Жанр: Мемуары
Грач - птица весенняя
... пожал плечами
Густылев.-Надо думать, ты получил явку к нам сюда раньше, чем выяснилось, что ты ленинец.
- Ну ясное дело! - рассмеялся Бауман и перешел к столу.- Вы дело перевели форменно на военное
положение. "На тропинку войны",- вспомнил он рыжего.- Кстати: ты мне чаю не дашь? Я, говоря
откровенно, по дороге озяб... Так как насчет планов?
Густылев фыркнул раздраженно:
- Ваших планов?.. Но ведь Ленин их распубликовал с совершенной откровенностью, к всеобщему
сведению. О том, что он высылает агентов и зачем он их высылает, мы прочитали в номере четвертом "Искры"
- "С чего начать?"
- Обязательно! - хладнокровно подтвердил Бауман.- На то и правда, чтобы о ней говорить во весь
голос.
Опять хлопнула наружная дверь. И тотчас - быстрый и легкий стук.
- Кто? - окликнул Густылев нарочито визгливо.
Женский грудной, звучный голос откликнулся:
- Ирина.
- А, Гзовская?! - Бауман отодвинул ногою оставленный у двери чемодан и нажал дверную ручку,
раньше чем Густылев успел открыть рот.- Пожалуйте!
Ирина оглянула его с порога недоуменно. И совсем хмуро скосил глаз из-за Ирининого плеча на
элегантный костюм незнакомца Козуба.
Бауман поклонился с той нарочитой галантностью, с какой кланяются барышням гостинодворские
приказчики в лавках с красным товаром:
- Разрешите представиться: Дробачев, разъездной представитель торгового дома Курснер и компания,
Берлин. Приехал ознакомиться с образцами мануфактуры здешней фабрики.
Козуба на поклон не ответил.
- Мы к вам, господин бухгалтер,- буркнул он под нос, надвигая на глаза тяжелые свои брови,-
насчёт книжек расчетных. С вычетами чтой-то напутано... Но как у вас приезжий - мы лучше после...
- Нет, нет, зачем же? - быстро проговорил Бауман.- Я никак не могу допустить, чтобы из-за меня
вам и барышне пришлось приходить вторично. Тем более в воскресенье. У вас, значит, даже в праздник
работают?.. Пожалуйте ваши книжки. Все будет сейчас же урегулировано.
Он протягивал руку, он говорил серьезно, но глаза смеялись. Козуба нахмурился пуще. В самом деле, о
книжках он ляпнул совсем ни к чему: и на руках их нет, да если б и были - как их бухгалтер может на
квартире без расчетных своих книг проверить? Этот заезжий и то сообразил, что дело нечисто: насмехается,
ясно. Изволь теперь выкручиваться!
А Густылев - как столб.
Выворачиваться, однако, Козуба не стал. Он просто повернулся, не отвечая, спиной и направился к
выходу. Ирина двинулась за ним. Но Бауман окликнул вполголоса:
- Гзовская!
Она оглянулась. Он сказал уже без улыбки очень серьезно:
- Поклон от Марка.
Ирина круто повернула назад. Она вопросительно взглянула на Густылева. Тот кивнул неохотно.
Ирина протянула Бауману руку:
- Вот вы кто... А я ведь поверила было, что вы действительно коммивояжер. И Козуба - на что он
здорово в людях разбирается - и то...
Бауман пристально и ласково смотрел на обернувшегося вслед за Ириной рабочего.
- Тоже наш?
- Ваш? - щуря левый глаз, отозвался Козуба.- Нет. Я - свой.
Ирина заспешила:
- Вот, вы кстати приехали! Может быть, вместе с товарищем Густылевым рассудите, как нам теперь
на фабрике быть: хозяин снизил расценки...
Густылев перебил раздраженно:
- Не он один: во всем районе снизили. И если даже на крупных фабриках, как хотя бы на
Морозовской, это прошло, тем паче не могло не пройти на Прошинской. Она вообще ж маломощная. "Медведь
в сарафане"... Рабочие ведь приняли, верно?
- Не все!-взволнованно ответила Ирина.-Василий и Тарас запротестовали...
- Ну и что?
Ирина потупилась:
- Арестовали.
- При рабочих? - спросил Бауман. На лоб легли морщины, и весь он словно потемнел.
Ирина кивнула не глядя.
- Вот! - торжествуя, кивнул Густылев.- Я утром еще говорил ей...
Козуба перебил:
- По-твоему, стало быть, правильно?
Густылев пожал плечами:
- Рабочая масса приняла, вы же сами сказали. Ее воля - закон.
- Воля?-запальчиво выкрикнула Ирина и отбросила назад, за спину, косы.
Бауман только сейчас обратил внимание: волосы у Ирины в две длинные толстые косы.
- Вы полагаете, это ее воля - морить себя голодом? А не то, что ее взяли за горло и она не сумела, не
знала, как защититься? А мы, вместо того чтобы указать ей выход, пальцем не пошевельнули... Мы, социалдемократы!..
Позор!.. Я при товарищах вот открыто скажу: это ваша вина. Вы дали захватить рабочих
врасплох!
- Я?..- Густылев отошел к столу, возмущенный.- А что я должен был, по-вашему, сделать? На
фабрике...-Он притянул к себе счеты. Уверенно защелкали под привычными пальцами костяшки.-
...Тысяча... триста... восемьдесят один рабочий. Из них...-опять, щелк, щелк, щелк...-...девять... восемь...
семь: девятьсот восемьдесят семь женщин, то есть, естественно, особо отсталого элемента...
Козуба подтолкнул дружески локтем Ирину:
- Слышишь, коза?.. Отсталый элемент!
- ...а организовано,- продолжал Густылев и положил на счетах, чуть слышно, медленно поведя
пальцем, косточку, другую,-одиннадцать. Всего, за вычетом Василия и Тараса...-на этот раз щелкнуло
громко,- ...девять. Прикиньте с целым-даже вычитать нечего!
Он перевернул счеты привычным бухгалтерским жестом опять на ребро. Костяшки ссыпались
перестукиваясь: сброшено.
Бауман рассмеялся:
- Любопытно! Ловко вы это... человека из человека вычитаете. Вот уж истинно, как говорится: для
счету и у нас голова на плечах.
Козуба повел усом.
- Стало быть, по-твоему, на лавку бочком, подопрись кулачком - спи?
- Есть поговорка, более подходящая к случаю,- огрызнулся Густылев.- Насчет тех, что кулаками
после драки машут.
- А она уже была, драка?
На тихий, лукавый вопрос Баумана повернулись к нему, сразу насторожившись, и Козуба и Ирина.
- По-вашему, драться?
Бауман ответил очень серьезно:
- А я зачем, по-вашему, в район приехал?
Ирина даже руками прихлопнула от восторга.
У Густылева задрожали губы.
-Драться?!-воскликнул он.-Бастовать? Вы с ума сошли! Якобинство! Революционная фраза! Вы
дня не продержитесь. Зима... рабочим, кроме питания, приходится думать еще о топливе, об одежде... Вы б
потрудились пройти по рабочим квартирам: половину ребят на пол спустить нельзя - обуви нет. Дети вопят...
без слез смотреть нельзя. Я говорю: они дня не продержатся. Да и не будь этого - все равно: бастовать сейчас,
когда кризис действительно есть... Даже "Русские ведомости" подтверждают наличие кризиса.
- Ну конечно! - со спокойной усмешкой отозвался Бауман.- Вы бы еще на полицейские
"Московские ведомости" сослались... Ясно, что и либералы поддерживают тех, от кого кормятся. О кризисе
кричать им тем громче надо, что московским текстильным фабрикантам забастовка была бы сейчас зарез.
Морозов, Коншин и Прошин только что подписали договор на крупный казенный подряд, спешный, военный,
на армию. Не выполнят - заказ перейдет из Москвы в Питер, в Лодзь. Они на что угодно пойдут, только б не
упустить заказ. Вы же знаете: выгоднее, чем на армию, поставок нет. Дикие деньги наживают.
- Заказ? Откуда ты знаешь? - пробормотал Густылев.
- Это мне тебя надо спросить, почему ты не знаешь. Как можно руководить борьбой, не зная, что у
врага, в том лагере, делается?
Ирина переглянулась с Козубой. Она сказала нерешительно:
- Меня немного смущает... верно ли насчет заказа? Если бы верно, зачем им рисковать конфликтом,
поскольку он для них так опасен? Зачем они скидывают плату?
- В том-то и дело все, что они, очевидно, уверены, что конфликта не будет.- Бауман развел слегка
руками.- У них же есть собственная агентура на фабриках, они не вслепую действуют. Вы только что
слышали: не то что какой-нибудь массовик, а социал-демократ, организатор крупнейшего района - сколько
здесь, по окружности, тысяч ткачей?- только что нам доказывал, что бастовать нельзя. Надо сдаваться. А что
они предприняли это снижение в расчете на безнаказанность - мы докажем проще простого: ударив их по
рукам.
- Демагогия! - крикнул Густылев.- Вы сами понимаете, что ударить нельзя. Масса не организована.
Бауман отбил удар уверенно и спокойно:
- Только на ударе, только в борьбе и организуется масса.
- Пошли! - Козуба нахлобучил шапку движением решительным и тяжелым.- Я, на случай,
распоряжение дал в сушилке собраться. Там поговорим... Тебя как крестили, товарищ?
- Грач.
- Грач?- раздумчиво повторил Козуба.- Грач - птица весенняя. Хорошая у тебя кличка, товарищ!
- Помолчал и добавил, мотнув головою на Густылева: - Ты что, не ихнего толка?
- Не ихнего,- засмеялся Бауман.- Не рабочеделец, не экономист. Слыхал про "Искру"?
- Слыхать - слыхал,- щуря левый глаз явно привычным движением, ответил Козуба.- Толком,
однако, не знаю. Трудно, я скажу, ваших понять: каждый по-разному... Ты к нам надолго?
- Там видно будет.- Бауман, посмеиваясь, смотрел на хмурого Густылева.- А пока что пойдем
потолкуем с ребятами. Техника у вас какая-нибудь есть?
- Не какая-нибудь, а даже мимеограф! - гордо сказала Ирина.- У меня. Я в ночь сто, даже двести
оттисков напечатать могу.
Глава Х
СУШИЛКА
В сушилке дожидалось не девять человек, как полагалось по густылевским счетам (из одиннадцати
вычесть двоих), а добрая сотня. Сема объяснил Козубе озабоченно: как ни старался потайно оповестить, ребята
вызнали - силком, что называется, пришли. Вреда от этого, впрочем, нет: народ подобрался надежный.
Это было неожиданно. Но еще неожиданней среди собравшихся оказались Тарас и Василий. Не
задержала их под арестом полиция. И даже больше того: управляющий обещал забыть их дерзость и оставить
на фабрике, если признают новый расценок и пообещают народ не мутить.
Тарас смеялся:
- Я обещание дал. Чего там: от слова не сбудется! А в таком деле, как на войне, хитрость нужна,
уметь надо обманывать врага.
С этого освобождения Тараса и Василия и начал речь свою Грач, потому что факт этот наглядно
подтверждал, что хозяин боится осложнений. И когда он разъяснил рабочим, какие основания этой боязни, у
всех прояснели темные до того времени лица. Действительно, похоже: если забастовать - уступит.
Конечно, страшновато было решать: с тех пор как Прошинская фабрика стоит, не было на ней
забастовок. Страшновато было своей рукой остановить хотя и впроголодь, но все-таки кормившие станки.
- По всем статьям - должен как будто уступить... А ежели нет? Ежели и в самом деле фабрику
закроет?..
Но тотчас глушили сами же предположение это. Чтобы упустил свою выгоду, другим дал нажиться
фабрикант? В другие руки заказ уступил?.. Никак этого не может быть. Это было бы против самого
фабрикантского естества.
- А если казаков вызовет опять? Недаром губернатора самого привозил старик Прошин: воочию
показать, что за купцом - генерал на его защите.
Молодежь засмеялась:
- Ну это что и доказывать: нынче всякий это знает! Морозовцы еще когда пели:
На купце стоит теперича земля,
Нету силы против батюшки-рубля...
- Стой! А С рублем как, в самом деле, быть? Ведь пока забастовка идет, пить-есть надо. Сразу ж не
сдаст? Хоть для виду, а побрыкается.
Но и на этот предмет тоже сами тотчас же нашли решение: ведь всегда от получки до получки неделю
"вперед" живут. На неделю запаса хватит: только что получка была. Для верности Сема предложил: завтра с
утра в лавочке фабричной "вперед" забрать, сколь можно; на книжку и раньше давали, а сейчас, наверно, вдвое
дадут, ежели конторские боятся ссоры. А на наличные закупить харчи на базаре.
Тут перебила Ирина:
- Зачем на базаре? Мы для всех сразу, оптом будем закупать и потом распределять. Так же гораздо
дешевле... Верно я говорю, товарищ Грач?.. И за детьми организуем присмотр и питание...
Мысль об общих покупках, о питании детей понравилась. На собрании больше была молодежь,
бессемейные, но и они понимали, что для семейных это будет великое дело.
- Но ежели так, стало быть, и деньги - в общую кассу.
- А то как же: стачечный фонд. Все сложимся.
- И мы поможем,- подкрепил Грач.- У меня с собою кое-что есть, кое-какие рубли. И другие
фабрики поддержат: об этом тоже партия позаботится. Всякое выступление против хозяев - общерабочее
дело, и все его должны поддерживать - от комитета до простого рабочего.
Решили: немедля начать подготовку по казармам и рабочим квартирам, осторожненько, чтобы не
разнюхали раньше времени хозяйские ищейки, не донесли "властям предержащим". Грач завтра же выедет в
район, поднимет на стачку морозовских и коншинских. Козуба ему укажет, с кем там разговаривать, и записки
даст. К тому же у Коншина и у Морозовых на фабриках социал-демократические организации хотя небольшие,
но есть.
Грач брался так дело наладить, чтобы через два дня одновременно объявили стачку и морозовские, и
коншинские, и прошинские. На это предложение Грача прошинские запротестовали:
- Почему вместе? Зачем нам морозовских ждать? Нет, мы первые надумали - первые и начнем.
Пускай морозовские и коншинские по нам равняются. Им два дня надо: действительно, народу много - пока
раскачаются. Скорей там дела не сделаешь. А мы за один завтрашний день управимся: обговорим, запас
сделаем, а послезавтра, по гудку - с работы долой, общее собрание. Стачечный комитет в руководство
выберем.
Все гладко... На одном споткнулись: когда заговорили о руководстве, все посмотрели на Грача. И
Козуба как старший и безусловно самый уважаемый сказал ото всех:
- Стой-постой... Как же с руководством, ежели ты уедешь? А кто ж тогда за председателя стачечного?
- Ты.
- Я?! - Козуба даже привстал от неожиданности.
Но ребята загудели сочувственно.
Бауман засмеялся:
- Ну чего ты?..Справишься.
Козуба проговорил медленно:
- Думаешь?.. Это ж дело ответственное. Прямо надо сказать-политическое дело. А я какой политик?
Бауман кивнул:
- Политическое, верно. А какой ты политик - это стачка покажет.
Козуба прищурился и промолчал.
Василий хлопнул Козубу ладонью по спине:
- Смотри, дед, не подкачан! Заломаешь медведя?
Густылев слушал, обидчиво свесив губу. На совещании он оказался в стороне. Грача так слушали, что
выступать против него было явно бессмысленно. Густылев, впрочем, и потому еще не выступал, что в успех
стачки не верил, и ему представлялось выгодным дать "искряку" затеять безнадежное это дело. Когда оно
рухнет, когда рабочие, изголодавшись, отчаявшись, вернутся к станкам, тогда можно будет на этом примере
изобличить искровцев: вот, дескать, к чему ведет слушаться их, ленинцев,- только удвоили рабочим кабалу.
Он один лишь раз заговорил - именно для того, чтобы потом было легче обличать. Он упомянул -
"не для того, чтобы возражать против забастовки, а просто так, к слову"- о том, что забастовка обязательно
вызовет полицейские репрессии: без арестов ни одна стачка вообще не обходится.
Но поняли его как-то обидно для него: "свои", кружковцы, отвели глаза, точно им неловко стало, что
организатор, старший говорит такое, а остальные, вообще недоумевавшие, зачем затесался сюда бухгалтер,
решили попросту, что он трусит. Один из молодых так и сказал:
- Заберут? Ну так что? На войне без убитых не бывает. На то и идем. А если кому боязно, так мы
честью просим: из игры вон.
Густылев проглотил обиду - не раскрываться же? Бауман может, он все равно нелегальный, а ему,
Густылеву, переходить на нелегальное - ни смысла, ни расчета, особенно поскольку он вообще только за
легальную партию стоит.
Он смолчал поэтому и не раскрывал больше рта до самого конца собрания.
НОЧЕВКА
Само собою вышло, что ночевать к старому сотоварищу по вятской ссылке, организатору бухгалтеру
Густылеву, Грач не вернулся. И он не пошел, и Густылев не звал, хотя всего четыре года назад они арестованы
были по одному и тому же делу "Союза борьбы за освобождение рабочего класса" и сосланы были в один и тот
же городишко, который на карте-то не на всякой найдешь: Орлов, Вятской губернии. Тогда каждый день
видались, а теперь и на полчаса разговора слов не хватило.
Козуба сам сообразил это и, как только легли сумерки, послал, пошептавшись с Густылевым, к нему на
квартиру за чемоданом.
Когда собрание кончилось, начали расходиться по-конспиративному - в одиночку и парочками - и
Грач стал посматривать по сторонам, соображая, как ему теперь быть. Козуба одним словом поставил все на
место. Он пожал Густылеву руку, потом повернулся к Грачу:
- Пошли!
Козуба это слово особенно любил. И не зря: действительно, хорошее слово.
Грач тоже попрощался с Густылевым и только тогда спросил:
- А чемодан?
Козуба ответил:
- Дома.
И они двинулись.
Квартирка у Козубы была однокомнатная, в кособоком домишке, на самом краю фабричного поселка:
дальше шли уже поля. Ночь была темная, под ногами поскрипывал снег-синий. Грач вспомнил, как переходил
границу.
Козуба говорил всю дорогу, рассказывал о здешних делах и людях: говорил скупо, но очень четко, и
Грач от слова к слову убеждался, что это именно тот человек, который нужен для руководства такими вот, еще
темными, как здешние полукрестьяне ткачи. Об этом и сказал ему напрямки.
Они как раз входили в комнатку. Козуба, остановив Грача на пороге, шагнул в темноту один,
предупредив;
- Тесно. Стой, пока огонь не зажгу, а то либо поломаешь что, либо сам расшибешься.
Вспыхнула спичка, звякнуло стекло: Козуба зажигал лампу. Он обернулся к гостю и глянул на него при
мигающем, чуть-чуть еще только зажелтевшем свете совсем любовно:
- Подходящий, думаешь? Не обознайся смотри. Я вот обознался: тебя вначале за чужого принял,
честное слово. Смотрю: воротничок, галстучек, ботинки... Ну, думаю... А ты, на проверку, гляди какой...
- Какой? - рассмеялся Грач.
Лампа разгорелась, в каморке стало светло. Он осмотрелся - и опять порадовался удаче: определенно
- нашел человека. Комнатка была маленькая, не повернуться: меж деревянным некрашеным столом, большой
неуклюжей кроватью, сундуком, двумя табуретами высился, загромождая почти все оставшееся пространство,
баумановский чемодан. Было тесно и бедно, но опрятно и чисто - той особенной чистотой, какая бывает,
когда уборка делается "для себя", а не напоказ. Безусловно, правильный человек Козуба!
Один?
Нет. На кровати, разметав черные косы по подушке, лежала женщина. Она натянула одеяло до
подбородка.
- Здравствуйте... А ну, отворотитесь: я встану, самовар взгрею.
- Вот-вот, правильно! - поощрил Козуба и разъяснил Грачу, хотя разъяснять было нечего, и так
ясно: - Это старуха моя... Садись, чай пить будем.
- Какой там чай! - отмахнулся Грач.- На ночь глядя!
Но уже скрипнула кровать: проворно вставала "старуха".
Козуба сказал неумолимо:
- Гостя заезжего да чаем не напоить? А времени много не уйдет. Нюра у меня мастерица - и не
оглянешься, как вскипит. Выпьем. От чаю вреда нет.
- Чаем на Руси еще никто не давился,- подтвердила Нюра, шурша лучинками.- Подай-ка коробок,
Козуба.
Козуба передал жене спички и пододвинул Бауману табурет.
- Признаться, я думал: Густылева в руководство выдвигать будут. А ты вот меня, беспартийного,
вперед!
Бауман поморщился: ему, видимо, была неприятна эта тема. Но он ответил тотчас же:
- Вот что учесть надо: партии сейчас по-настоящему еще нет, только еще складываем ее. Пока и в
мыслях разнобой, и люди часто партийцами пишутся, не имея на это, собственно, никакого права. А во-вторых,
хотя в партию отбор и идет - должен, по крайней мере, идти - самых революционных, самых преданных
рабочему делу, но это отнюдь еще не значит, что и среди беспартийных нет и не будет людей, способных жизнь
положить за революцию, за рабочий класс.
Козуба кивнул:
- Правильно! Я тоже так ребяткам говорю. К примеру: Густылева не слушайте, как он не рабочий.
- Но-но, Козуба!-погрозил пальцем Грач.-Я ж тоже не рабочий,
Козуба ухмыльнулся:
- О тебе особый разговор... Ты мне вот что лучше скажи, очень мне интересно, ты что, всегда веселый
такой?
Бауман засмеялся и, присев на пол, стал развязывать чемодан.
- Всегда.
- Почему так?
Бауман повел плечами. Очень серьезными сразу стали глаза.
- Знаю, что в своей жизни прав.
-Прав?-Брови Козубы сдвинулись круто.-Ты почему думаешь, что прав? Сам додумал?
Бауман выпрямился над раскрытым уже чемоданом:
- Нет. Ленин помог.
- Ленин? - пробормотал, отводя глаза, Козуба.- Что ты, и в сушилке когда говорил, все - Ленин,
Ленин... Он и в самом деле знает, в чем на земле правда и как ее добыть, Ленин твой? А я вот - не знаю, с чего
и начать.
Бауман сдвинул в сторону лежащее в чемодане поверху белье и достал пачку газет. Газеты были
одинаковые: "Искра". Первым лежал № 4. Бауман протянул его Козубе, развернул, показал пальцем.
Козуба прочитал, щурясь, черный, четкий заголовок:
"С ЧЕГО НАЧАТЬ?"
Усмехнулся.
- Здорово! Скажи, как пришлось! Почитаем... Это всё нам? - радостно спросил он, увидя, что Бауман
откладывает пачку на стол.- Вот это ладно! Не поверишь, какой у нас, фабричных, на правду голод. Каждую
листовку из рук рвут...- Он перехватил баумановский обеспокоенный взгляд и совсем рассмеялся: - Ты на
жену не коси. Она - свой человек. Неграмотная, но на слух все понимает... Нюра, прими-ка пока что... спрячь.
Наклонился через плечо Баумана, заглянул в чемодан. Посвистал:
- Поймают - на две каторги хватит!
Бауман улыбнулся и прикрыл крышку:
- И с каторги пути есть.
Нюра подняла на стол самовар, старенький, кривобоконький, но начищенный.
- А ты что... бегал уже?
- Из ссылки бегал.
- В тюрьме, стало быть, сидел
- В Петропавловской крепости. В Питере есть такая тюрьма, на острове.
- Долго сидел?
- Без малого два года.
- И все веселый был?
Бауман рассмеялся:
- Нет, плакал.
Козуба покачал головой:
- Странный ты человек, таких я еще не видал. Труднее жизни нет, как твоя. Ведь каждый час могут
трах - и в кандалы. Я бы так - никак дышать не мог... Ты чего смеешься?
Бауман продолжал смеяться:
- Пей чай, и давай спать ложиться. А то ты, я смотрю, сейчас побежишь.
СТАЧКА
На мимеографе лиловыми буквами Ирининой рукой выписано было (не так чтобы очень четко, но
прочесть можно свободно):
"ТРЕБОВАНИЯ РАБОЧИХ ФАБРИКИ ПРОШННА
1. Отменить объявленное хозяином снижение платы, поднять плату против прежнего на три копейки на
каждый рубль.
2. Женщинам и поденным поднять плату до двадцати копеек.
3. День снизить до десятичасового.
4. Иметь при фабрике приемный покой, а нет-так хоть одну кровать в местной больнице.
5. Законодательная охрана труда.
6. Недопущение к непосильному труду малолетних, что крайне подрывает здоровье.
7. Уволить из администрации поименованных в особом списке, против которых высказалось
окончательно большинство.
8. В прочем - требования общие со всеми рабочими других производств".
Не очень складными вышли пункты. Козуба нарочно заносил в резолюцию общей сходки не только
смысл требований, которые заявляли выступавшие рабочие, но и самые слова, которыми заявляли. Пусть
коряво, зато каждому ощутимо, что его доля в общем труде, в общем решении есть.
Последний пункт предложен был Василием и Тарасом во свидетельство, что прошинские ткачи не за
себя только бастуют-за всех. Спора пункт этот не вызвал. Козуба хотя и обещал Грачу два дня выждать, пока
станет Морозовская, но на сходке сдержать молодежь не смог, особливо Тараса. Все стояли на том, чтобы
первыми, тотчас, без промедления объявить забастовку, и Козуба поостерегся выступить против: еще
расхолодишь! А ведь и так не столь просто было поднять на забастовку прошинцев. Правда, открыто никто не
решался выступить, но хмуры и молчаливы были ряды, вздыхали бабы, крякали старики. Долго не решался
Козуба ставить на голосование вопрос. И только когда всколыхнулся толпою запруженный двор от
принесенной Густылевым вести о том, что управляющий сбежал со всем прочим фабричным начальством,
стало ясно: колебаниям конец, потому что все равно уже дело сделано - борьба началась, и назад пятиться
поздно.
Стачечный комитет с Козубой во главе выбрали дружно, всеми голосами - до одного. А когда
объявили, что образуется стачечный фонд и за все время стачки рабочие будут получать пособие, не вовсе
лишатся заработка, совсем взбодрились и повеселели люди.
В лавке продукты успели забрать вперед. Дней пять можно было спокойно выжидать событий, а пять
дней - срок большой: надолго вперед рабочий человек в жизни своей не привык и загадывать. Разошлись с
песней.
На следующий день пришла весть: забастовали морозовские и коншинские. Совсем стало бодро. Это ж
великое дело - чувствовать, что не один идешь, что и справа локоть и слева!
"КОГО ЖДЕШЬ, КРАСАВЕЦ?"
Вечерело.
На шоссе, в полверсте от поворота к Прошинской фабрике, переминался с ноги на ногу, зябко
пожимаясь от холода, Михальчук.
Зимний сумрак падает быстро. С каждой минутой все гуще заволакивало мглистой, легкой, но
непроглядной темнотой березы за придорожными сугробами, черней и черней становились пятна далеких
ухабов. Все напряженнее приходилось всматриваться в густеющую мглу - не зачернеют ли на изгибистой
ленте дороги скачущие кони.
На сердце было смутно и жутко. И как это могло так случиться, что сдали фабриканты - и Морозов, и
Коншин, и Прошин? Управляющий сказал: момент неподходящий, большой заказ срывает забастовка. Чуть к
лодзинцам не уплыл заказ... В поселке сейчас что творится! Слов не найти!.. Козубу на руках носят. А его,
Михальчука, как на грех, дернуло за хозяина объявиться. Теперь проходу на фабрике не будет. А то и вовсе
сгонят.
Правда, управляющий говорит: пройдет время - опять все на старое обернется: и плату, дескать,
собьем, и распорядок весь будет старый. Да ведь пока солнце взойдет, роса глаза выест! Да и повернут ли на
старое?.. Нынче, как стачку выиграли, идешь по поселку - не узнать фабричных. Словно люди другие стали...
Так отвлекся своими мыслями Михальчук, что не заметил, как сзади, с той стороны, где фабрика,
подошли трое. Приметив Михальчука, они без слов, с полузнака, убавили ход, осторожно, беззвучной
поступью подбираясь к нему вплотную. Он обернулся только в тот момент когда первый из трех подошедших
схватил его за плечо:
- Кого ждешь, красавец?
Михальчук присел от неожидан
...Закладка в соц.сетях
