумажки департаментские читать, если бы не знал наверняка, что вам и вашим - крышка!
Бубновый туз на спину! Каторга! Света вам не видать. Ни вам, ни вашим. Сколько агентов "Искры" послал
Ленин в Россию разжигать революцию? Одиннадцать? Сколько у меня сидит под замком? Одиннадцать!
Генеральская ладонь торжествующе хлопнула по столу. Бауман осведомился хладнокровно:
- Где сидят?
Веки генерала дрогнули растерянно от неожиданного вопроса. Он пробормотал, недоуменно оглянув
Баумана:
- То есть, как "где"? За решеткой, само собой. В тюремном замке на Лукьяновке.
Грач встал, небрежным толчком ноги откатив кресло, отошел к двери, распахнул и приказал
ринувшимся навстречу ему жандармам:
- Карету! В Лукьяновскую!
Глава ХХVII
НОВОСЕЛЬЕ
Первый, наружный створ двойных, широкой и низкой каменной аркой разделенных железных ворот
приоткрылся, взвизгнув на ржавых петлях.
Капитан, в погонах тюремного ведомства на грязном, затрепанном кителе, с шашкою через плечо,
встретил нового заключенного на пороге конторы, под аркою вправо, в толще стены между двумя воротами.
Он просмотрел помутнелым, нетрезвым глазом поданный ему конвойным жандармом ордер, кивнул
благодушно и дохнул на Баумана откровенно острым водочным перегаром:
- С благополучным прибытием! В Воронеже зимовали? В Уфе?.. Эк вас загнало! Мерзли небось?
Паршивая там тюрьма. Я полгода служил - ну сил человеческих нет, пакость... Зато у нас отдохнете, как на
даче: у нас - благодать. Погодка-то стоит, а?.. Моргунцов, отведи их во двор, к политическим. Узелочек здесь
пока оставьте... пока они вам камеру назначат.- И на удивленный баумановский взгляд закивал, затряс
головой: - У нас, изволите видеть, такой порядок: камеры сами политические распределяют - кого в
одиночку, кого в общую. Во избежание недоразумений. Каждому, конечно, лестно бы в одиночную - там
всего по-двое помещаем, а в общих народу как сельдей в бочке, не в обиду будь сказано. Такое переполнение,
что и не сказать. А одиночных всего у нас сорок восемь. Ежели на два помножить...
Он задумался было, прикидывая, но быстро отказался от умножения и продолжал:
- Сейчас еще чуть-чуть полегчало, а после первого мая что было! Полгорода, ей-богу, забрали...
Толпами вели, честное слово офицера! Конечно, мальчишки больше. С ними особо разбираться нечего:
подержали месяц-два - отпустили. Однако и сейчас без малого треть уголовных камер под политическими.
Уголовных потеснить пришлось - политическим у нас, как известно, в тюрьме первое место.
Моргунцов, надзиратель, тронул Баумана за локоть:
- Пойдемте! - и, едва отойдя два шага, добавил:- Их, когда выпьют, не переслушаешь - до вечера
самого будут говорить.
Бауман спросил лукаво:
- А когда не выпивши?
Надзиратель засмеялся, открывая калитку во вторых, внутренних воротах:
- А не выпивши они никогда не бывают. Вы что это без вещей, с узелком одним?
Бауман рассмеялся в свою очередь:
- Так уж, налегке взяли. С тех пор хозяйством обзавестись еще не успел... К слову сказать: это что ж
было за начальство? - Он кивнул назад, к воротам.
- Господин Сулима, начальник политического корпуса. Сюда пожалуйте! Вот тут, коридорчиком
насквозь - прямо на дворик. Там всех увидите: у нас свободно. Правильно господин капитан сказал: как на
даче.
Бауман оглянул надзирателя не вполне доверчиво:
- Как на даче? А охранное? Новицкий как же?
Надзиратель хихикнул:
- Тюрьма не в их же ведении. Это раньше было, а нынче тюрьма по министерству юстиции: другое, я
говорю, ведомство. Новицкий прямого касательства не имеет. А то бы...
Он даже засвистел, чего, конечно, никак не полагается по тюремной инструкции. Так или иначе, уж
здесь, на пороге, было совершенно ясно, что Лукьяновская тюрьма, выражаясь на специальном тюремном
жаргоне, "отбитая": внутренний распорядок в ней для "политиков" - свободный.
Проходя по коридору (двери, двери: ванная, карцер, цейхгауз), Бауман твердо убедился в этом.
Прибитый гвоздиками, висел на стене лист белой бумаги, на котором каллиграфически было выведено:
2 августа, в шесть часов,
во второй клетке состоится обсуждение брошюры т. Н. ЛЕНИНА "ЧТО ДЕЛАТЬ?"
Товарищи, не ознакомившиеся с этой брошюрой, могут получить ее для прочтения у старосты
политического корпуса т. Мариана Гурского.
Гурского? Искровца? Ну, если Гурский за старосту здесь,- дальше, прямо сказать, идти некуда.
"Ленин!.. - Бауман еще раз взглянул на повестку.- "Что делать?" Замечательно!.."
Надзиратель толкнул дверь. Дворик, похожий на коридор, узенький. В том конце - снова дверца. За
нею открылся двор. И первое, что метнулось в глаза,- вороненый ствол берданки в руках караульного
надзирателя, одиноко и сонливо стоявшего под "грибом" - круглым, железом крытым навесом на стойкеножке.
Кругом - кучками, парами, в одиночку-люди, люди, люди.
- Постойте минуточку,- озабоченно сказал надзиратель,- я сейчас старосту разыщу... У нас, видите,
двор на клетки поделен, для удобства публики, чтоб выбор был для знакомства, кому с кем гулять приятнее. По
летнему времени заключенные весь день во дворе, камеры не запираем. Обычно господин Гурский во второй
клетке, в городки играет.
В городки где-то играли действительно. Сквозь гул разговоров, растекавшийся по плацу, прорывался
характерный стук палок: о чурку - звонкий, глухой - о землю.
Надзиратель пошел. Грач не стал дожидаться на месте; он двинулся следом, осматриваясь, осваивая
окрестность. Три каменные стены: одна, "жилая", - здания политического корпуса; из-за другой
многоголосый шум, хохот и выкрики; поскольку выкрики шли на блатном жаргоне, с уверенностью можно
было сказать, что там - уголовники; за третьей, высокой стеной - аршин шесть высотой - синело небо: за
нею, стало быть, воля. Отступя от "гриба", шла поперек двора, параллельно стене корпуса, каменная стенка,
рассекавшая двор для "политиков" на две части, на два достаточно узких загона, - это и были, очевидно,
"клетки". Из-под "гриба" часовой мог наблюдать за обеими... Бауман нагнал надзирателя. Справа и слева его
оглядывали незнакомые глаза. Долетели обрывки разговоров:
- ...сначала выработать организацию, способную объединить все подлинно революционные силы, а
потом уже звать к атаке.
- Опять Ленин?
Бауман оглянулся: нет, обоих не знает.
А еще через шаг - спорящая азартно кучка:
- Вас послушать, рабочедельцев, так и партии никакой не надо, одних профсоюзов достаточно... Так
говорить - рабочих с головой выдавать буржуазии.
- Выдавать?.. Если б мы выдавали, не сидели бы за решеткой с вами вместе. Буржуазия нас на руках
бы носила.
- И будет, и будет. Просто еще она вас сквозь вашу словесность как следует не расчухала. А
расчухает, кто вы такие, не только что выпустят - на руках вынесут. Министрами у них будете.
Надзиратель, ухмыляясь, оглянулся на Грача:
- Целые дни эдак спорят. А о чем? Никому не известно. Слушаешь, слушаешь - нипочем не понять...
Ну вот и господин староста.
В самом деле: присматриваясь еще издалека, щурясь, почесывая черную круглую свою бороду,
подходил Гурский. Мариан Гурский. Искровец. Товарищ.
- День добрый!
ГЕНЕРАЛЬНАЯ РЕПЕТИЦИЯ
Гурский вежливо ответил на приветствие. Вежливо, но официально. Он ничем не показал, что знает
вновь приведенного. Так и следовало, конечно, потому что откуда ему знать, кто именно стоит перед ним:
Петров, Иванов, Васильев, Курилов, Мейзе или еще кто; по какому паспорту, по какому делу, где и как взят
Грач. Бауман поспешил поэтому разъяснить положение:
- Личность установлена, к сожалению.
Строгие морщины на лбу Мариана разгладились.
- Здорово! Словили-таки, окаянные! - Обернулся назад, крикнул: - Товарищи, Бауман!
Окружили. Кто-то обнял. Кто-то крепко, дружески хлопнул по спине.
- Ба-ба-ба! "Знакомые всё лица!" И Литвинов здесь? Я, признаться, подумал, что этот дурак
Новицкий хвастает. А и в самом деле - российские искровцы чуть не все здесь.
- "Сто тысяч стоило... По всей России ловили!"- Литвинов, закрыв глаза, передразнил Новицкого.-
Одиннадцать персон.
Он кивнул курчавой головой на высокую стену, испещренную сплошь росчерками фамилий. Как
известно, заключенный обязательно оставляет автографы в тюрьме-всюду, где это возможно. Фамилий было
сотни, если не тысячи. У Баумана зарябило в глазах.
- Не туда смотришь... выше!
Бауман поднял голову. Высоко-высоко, над волнистой закраиной росчерковых завитушек, кривых и
разлапых букв, на чистой белой поверхности, куда не дотянуться руке человека, даже если его подсадить на
плечи, крупными буквами были выведены фамилии искровцев...
Бобровский сунул в руку Баумана крупную палочку рисовального угля:
- Расписывайся, новоприбывший!
Бауман мерил глазами стену, соображая.
- Как вы умудрились?
- Не понимаешь? Эх, ты! А еще искровец...
Бауман присмотрелся еще. Никаких приступок и выемок, совершенно гладким отвесом поднимается
стена. Поверху - косым наклоном - ржавая, когда-то красной краской покрашенная железная оковка стены.
- Не морочьте мне голову! Откуда вы достали лестницу?
Искровцы расхохотались дружно:
- Ишь чего захотел! Лестницу!.. Через стену лазить? Действительно, так тебе и дадут! Нет, ты своими
собственными средствами умудрись... Не можешь? Ну, тогда закрой глаза.
Бауман послушно опустил веки.
- Сильвин! На стражу!
Гурский хлопнул в ладоши. Сильвин поспешно пошел к концу клетки, выводившему на общий двор.
На углу он остановился и растопырил руки:
- Можно.
Трое искровцев мгновенно стали под стеною, в затылок друг другу; двое задних положили руки на
плечи стоящим впереди; на вытянутые эти руки подсадили, верхом еще двух, и опять задний положил руки на
плечи переднему. Бобровский подтолкнул Баумана:
- Ну, раджа, открой глаза, слона тебе привели. Возносись!
Он подсалил его под локоть. Не без напряжения взбросил Бауман гибкое свое тело на руки верхней
пары: сказались все-таки тюремное сидение, гоньба по этапам - из Задонска в Вятскую губернию, оттуда в
Уфу, Воронеж... Обязательно надо будет здесь, в Лукьяновке, опять налечь на гимнастику.
Со спины "слона" совсем недалеким казался железом скованный гребень стены. Если чуть-чуть еще
вытянуться, можно, безусловно, закинуть...
Он приподнялся, примериваясь, даже сделал движение, словно занося крюк на веревке. Снизу
крикнули строго и предостерегающе:
- Грач, не дури!..
Но Бауман продолжал смотреть вверх усмехаясь. К чему суматоха? Сильвин спокойно стоит на посту,
опасности никакой, кругом все свои.
- Сбросим!
Шестиногий "слон" в самом деле заколебался, пришлось придержаться за стену.
- Расписывайся, тебе говорят. И долой!
- Ладно.
Бауман нагнулся к стене, приписал в конец искровской строки, ломая уголь:
Бауман
и сверху, над строем имен, начертил крутыми и крупными литерами:
ИСКРОВЦЫ
Мальцман крикнул снизу:
- Бросьте! Мы ж не подтверждали на допросах принадлежности к "Искре"... Это же признание!
Бауман свесил, смеясь, голову вниз:
- Ничего! Теперь можно!
- Почему?
Подведя под все фамилии жирную черту - в знак, что список закончен,- Бауман повернулся к стене
и подрисовал снизу, под списком, решительным почерком:
Бежали . . . . . . . . . . . . 1902 года.
- Грач! Сумасшедший! Стирай! Живо!..
Бауман секунду еще полюбовался своей работой, наклонив набок, совсем по-грачьи, голову. Затем стер
рукавом первую и последнюю строчки и соскользнул на землю, чуть не сорвав за собой следом Гальперина с
верхнего яруса. И, сразу стаз серьезным, деловито обратился к Литвинову:
- Когда бежим?..
Он не успел договорить. Рядом стоявший Басовский неожиданным, быстрым и ловким движением
зажал ему рот платком, голову опутало наброшенное вмиг тяжелое одеяло: кто-то схватил в обхват и повалил
после секундной борьбы крутой подножкой; крепкие руки прижали к земле, вкруг ног закрутилась еще какая-то
ткань...
Бауман лежал ничком, задыхаясь от неожиданности, волнения и обиды, спеленутый туго, зажатый
клещами рук, и чей-то голос, смешливый, над самой головой пел, нежно прижимая к земле его плечи:
Спи, младенец мои прекрасный,
Баюшки-баю...
Клещи разомкнулись. Бауман медленно поднялся, разматывая вязавшие его одеяла. Он был темен.
Шутки шутками, а все же...
Басовский озабоченно сказал Бобровскому:
- Ты опять не так! Обязательно надо сначала в поджилки ударить, тогда и набрасывать. Когда
подогнется, понимаешь... А то видал: Грач никак не мог ожидать, а все же...
Свист-легкий-донесся с угла. Все обернули головы в ту сторону, к Сильвину, и Бауман увидел
становящуюся под "гриб" рослую фигуру часового с берданкой. Литвинов подмигнул чуть заметно, и Бауман
понял. Секундная глупая обида рассеялась. Он спросил тихо, улыбнувшись всегдашней своей мягкой улыбкой:
- Генеральная репетиция?
ПРЕДВАРИТЕЛЬНЫЙ РАЗГОВОР
Вечером в честь прибытия Грача был дан бал. Такая установилась в Лукьяновской тюрьме, в
политическом корпусе, традиция: в честь каждого вновь прибывшего - бал.
Это разъяснил Бауману не кто другой, как сам капитан Сулима, обходя после обеденного отдыха
камеры.
- Попеть, поплясать, знаете, никому не препятствую, хотя бы и вопреки инструкции. Его величество
император Петр Великий изволил говорить: "По нужде и уставу перемена бывает". Согласно оному
императорскому решению действую-с. Полагаю: ар-рестанту... виноват, заключенному должно так в тюрьме
житься, чтобы никаких жалоб. У меня так дело и поставлено. И вам приятно и нам... Кому убыток, что
заключенные после вечерней поверки еще два-три часика погуляют? Или что камеры не запираем? Передачу не
ограничиваем: пуд котлет пришлют - мы и пуд передадим. Винца? - Он прижмурился, вздохнул глубоко и
сладко, и запах водки стал слышнее в камере.- Сделайте одолжение! Зато с гордостью скажу: арестованные
уважают, а высшее начальство в пример ставит. По тюрьмам - где голодовка, где другой какой скандал, а у
нас в Лукьяновхе - мир и тишина-с...- На последнем слове он споткнулся и засмеялся.- Насчет тишины,
впрочем, нельзя сказать, чтобы очень. Даже наоборот: придумали при танце в жестяные банки бить! Такой,
честное слово, звон - стреляй, слышно не будет.
- А вы разве собираетесь стрелять? - рассмеялся Бауман.
Капитан вытаращил белесые и мутные свои глаза:
- Нет, зачем?.. Я так, к слову.
Он посумрачнел, точно вспомнив что-то, и ушел, сердито прикрыв, даже прихлопнув дверь одиночки.
Баумана поместили "почетно" - в одиночку с Бобровским вместе.
Бауман удивленно глянул капитану вслед:
- Чего он?
Бобровский потрогал пальцем лоб:
- У него ж не все дома: допился. Видел, как у него руки трясутся? Поэтому приходится поторопиться
с... эвакуацией. Свободой мы здесь пользуемся действительно всем российским царским тюрьмам на зависть:
камеры не запираются, передача каждый день, неограниченная. Крохмаль заграничные газеты нелегальные
получает.
- Неужели и вино передают?
Бобровский засмеялся:
- Вино? Нет. Ром и коньяк. По таксе: одна бутылка нам, одна - ему, Сулиме. Ты думаешь, он
бескорыстно, так сказать, служит у нас "на посылках", как ворчит старший надзиратель корпуса?.. Ты его,
кстати, остерегайся: безусловный гад... Сулима от каждой передачи питается... отчего ему и не мирволить нам!
Но с такими типами можно в любую минуту ждать поворота на сто восемьдесят градусов: сегодня-все
распущено, а завтра-так завинтит тюрьму, что и не дохнешь.
Бауман кивнул:
- Что ж, чем скорее, тем лучше. За чем задержка?
Бобровский подсел ближе и еще больше понизил голос:
- С нашей стороны - все готово. Бежать будем через стену, из задней клетки. Как - ты уже сам
сообразил: со "слона" закинем якорек-кошку на гребень; лестницу приготовить есть из чего. Со стены
спустимся на веревке: "невесты" каждую передачу доставляют пеньки понемножку. Из нее Литвинов и другие
вьют веревку в цейхгаузе. Литвинов ведь цейхгаузом заведует. Запрутся там, будто для проверки, и вьют.
- Так что - и на стену и со стены?..
Бобровский кивнул:
- Да. А за стену - только выбраться. Там буераки, бурьян, овраги - черт знает что: пустырь.
- А караулы?.. Разве караула или дозоров нет?
- В том-то все и дело, что караулы снимают в восемь вечера, то есть после вечерней поверки, когда
все должны быть в камерах, под замком. Сулима же скрывает, понятное дело, что мы у него гуляем после часа
поверки... до одиннадцати... до полной темноты, словом. Понял?
- Чистое дело! - с восторгом сказал Бауман.- Taк в чем же, в конце концов, дело?
- В двух пунктах зацепка,- нахмурился Бобровский.- Во-первых, денег нет. Ведь бежать - мало,
надо сейчас же разъехаться. А нас одиннадцать человек. Ну хоть по две сотни на человека надо бы. Да расходы
на побег... Меньше как двумя, двумя с половиною тысячами не обойтись. А откуда возьмешь такую уйму?
- Деньги - дело все-таки, в конце концов, наживное, - сказал Бауман, разваливаясь на койке. После
долгих скитаний он чувствовал себя здесь, среди своих, уютно и радостно, как будто вернулся домой.- Когда
выскочим, легче будет достать. Сейчас-то деньги есть хоть какие-нибудь?
- "Невесты" передали,- усмехнулся Бобровский.- По сотне на брата.
- По сотне! - воскликнул Грач и даже привстал от негодования. - И вы еще колеблетесь!
- Во-первых, не кричи! - оборвал Бобровский. - У тюремщиков здешних хоть и ослиные, а все-таки
уши. Па сто рублей далеко не уедешь. А в этом деле, сам понимаешь, главное, самое главное - необходимо,
чтоб дело прошло чисто, без малейшего провала. Политический эффект будет полным только в том случае,
если никого не поймают, если мы сорвем им искровский процесс полностью. Ты представляешь себе, какой
будет гром! Массовый побег, какого в истории тюрем российских никогда еще не было.
Бауман сделал гримасу:
- Признаться, условия для побега не так уж трудны: при таком режиме не одиннадцать человек - вся
политическая тюрьма может уйти. Я боюсь поэтому, что впечатление будет не такое громоподобное, как нужно
б.
- Будет! - уверенно кивнул Бобровский.- Что, ты думаешь, они сознаются, что у них такой был
допущен режим? Ого! Когда мы с тобой прочитаем рапорты здешнего начальства о побеге, мы за животики
будем держаться - такого они накрутят. Я не я буду, если не окажется, что мы вырвались после отчаянной
борьбы против охраны и в итоге необычной какой-нибудь хитрости. Не удивлюсь даже, если они подстрелят
кого-нибудь из своих специально затем, чтобы свалить на нас...
- Кар-ра-ул! - донесся из коридора отчаянный крик.
- Мальцман! - опознал голос Бауман.
Он сорвался с койки прыжком. Бобровский перехватил его за руку. Крик повторился, еще отчаянней:
- Кар-ра-ул!..
Бобровский, придерживая за руку Баумана, открыл дверь. Посреди пустого коридора стоял Мальцман
и кричал благим матом.
- Никто не идет, ты видишь,- с удовольствием удостоверил, отпуская Баумана, Бобровский.-
Соображаешь? Мы специально тренируем стражу такими фальшивыми тревогами. Сначала на крик вся тюрьма
сбегалась, до начальника включительно, а теперь хоть полсуток кричи - никто не шелохнется, даже дежурный
по коридору надзиратель. И если кто-нибудь подымет вопль, когда мы будем в клетке у себя, на стенке,
заниматься гимнастикой, он может надсаживаться, сколько будет угодно.
Бауман вернулся в камеру и лег опять.
- Я вижу, дело у вас действительно на мази. С деньгами - ерунда! Хватит по сотне... Да, а второй
пункт - почему задержка? Ты так и не сказал.
- Второй сложней,- вздохнул Бобровский, присаживаясь снова на койку.- Кошки нет.
- Вот это посерьезней,- нахмурился Бауман.- Без кошки ничего не выйдет.
- Заказали мы ее давно. Связь с волей у нас ежедневная. Надо сказать, у всех почти, как водится,
"невесты", - продолжал Бобровский. - Пропускают их пока на свидания невозбранно. И сделать кошку,
конечно, штука нехитрая. А вот как передать? В пирог эдакую махину не запечешь, да и надламывают пироги,
по инструкции. В конфетную коробку ее тоже не спрячешь.
- Д-да! - Бауман прикрыл глаза, соображая.- Надо придумать.
- Думай не думай... Мы уж всё, кажется, перепробовали. На риск нельзя идти, ты сам понимаешь.
Ежели сорвется - и новый пункт обвинения готов: попытка побега, и, главное, с режимом нашим покончено.
Тогда уж не сбежать.
- А здесь, в тюрьме, никак нельзя изготовить как-нибудь... собственными средствами?
- Можно,- кивнул Бобровский.- Был и такой план: заказать уголовникам. Тут, при тюрьме,
кандальная есть мастерская: кандалы и цепи куют, работают арестанты-уголовники. За хорошую плату можно
было б условиться. Даже предложения с их стороны были...
- Ну так что?
- Опасно. Выполнить-то заказ - выполнят, а потом могут выдать. Ведь все-таки взломщики, воры,
убийцы... В последний момент могут продать... Нет! Надо что-нибудь понадежней придумать... Ты бы, между
прочим, заснул пока. А то вечером, на балу, будешь кислым.
БАЛ
"Съезд" на бал начался еще с семи часов. "Съезжались" со всеми удобствами: из камер вытащили не
только подушки, одеяла, но кое-кто даже и тюфяки. Как только стало темнеть, вынесли лампы.
Лежали - на одеялах и тюфяках - широким кругом, оставив в середине свободной площадку для
танцев. Баумана уложили как "юбиляра" в первом ряду...
Хор - человек пятьдесят. Голос к голосу. В казенной киевской опере несравнимо слабее хор. Только
женских голосов нет. Единственное, на что не пошел Сулима: объединить на прогулках женское и мужское
отделения. Общего выбрать старосту разрешил - Гурский и женские камеры обходит. И цейхгауз разрешил
общий; заведует цейхгаузом Литвинов: если надо повидаться с кем-нибудь из женского отделения, всегда
можно устроить через него встречу в цейхгаузе.
Но и без женских голосов хор красив.
Славное море, священный Байкал...
Бауман лежит на спине, во весь рост. Смотрит в небо, в потемневший высокий далекий синий свод.
Одна за другой зажигаются звезды...
Стройно и строго звучат голоса товарищей:
Эй, баргузин, пошевеливай вал...
До чего хорошо на свете жить!
Плыть молодцу недалечко.
- Сулима,- буркнул товарищ рядом,- пожаловал...
Сулима. Капитан. Начальник политического корпуса. Да, тюрьма!
Тюрьма. Ну так что ж? И все-таки всякой тюрьме вопреки хорошо на свете жить...
- Бауман!
Он приподнялся на локте.
- В программе бала очередной номер - твой. По традиции, каждый вступающий в наш круг обязан в
первый вечер своего пребывания здесь рассказать сказку.
Бауман рассмеялся:
- Невозможное дело! Вы мож
...Закладка в соц.сетях
