Жанр: Мемуары
Грач - птица весенняя
С.Мстиславский
Грач - птица весенняя
Повесть о Н.Э.Баумане
Лениздат, 1975 г
OCR and Spellcheck Афанасьев Владимир
Эта повесть - историко-библиографическая. Она посвящена жизни и деятельности Николая
Эрнестовича Баумана (1873-1905) - самоотверженного борца за дело рабочего класса, ближайшего помощника
В.И.Ленина в создании и распространении первой общерусской марксисткой газеты "Искра"
Часть первая
В НОЧЬ
В ту ночь у границы разыгрался жестокий буран. Вьюга, злобясь, секла лицо клубами колючих
снежинок. Не увернуться никак, не укрыться: крутит, бьет - сверху, снизу, со всех сторон. И мороз жжет
жгучее огня.
Пока шли по лесу, узкою тропкою, сквозь чащу,- было чудесно. Морозно, но мягко поскрипывал под
осторожными-нога в ногу, след в след-шагами синий ночной снег; недвижно лежали на раскидистых
рогатых ветках его пушистые хлопья. И только вверху, далеко, в темных куполах мачтовых сосен, гудел ветер.
А как только ступили за опушку, на простор, в поле,- сразу же подхватил, завертел смерчем буран. Не
стало видно ни земли, ни неба.
Проводник остановился, обернул назад бородатое лицо. Два чемодана, связанных широким, через
плечо перекинутым ремнем - один на груди, другой на спине,- казались белыми чудовищными горбами. И
весь человек этот, в толстом овчинном полушубке своем, в бараньей высокой, снегом покрытой шапке,
проглянул сквозь вьюгу нечеловечьим каким-то, сказочным, великаньим обликом.
Он крикнул что-то непонятное. Может быть, речь ломалась и оттого, что каждое слово приходилось
кричать отдельно, притом - в надрыв, во всю силу, сквозь вои и визг ледяного ветра.
- Сейчас... границ. Сольдат... немецки... русски... Ты - как я... делал... так... Я нагнул... - Великан
согнулся, ссыпая наросший на спине, на чемодане, сугроб,-...ты нагнул... я бежал - ты бежал... я лежал - ты
лежал... Понял? Как будь, только на меня... смотри...
Он кричал, отряхиваясь, и шедший за ним человек - в тонком, не по русской, злой зиме, драповом
пальто, в мягкой шляпе - кивал обмерзшим, исколотым вьюгой лицом в удостоверение того, что слова -
сквозь ветер - дошли. Не все. Но всех и не нужно было: само же собою понятно, что надо ровняться по
проводнику, иначе пропадешь.
Он слушал, опустив голову, прикрыв лицо рукавом, прижмурив глаза: пока на месте стоят, пока
проводник кричит над самым ухом, можно отдохнуть-на секунду.
Голос смолк нежданно и сразу. Человек приоткрыл глаза. Перед ним, сквозь пургу, не маячила уже
тень проводника.
Человек прыжком рванулся вперед. И сразу - снегу по пояс, дорога ушла из-под ног. Поворот?..
Да. Ветер засвистал в левое ухо - до тех пор он бил прямо в лицо. Значит, был поворот. Или ветер
переменился?..
Стоять нельзя: проводник уходит дальше с каждой секундой. Человек шагнул наугад вправо. Но снег
стал глубже. Человек повернулся еще раз, ногою нащупывая упор,- и потерял направление вовсе.
Тогда он крикнул, крикнул так, что, казалось, кровь брызнет из глаз от натуги, но только по этому
напряжению уверился, что действительно крикнул: голоса он даже сам не слыхал.
Время шло. Обмороженное лицо не чувствовало ледяных уколов. Человек продвигался ветру
навстречу, упрямо проламывая дорогу сквозь глубокие заносы, по целине. Он поймал направление ветра -
пошел так, как шел раньше: чтоб било прямо в лицо. Главное сейчас - не закружить, не пойти по кругу, по
собственным заметенным следам...
Он считал шаги - это помогало держать себя в руках, думать только о том, о чем сейчас надо было
думать: о марше сквозь пургу, по прямой, на прорыв где-то здесь, за вьюгой, залегшей границы... Она должна
быть близко совсем. Каждый момент может вздыбиться из-под снегов полосатый столб с распластанным
черным клювастым одноглавым германским орлом. Или двуглавым российским.
Через каждые десять шагов человек останавливался передохнуть, прислушаться. И тотчас бесшумно и
быстро нарастал кругом него - к поясу, плечам тянувшийся - вязкий сугроб. Задержись - похоронит.
Вдруг совсем близко вспыхнул сквозь пургу желтый негаснущий огонек.
Не теряя секунды, коленями разрывая снег,- к нему.
Огонек мигнул, отодвинулся - на два, на четыре, на шесть, на десять шагов. Он был будто недвижен
- и все-таки уходил все дальше и дальше, в снежную ночь. Но человек уже понял; он шел все увереннее,
убыстряя шаг. Еще раз провалился в снег по пояс-канава. И сразу, крутым подъемом, нога поднялась на
мощеный каменный настил. Дорога шоссированная, проездная, главная. Ясным очертанием встала на
придорожье часовенка с мерцающей за стеклом тусклой лампадкой.
Безлюдье. Буран. Часовня в пустом поле... Как в сказке.
Человек усмехнулся и подошел к часовне вплотную.
Лампадка теплилась с подветренной стороны. Здесь, под укрытьем высокой мраморной кладки, было
тише, чем в открытом поле, хотя и здесь забросано было снегом стекло, за которым, глубоко врезанная в
камень стены, виднелась икона.
Человек прижался спиною к стеклу. Если плотно прижаться, совсем не чувствуешь ветра: сверху
широкий карниз, с боков резные колонки,-укрыто. Можно чуть переждать, пока хоть немного утихнет буран:
ведь теперь уже все равно - черт ее знает, где она, граница. Да и метель как будто слабее метет...
Но пережидать не пришлось. Из мглы выдвинулась двугорбая громадная фигура-латыш Карл,
проводник.
Ни один из них двоих не удивился. Напротив, оба кивнули, как будто так и должно было обязательно
быть, как будто они условились, расставаясь в поле, встретиться здесь, у часовни.
Проводник сказал, приставив губы к самому уху:
- Сейчас дома.
Второй шевельнул бровями недоуменно:
- А граница?
Проводник махнул рукою назад. Из-под обмерзлых, сосульками обвисших усов клубом пара вырвалась
улыбка.
"Прошел? Прошел не заметив?.."
Карл обогнул часовню и шагнул в сугроб, в придорожную крутую канаву, прямиком. Ветер засвистал
опять в левое ухо. Но человек в мягкой шляпе, на которой чудом каким-то никак не держался снег, на этот раз
нимало не смутился переменой: в двух шагах перед ним, сквозь метелицу, чернела широкая спина проводника.
И в конце концов - что бы ни было! - главное уже сделано: граница осталась позади...
- Осторожно! Плетень.
Они перелезли. Огород, очевидно, потому что вправо и влево от узкой тропинки горбятся гряды. В
конце тропинки - бревенчатый, крепкий - смотрится в ночь дом. Ветер стих, небо чисто, луна...
Карл остановился и сказал шепотом:
- Не отстань. У здешний хозяин собака очень злой.
Он сказал шепотом, и все же тотчас неистовым лаем близко совсем залилась собака.
- Вот. Она есть. Марво зовут. Иди прямо за мной.
Человек рассмеялся:
- Ладно. Сейчас познакомимся.- И прихлопнул ладонями в тонких, не по зиме, перчатках: - Марво!
ТАЙНИК
В избу прошли со двора. Дверь открыли сразу - с первого легкого стука, словно ждали. Горница
чистая, прибранная: видно, хозяева с достатком. Толстым войлоком наглухо завешены окна - ни лучика не
прокрадется на улицу от яркой лампы-молнии под стеклянным, с цветными фестонами колпаком. Жарко
натоплена печь. И пахнет чем-то душистым и вкусным: не то тмином, не то мятою. Хозяйка, старушка в
темном платке поверх седых редких волос, хлопочет у печки. Тепло и уютно.
Но главное все-таки - оттереть как следует побелевшие, обмороженные щеки.
Карл ушел куда-то, оставив спутника над тазом, набитым снегом: тереть лицо в две руки, во всю силу.
Хозяин-высокий, благообразный-стоял рядом, перекинув через плечо полотенце, расшитое по концам
красными хвостатыми петушками. Он покачивал головой сострадательно и как будто с укором:
- В такую погоду и насмерть замерзнуть недолго. Что творилось-то, господи, твоя воля! А у вас еще,
извините, и одёжа совсем не по климату. Из теплых краев следуете?
Русский. И выговор городской... Приезжий на вопрос ответил вопросом:
- Вы что... раньше в городе жили?
Старик отвел глаза:
- Всякого было. Живал и в городе... Примите полотенчико обтереться. Смотри, пожалуйста: ей же
богу, отошла личность-то. Крепкий у вас на небесах заступник, видимое дело. Как святого вашего, дозвольте
узнать... Крестили, говорю, как?
Приезжий поднял от таза раскрасневшееся, смеющееся, мокрое лицо:
- Крестили? Пантелеймоном.
Старик крякнул одобрительно:
- Хороший святитель: угодник божий, целитель. То-то и исцелил... Снегом оттереть - это первое
дело. Теперь еще только сальцем смажем. К утру и не вспомните, что мороз был.
- А за ночь не потревожат?
Хозяин усмехнулся:
- Вас-то? Никак. У меня приспособлено. Днем с фонарем искать будут - и то не найдут.
- Не найдут?.. А искать все-таки будут, может случиться?
- Никто как бог.-Старик смешливо сощурился.- На деревне есть, конечно, завистливые: на меня уж
не один раз доносы были, будто я... укрываю. Ну, по случаю - приходят... с обыском, пограничные... Но
только у меня, я говорю, приспособлено. Не извольте беспокоиться, Пантелеймон... как по батюшке?
- Кузьмич.- Приезжий бросил полотенце на руки старику.- Покормиться можно?
- Милости прошу!-Хозяин заторопился.-Курочку отварить? Или яишенку прикажете? Глазунью?
Старуха моя - мигом... На пяточек яичек прикажете? По полтиннику берем за глазок.
Приезжий чуть присвистнул: цена была - первоклассному ресторану впору, а не захолустной
прирубежной деревне. Но дом здесь особенный, и хозяин особенный тоже... Риск стоит денег: ежели изловят у
него такого вот, заграничного, беспаспортного, нелегального,- откупиться будет недешево. А может быть, и
вовсе не откупится, сядет в тюрьму.
Риск стоит денег. Приезжий кивнул:
- Действуйте! На все пять глазков. И хлебца. Молока... Нет, лучше горячего чайку.
Старуха обернулась от печки, ласково посмотрела. Хозяин осклабился тоже: хорошего, тороватого
гостя бог послал. Тороватого, известно, от богатого не распознаешь.
- Присядьте. Сейчас старуха соберет... Только извините, Пантелеймон Кузьмич... уж такое у нас
правило, не обессудьте: деньги вперед берем. За ночевку - десять; теперь, стало быть, за яишенку два
пятьдесят; за хлеб...
Он не договорил. С улицы гулко и злобно дошел стук в ворота.
- Не наши.
Дверь распахнулась быстро. Вошел нахмуренный Карл. Он сказал старику с порога несколько слов полатвийски
и скрылся снова, плотно прикрыв дверь.
- Досмотр,- шепотком, но очень спокойно сказал старик. Настолько спокойно, что у приезжего -
быстрая, мгновенная - мелькнула мысль: "Выдаст".
Старуха пододвинула к русской печи скамеечку. Хозяин взял под локоть приезжего:
- Лезь за мной, Пантелеймон Кузьмич.
Он легко поднял на лежанку свое грузное тело. Пантелеймон поднялся следом за ним. Старик пошарил
быстрой рукой по узенькой полоске стены за лежанкой; стенка поползла под нажимом руки в сторону, открыв
черную, как лаз в погреб, дыру,
- Катись. Туда невысоко.
- Где чемоданы? - спросил приезжий, спуская ноги в люк.- Смотри чемоданы не загуби.
- Тама они, внизу, чемоданы. С богом!.. Слышь, ведет уж пограничных Карлуша. Гремят доспехом...
Ах, господи, твоя воля!.. Не иначе как вы где след оставили...
Он подтолкнул приезжего слегка в спину, торопливо задвинул оштукатуренный, легко ходивший в
пазах щит и соскочил на пол у печки. В самое время: потому что в дверь уже стучали властным, обыскным
стуком.
После долгой, томительной тишины сверху послышался шорох. Глухой голос окликнул, и - за
голосом вслед - съехал по наклону, в чадное подземелье, мягко перебирая белыми, щегольскими валеными
сапогами, старик-хозяин.
- Не обессудьте: потомили мы вас без чайку. Никак было невозможно - по всей деревне солдатики
шарили. Предуведомление было, будто из царских злодеев невесть кто, особо именитый, перешел нынче. Так
чтоб его обязательно поймать: большая будто за это награда будет.
Серые старческие, выцветшие глаза с явной усмешкой смотрели на высокого русского. Смотрели так,
что опять шевельнулась мысль: "Выдаст".
Старик придвинул к лазу лестницу, прислоненную к углу.
- Пожалуйте откушать. А ночевать все же здесь, я полагаю, придется - для верности. Душновато,
конечно, да ничего не поделаешь.
ПО ПУТИ
Из стариковского дома вышли на рассвете...
Повел Доррен, товарищ Карла. Опять тем же путем: через огород, полем, в лес... Шли налегке -
чемоданы еще раньше повез на санках Карл; он и билет возьмет на станции. Приезжему нехорошо
показываться у кассы: на всех близких к границе станциях и даже полустанках следят полицейские агенты.
Надо быть осторожным.
Русский спросил про хозяина: по всему обиходу - и по глазам и по разговору - видно, что он
якшается с полицией.
Доррен подтвердил:
- Очень верно. Карл потому и привел туда: у него на квартире дорого, но ничего не может случиться.
Старик платит полиции, и потому у него спокойней всего контрабандисту.
- Но я же не контрабандист. И он догадался, кто я: он ясно намекал мне, что я - тот самый, которого
ищут солдаты. Я понимаю, что контрабандистов он не выдает. Но политических...
- Выдать? - рассмеялся Доррен и даже нагнул ухо ближе к русскому, как будто проверял, хорошо ли
он слышит, не почудилось ли.- Где б он тогда нашел место спрятаться от нас? Он знает, что был бы мертв с
этого часа, хотя бы уехал далеко и сидел за семью замками. Да и зачем он будет выдавать? Ему деньги нужны,
а не другое...
Они шли по лесу глухой тропинкой. Доррен вытянул руку вправо, через сугроб, поймал сухой сук. Сук
треснул под нажимом сжавшей его могучей ладони.
- Я о многом хотел бы спросить, товарищ Василий, но я знаю - вам нельзя говорить много. Я
спрошу только одно: долго нам еще терпеть?
Русский сдвинул брови:
- Пока соберем силы. Убить царя - это не шутка. А нам надо свалить всю власть помещиков и
капиталистов, не то цепи еще крепче станут - и только. У других народов так бывало не раз. Нельзя, чтобы и у
нас было так же. Значит, раньше чем ударить, надо собрать силы...
Доррен шумно вздохнул и обвел взглядом вокруг - по бурелому, по застылым мачтовым соснам.
- Здесь вся земля кругом: и поля, и лес, и даже небо - я так думаю - баронские. А вы знаете, что
есть немецкий барон? Для барона народ - как скот, свинья, навоз. Вы знаете, когда крестьянин, даже не
крепостной крестьянин, не батрак, приходит к барону, к помещику, он должен ему руку целовать!
Доррен переломил сук пополам ударом о колено и швырнул обломки далеко в снег.
- Нет! Мы не можем терпеть больше. Мы встанем. Одних батраков-латышей двести тысяч; этого
довольно, чтобы сжечь всех баронов, сколько их есть на нашей земле. Мы встанем! Я говорю: если нет ружья,
надо бить палкой, но бить.
Русский засмеялся весело:
- Я не спорю: и палка - хорошее оружие, когда она в таких крепких руках, как твои. И все-таки надо
ждать, Доррен, потому что, если вы выступите одни, вас раздавят - и народу станет не легче, а тяжелее.
- В России, я читал или слышал, сто шестьдесят народов,- пробормотал Доррен и опять обломил с
ближайшего дерева сук.- Если ждать, пока все будут готовы...
- Я не говорю "все". Я говорю: столько, сколько надо на удар. Мы готовим силы - в этом наша
работа.
- Я знаю, знаю, - громко и быстро сказал Доррен.-Я сам читал листки, которые печатает ваша
партия. "Из искры возгорится пламя!". Это верно. Только очень трудно ждать. У каждого сама рука сжимается
в кулак. И я прошу, передай кому надо: долго ждать нельзя. Последний час всего труднее.
НЕВИДИМКА
Полустанок, к которому вывел Доррен, был грязен и пуст - обыкновеннейший захолустный
полустанок, у которого останавливаются только самые медленные поезда. Доррен ушел вперед. Было
условлено, что он возьмет билет до Вильны, а Карл - до Москвы, на случай, если навяжется слежка и
товарищу Василию придется где-нибудь - а может быть, и не один раз - слезать по дороге и пересаживаться
на другие поезда, не заходя в вокзалы. Сам Василий остался дожидаться за станцией и взошел на ветхую, в
проломах и провалах, мерзлую деревянную платформу только тогда, когда дважды прозвенел станционный
колокол и подошел, пыхтя и гремя, паровоз на десять минут опоздавшего поезда.
Карл влез с чемоданами в ближайший вагон. Следом за ним быстро поднялся Василий. Доррен остался
у здания полустанка - проследить за посадкой. И сразу же бросился в глаза на пустой платформе (даже
жандарма нет, одни железнодорожники) коренастый человек в ватном пальто и чиновничьей фуражке с темным
бархатным, как у учителей министерства народного просвещения, околышем. Он был большеногий и
большеротый, с вислыми усами, опухшим носом - ничего необыкновенного, особенного,- но Доррен
заметил, как шарили вдоль вагонов воровато, по-мышьи, узенькие глазки этого человека. И когда Карл - уже
без чемоданов - соскочил с вагонных ступенек и подошел к Доррену, разминая плечи (они все-таки здорово
тяжелые, чемоданы эти!), Доррен кивнул на "чиновника";
- Собака на следу.
Карл глянул в свою очередь.
Да, несомненно агент. И следит за тем именно вагоном, в который вошел товарищ Василий. Следит -
не выйдет ли... А сам все ближе, все ближе подходит к вагону, к ступенькам. Уже взялся за поручень одной
рукой.
Доррен прошептал:
- Надо сказать товарищу Василию. Может быть, лучше, чтобы он слез. Здесь его не тронет собака. Не
посмеет. А в поезде...
Но уже дали третий, отправной звонок, просвистел обер-кондуктор, лязгнули колеса и сцепки,
звякнули тарелки буферов, поезд тронулся, и с ним вместе тронулась, прицепившись к поручням, агентская,
охранная фигура. Шпик не торопился войти; он продолжал еще следить за длинной вереницей тянувшихся
вдоль платформы вагонов: не спрыгнет ли кто на тихом, еще безопасном ходу. Но никто не спрыгнул. Поезд
рванулся вперед толчком, пошел скорей, вдоль вагонов засвистал мерзлый, пронзительный ветер. Агент
толкнул плечом дверь на площадку и поднялся.
Латыши смотрели вслед. Кажется, они плохо исполнили поручение. Им было сказано твердо:
доставить товарища так, чтобы с ним ничего не случилось. Сам важный человек, и литературы с ним многодва
чемодана. Это сколько пудов!
И все прошло хорошо: посадка, билеты. А вот... Откуда он только взялся, агент? Во всяком случае,
надо было предупредить товарища...
Предупреждать было незачем: товарищ Василий заметил сам. Еще при посадке видел он, как заспешил
из станционного здания этот человек. Теперь выждал в коридоре, и только когда агент вошел наконец в вагон,
Василий завернул в купе, в котором сгрузил чемоданы Карл.
В купе, как и во всем вагоне, было полно гимназистов. Василий прикинул в уме. Ну да, конечно! Вчера
было 6 января - последний рождественский праздник. Каникулы кончились, школьники возвращаются из
рождественских своих отпусков учиться в город.
Ребята столпились тесной кучкой у окна. Они смотрели на снежное бескрайное поле, открывшееся
сразу же, как только миновали полустанок. Но едва Василий показался на пороге, они все, как по команде,
повернули головы и крикнули звонким хором:
- Занято!
Он вошел все-таки. И сейчас же следом за ним, в подкрепление гимназистам, занимавшим купе, из
вагонного коридора вбежало еще несколько мальчиков. Один из них, рыжий и вихрастый, выкрикнул,
протягивая руку, точно собираясь схватить Василия за рукав:
- Вам сказано: занято!
- Ничего.- Василии кивнул благодушно и, привстав на носки, глубже задвинул на багажной полке
чемоданы.- Я ведь места не займу.
Мальчики опешили:
- То есть как "не займете"?
- А так,- засмеялся Василий.- Я такой секрет знаю. Сижу...
Он действительно сел на темную, жесткую, грязную лавку и вытянул беспечно ноги.
- ...и вдруг - скажу слово, хлопну...
Он хлопнул в ладоши.
- ...и меня нет.
- Фокусник! - в восторге выкрикнул вихрастый.- Вы, значит, еще много умеете?
- Много умею,- подтвердил Василий.- Вот, например, мысли могу читать.
Он пристально поглядел на белобрысенького худенького гимназистика, стоявшего за спиной
вихрастого, и закачал укоризненно головой:
- Ай-ай-ай, молодой человек, вы это что же подумали сейчас? Ай-ай-ай...
Гимназистик вспыхнул заревом.
- Что? - жадно спросил вихрастый.
Из коридора бегом подходили еще и еще ребята: в купе сразу стало тесно.
- Не надо! Ради бога, не надо!..- крикнул белобрысый и даже приложил руки к груди. Он чуть не
заплакал.
Василий покивал успокоительно:
- Не скажу, не скажу, если не хотите. Я о ком-нибудь другом.
Он повел глазами вокруг, и мальчики прыснули во все стороны, пряча головы. Рыжий остался стоять.
- Здорово! - сказал он и тряхнул вихрами поощрительно.
По коридору, мимо раскрытой двери, странно легкой походкой скользнул тот самый коренастый,
грузный, в фуражке с бархатным околышем. Вихрастый посмотрел ему вслед:
- А прочитать, кто это, можете?
- Пустое дело! - Василий пренебрежительно пожал плечом и стал на пороге, следя глазами за
остановившейся у двери уборной фигурой.- Это инспектор.
Последнее слово он почти выкрикнул. И мальчики явственно увидели: от окрика этого испуганно
дрогнули под ватным пальто широкие плечи незнакомца.
- Инспектор... - прошептал рыжий, отступая на шаг в глубь купе. Его зрачки расширились и
потемнели. Он переглянулся с ближайшими, и Василий увидел у всех в глазах то же испуганное и злое
выражение.
ЕЩЕ ОДИН ГИМНАЗИСТ
Василий сел на место. Теперь уже никто не кричал: "Занято!"
Рыжий обвел всех взглядом и спросил:
- Все видели? Он вздрогнул. Значит, он сознался.
- Безусловно,- подтвердили кругом.
Василий усмехнулся тихо. Он знал, что делал. Но сейчас же он принял нарочно самый беззаботный
вид, словно не понимая, в чем дело.
- Ну, почему вы так переполошились? Что же, если инспектор? Почему вы говорите "сознался"?
Разве инспектором быть - преступление?
- Ну конечно! - возмущенно воскликнул рыжий, и сбившиеся кругом гимназистики подтвердили
тотчас же на разные голоса:
- Конечно же, преступление! Вы, наверно, не были в гимназии. А то бы вы не спрашивали, что такое
инспектор.
- Инспектор - это хуже учителя даже!
- И даже хуже директора, потому что директор редко когда ходит сам, он в кабинете, а инспектор
всегда - всюду.
Круглощекий, румяный перебил:
- Ну, это - какой директор. Наш, наоборот, всегда...
- Погоди,- остановил рыжий.- Нам надо о другом. Раз уж нам попался инспектор, надо сыграть с
ним какую-нибудь штуку. Обязательно!
- Две,- хладнокровно сказал Василий.- Сначала вы, потом я. Я свой фокус уже придумал.
- Вот нам и отдайте,- попросил белобрысый.- Вы, наверное, очень хорошо придумали. А самому
вам зачем? Вам не все равно, что инспектор? Вы же не были в гимназии.
- Еще как был! - Василий просвистел протяжно.- И еще как зубрил! И закон божий, и греческий, и
латынь...
- Предлоги с винительным? - взвизгнул тоненьким голоском кто-то из заднего ряда.
И Василий тотчас же отозвался:
Ante, apud, ad, adversus,
Circum, circa, citra, cis,
Erga, contra, inter, extra.
Infra, intra, juxta, ob...
Он перевел дух. Гимназисты слушали в немом восторге.
Penes, pons, post, praeter,
Prope, propter, per, secundum...
Вагон гудел, слов не было слышно. Ну ясно же, свой! По грамматике Ходобая, латинской, так и
чешет...
Хлопнула дверь в коридоре с площадки. И голос, начальственный и гулкий:
- Ваш-ши билеты.
- Контроль!
Мальчики стали шарить по карманам: железнодорожный билет - это ж такая штука... обязательно
куда-нибудь засунется. И уж если где-нибудь есть прореха в кармане - провалится обязательно. А
начальственный голос, контролерский, уже в соседнем купе:
- Ваш-ши билеты, господа.
Василий поманил таинственно пальцем рыжего. Мальчик нагнулся к нему. Василий зашептал:
- Слушай, Соколиный Глаз... Если ты пройдешь влево от нашей пещеры, по просеке, ты найдешь
логово бледнолицей собаки... Но сможешь ли ты подойти, чтобы он не заметил?
- Когда команчи выходят на тропинку войны,- быстро и гордо сказал мальчик и выпрямился,-
презренный враг видит их в ту только минуту, когда томагавк дробит ему череп.
- Иди,- кивнул Василий,- И, когда будет проверка, проследи, до какой станции у него билет.
Рыжий втянул голову в плечи и выскользнул из купе. Контролер, в форменной железнодорожной
фуражке и штатском холодном, потертом пальто, уже щелкал щипцами на пороге, пробивая картонные билеты:
- Вильна... Вильна... Вильна...
Контроль прошел. И почти тотчас вернулся рыжий, Он был взволнован и даже бледен. Он дал
мальчикам, стоявшим около Василия, знак отойти и прошептал ему на ухо:
- Он никуда не едет.
Василий удивился искренне:
- То есть как "никуда"? Поезд же идет...
- Поезд идет, а он - нет. То есть это не считается! - громко уже воскликнул мальчик, явно
возмущаясь несообразительностью собеседника.-Он сидит, а билета у него нет никуда. Он показал
кондуктору...
Василий остановил его движением руки:
- Книжечку, маленькую, в рыжем переплетике. В ней фотография, с печатью...
Глаза рыжего выразили снова бесконечное уважение.
- Вы опять... не глядя...
Василий, смеясь, обнял мальчика за плечи:
- Значит - никуда? Если человек едет без билета, то это не считается? Верно. Мне стыдно, что сразу
мне не пришло в голову. Он доедет с нами до Вильны - я тебе открою его тайну.
- А вы... тоже до Вильны?
- Тоже.
- В цирк?..- пропищал, подсунувшись, маленький и чернявый, тот самый, что крикнул о предлогах с
винительным.
Рыжий сдвинул брови сердито:
- Молчи, дурак!
Он посмотрел, скосив глаз, на Василия. Было ясно: мальчик почему-то подумал, что Василий обидится.
Но Василий не обиделся. Он похлопал по плечу вихрастого:
- Ну, собирай военный совет, "вождь". До Вильны не так далеко: надо ж успеть придумать. А пока я
послушаю, как вы с инспектором воюете...
САМОЕ НАСТОЯЩЕЕ ПРИКЛЮЧЕНИЕ
- Можно было бы рассказать,- задумчиво сказал рыжий.- Ведь с инспектором, с директором, с
учителями у нас война каждый день, ни на один час не перестает... Но вы же сами знаете, если были в
гимназии. Ведь всюду так, всюду одинаково...
Белобрысый вздохнул и понурился:
- И одинаково ничего не выходит: что ни делай, все остается по-старому.
- А что вы делали? - спросил Вас
...Закладка в соц.сетях
