Жанр: Мемуары
Грач - птица весенняя
...дь по всей России, ваше высокопревосходительство, то же самое делается. Дороги стоят, телеграф не
работает, ни одна заводская труба не дымит. Света нет. Того и гляди, водопровод остановят. Аптеки - и те
закрылись... В Петербурге, изволите знать, даже императорский балет бастует...
- И митрополичьи певчие,- подсказал тихий шамкающий голос.
Седенький редковолосый старичок, в малиновой темной шелковой рясе, в белом клобуке, затряс
бородкой, согнувшись в глубоком кресле. Он один сидел; все остальные (их было человек шесть-семь в этом
кабинете) встали, как только Дубасов поднялся из-за огромного дубового стола, уставленного серебряной
письменной утварью.
- Стало быть,- адмирал перевел вновь глаза с митрополита на полицмейстера,-я должен вас так
понять: вы не ручаетесь за город? Говорите напрямки: полиция не может справиться?
Серая шапка сжалась в комок. Но полицмейстер ответил твердо:
- Так точно. Не может. Я вынужден был приказать снять уличные посты и сосредоточить все силы в
участках, в распоряжении приставов. На улицах полиции показываться небезопасно. Особенно - одиночным.
Смею доложить: были уже случаи разоружения толпой...
- Разоружения? - Адмирал сощурился. - Ваши люди дают себя разоружать, ваше
превосходительство?
Полицейский потупился:
- Требовать с них нельзя, ваше высокопревосходительство. Оклады малы, я уже сколько раз входил с
представлением к господину министру. Ведь гроши платим, прямо надо сказать: никто не желает рисковать за
такую цену.
- А отечество? - прогремел Дубасов. Сквозь седую щетину коротко подстриженных волос
выступила багровая краска, жилы на висках набухли.- Присяга?! Первый долг верноподданного-живот
положить... Странные для русского человека, и тем более офицера, рассуждения, генерал! Я воздержусь пока
их квалифицировать, но долгом почитаю предупредить...-Он обернулся к остальным:-И вам не повредит
ознакомиться. Секретная депеша министра внутренних дел. По счастью, военный телеграф работает: господа
забастовщики забыли или не знают о его существовании.
Генералы переглянулись. Дубасов мелкими шажками подошел к столу и взял лежавший поверх груды
бумаг телеграфный бланк:
- "С неуклонной энергией и решимостью, без всяких снисхождений и колебаний принимайте меры к
полному сокрушению мятежа..."
Пауза. И - с особым выражением:
- "Немедленно устраните от должностей тех правительственных и выборных служащих, которые
дозволили бы себе тем или другим способом содействовать мятежу, укрывали мятежников, пли высказывали
им сочувствие, или обнаружили слабость..."
Адмирал бегло глянул па полицмейстера и повторил с ударением:
- "...слабость и попустительство к мятежникам". Изволили слышать?
Он сложил бланк.
- Вернемся к московским делам. Полиция, стало быть, по существу, выбыла из строя? Так и
прикажете записать?
Полицмейстер промолчал. Дубасов круто повернулся на каблуках к высокому, у письменного стола
стоявшему генералу. Он спросил отрывисто:
- Войско?
Генерал медленно поднял голову:
- На казаков и кавалерию, сумцев особенно, можно положиться. Но пехота не вполне надежна. В
Ростовском полку даже определенно можно сказать - брожение.
- Та-ак...- протянул Дубасов.- Серая скотинка тоже начинает крутить хвостом?.. Меры?
- Все, все сделано,-торопливо затряс головой генерал.- Солдаты фактически заперты в казармах:
никаких отпусков, и вообще ни один нижний чин не выходит за ворота. Караулы утроены. Учебным командам
- эти надежны - выданы полные боевые комплекты патронов. Господа офицеры бессменно и в полном
составе находятся при своих частях. Я приказал им запросто беседовать с нижними чинами и даже... играть с
ними, для популярности, в шашки.
Адмирал оскалил зубы насмешливой и тяжелой улыбкой:
- Ну и... играют? Надеюсь, вы разъяснили им, что надо играть в поддавки, а не "в крепкие"?
Командующий не понял; он дробно заморгал седыми ресницами. Но и остальные присутствующие
явно смутились. Самый молодой из них-в судейском сюртуке, с золотым лицейским знаком на груди -
спросил, растягивая слова:
- Разрешите просить разъяснений. Телеграмма господина министра внутренних дел говорит о
беспощадных мерах. О том же говорит всем известный недавний приказ генерала Трепова: "Холостых залпов
не давать, патронов не жалеть". Фраза бессмертная - она войдет в историю. Все это указывает на игру "в
крепкие", если использовать иносказание, к которому было угодно прибегнуть вашему
высокопревосходительству. Между тем в ваших последних словах есть как бы намек на иную тактику. Вы,
стало быть, имеете основания полагать, что его императорское величество...
Дубасов ответил не сразу. Невольно он поднял глаза на висевший прямо против стола огромный,
больше человеческого роста, царский портрет.
Император стоял в конноартиллерийском мундире, с барашковой парадной шапкой в руке, на фоне
какого-то дворца. Портрет этот висел в генерал-губернаторском кабинете давно, но Дубасов сейчас только
заметил, что у царя нелепо и жалко подогнуты почему-то коленки, улыбка на лице растерянна и жалка. Да и
поставлен он почему-то посреди мостовой, как городовик на посту перед казенной винной лавкой. И в
довершение всего-с непокрытой головой, без шапки, на улице! Черт знает что! Идиот писал или...
крамольник? Надо приказать немедленно вынести вон эту мерзость.
Он еще раз оглядел портрет очень пристально.
А ведь, надо правду сказать, похож... Каналья художник! Вот почему третьего дня, когда здесь была
делегация общественных организаций, господа делегаты скалили зубы именно на эту стену... Теперь для меня
ясны эти улыбки...
Кто-то кашлянул. Кашель вернул на место отбившуюся в сторону адмиральскую мысль.
- Предположения его величества?
В кабинете были только "свои": высшие здешние начальники и прокурор. Можно и должно было
говорить открыто.
- Положение критическое,- медленно заговорил адмирал.- На это не приходится закрывать глаза.
Выходов возможных - два. Наиболее желательный и надежный, конечно,- военная диктатура.
- Дмитрий Федорович Трепов, - тихо, словно про себя, сказал прокурор.
Адмирал кивнул:
- До сих пор курс взят, как вы видели и из телеграммы, именно на диктатуру. Закон давно пора
отодвинуть в сторону. Аресты теперь не достигают цели; судить сотни и тысячи нельзя. Надо немедля
истреблять бунтовщиков силою оружия. Устроить им такую кровавую баню, чтобы правнуки помнили.
Физически истребить: это выполнимо только при диктатуре.
Он поджал мясистые губы и помолчал.
- Но диктатор должен располагать достаточной вооруженной силой, притом беззаветно преданной.
Весь вопрос в том, найдется ли она в требуемом количестве...
Он помолчал опять. В кабинете была мертвая тишина. Адмирал развел слегка руками:
- По тому, что мы видим в Москве, приходится, к крайнему сожалению, усомниться в наличии такой
силы.
Командующий войсками хмуро отвел глаза:
- Игра "в крепкие" в таком случае не пройдет. И поскольку ни у кого из нас и в мыслях нет уступать
этим, чумазым, горланящим о свободах, остается играть в поддавки.
Опять наступило молчание. И опять заговорил явно свободнее всех чувствовавший себя в генералгубернаторском
кабинете человек в судейском сюртуке:
- Следует ли это понимать в том смысле, что возможно объявление конституции?
Дубасов наклонил голову не отвечая. Судейский продолжал:
- А если... чумазые, как вы изволили выразиться, используют конституционные параграфы? Я
понимаю, что речь идет лишь о видимости. Но в истории известны случаи, когда видимость обращалась в
действительность...
Адмирал рассмеялся низким, хрипловатым смехом:
- В каждой игре может быть проигрыш. Но и риск не представляется мне крупным. Не говоря о
крестьянах, даже фабричные-в сущности, стадо. Все дело в вожаках. Если их изъять... Но изъять, конечно, ради-кально!
Я разумею: физически.
- В писании сказано: "поражу пастыря, и рассеются овцы",- одобрительно проговорил митрополит и
потряс седенькой благолепной своей бородкой.
Судейский с сомнением покачал головой. Адмирал сдвинул брови:
- Вы усматриваете затруднения, господин прокурор?
Прокурор вздохнул:
- По существующим законам...
- При чем закон?-досадливо перебил Дубасов.- Мы говорим о государственной политике. Я
понимаю, что официально, так сказать, это... неудобно. Но разве нельзя было бы... Ну, чтобы быть наглядным:
в данный момент в вашем ведении под следствием в тюрьмах имеются крупные вожаки?
- Имеются, конечно! - с готовностью отозвался прокурор.-Члены Центрального Комитета РСДРП,
например - Бауман... О нем, ваше высокопревосходительство, наверно, изволите знать: он из коренных, так
сказать, московских крамольников. Несомненно, весьма выдающаяся в революции личность.
- Ну вот... Отчего бы тому же Бауману не кончить в одну прекрасную ночь самоубийством?
Прокурор беспокойно оглянул остальных и сказал нарочито беззаботнейшим тоном:
- Совершенно невероятно, ваше высокопревосходительство! Никто не поверит. Бауман, по всем
отзывам, самый веселый человек на свете. Во всяком случае, в тюрьме - это самый жизнерадостный человек.
- Вы, кажется, шутки шутите. Вы же поняли, что я имею в виду?
Дубасов пристукнул ладонью по столу, и прокурор, уловив наконец момент, показал ему глазами на
присутствующих тревожным намеком.
- Э, бросьте! Я человек военный, говорю с солдатской прямотой, без выкрутасов. И здесь все, я
уверен, честные слуги престола и отечества: в прятки играть незачем. Вожаки должны быть уничтожены. Это
для меня ясно как день. И ясно как день, что простейший способ, раз уж мы их держим в руках, использовать
случай. Разве так трудно подыскать уголовника? У вас там профессиональными убийцами хоть пруд пруди.
Обещать смягчить участь или даже вовсе освобождение- и впустить ночью в камеру. Никто даже не узнает.
- Невозможно! -отчеканил прокурор.- Если даже такого уголовника непосредственно после этого
повесить, все равно дело так или иначе получит огласку. Черт их знает как, но все, что делается в тюрьме,
становится известно не только заключенным, но всему городу. И давать в руки агитации такой козырь, тем
более в столь критический момент,- невозможно, совершенно невозможно, ваше высокопревосходительство!..
В Таганской тюрьме тот же Бауман, о котором вы упомянули, объявил голодовку. Мы уже год почти назад
абсолютно изолировали его камеру, и все-таки я не уверен, что тюрьма не узнает и, стало быть, не поддержит...
А если голодовка политиков станет всеобщей, это дойдет до рабочих... Вы понимаете, что может получиться в
итоге при нынешнем их возбуждении, ваше высокопревосходительство...
Адмирал слушал, прищурив глаз:
- Так, так... Ну что ж... Господин полицмейстер, вы исполнили то, что я приказал?
- Так точно,- торопливо поднялся с кресла полицейский.- Как было приказано: к десяти.
Он метнул взгляд на каминные бронзовые старинные часы; вычурные стрелки показывали
одиннадцать.
Дубасов нажал кнопку звонка. Дверь раскрылась, предстал адъютант.
- Готово, Коновницын?
- Так точно.
- Где?
Коновницын замялся:
- Пока в нижнем этаже. "Под сводами", так сказать. Я полагал более подходящим... Если прикажете,
можно сюда привести.
Дубасов в раздумье посмотрел на ковры, устилавшие кабинет, на злополучный портрет Николая:
- Нет, не стоит. Мы спустимся сами.
Он отодвинул кресло и встал:
- Ну-с, ваши превосходительства... Поскольку из сегодняшней беседы всем нам, думается, ясно, что
государственный аппарат-от войск и до суда,-он глянул насмешливо на прокурора,-дает отказ, остается
одно: апеллировать к народу,
Все дрогнули. Дубасов усмехнулся, довольный эффектом.
- Гракх сказал: "Я апеллирую к народу". Вы видите, классиков читают не только в императорском
Александровском лицее, господин прокурор: я тоже читал классиков. Пожалуйте, господа!
Глава XXX
"НАРОДНЫЕ" ПРЕДСТАВИТЕЛИ
В лицо адмирала дохнуло из раскрывшегося сводчатого подвала застоялой сыростью и тяжелым
запахом давно не мытых тел и мокрой дерюги. Подвал был полон. В первом ряду стояли люди в добротных
армяках, в кафтанах, перетянутых поясами; за ними, густо сбившись в толпу,- оборванцы в затрепанных
куртках и шубенках. По сторонам, прижавшись к стене, серели шинели во фронт вытянувшихся приставов.
Адмирал поморщился. Помещение было мерзким. Он даже не предполагал, чтобы в генералгубернаторском
доме могло быть такое мерзкое помещение. Следовало собраться в одной из приемных зал,-
было бы более соответственно... Этот шут Коновницын вечно с романтикой! "Под сводами", изволите видеть!
"Заговор Фиеско"! Идиот!.. И не предупредил, что надо взять фуражку. В сырости - с открытой головой...
Коновницына-на неделю на гауптвахту, как только кончится вся эта канитель.
Он услышал у себя за спиной тихий шепот спустившихся с ним, старческое покашливанье
митрополита. Эффект продолжался; очевидно, они не понимают, что и к чему.
Адмирал шире расставил ноги, как на корабельном мостике в сильную качку, и сказал сурово и
торжественно:
- Здравствуйте, русские люди!
Ряды отозвались глухо и хрипло, вперебой:
- Здравия желаем, ваше высоко... п... ство!
Дубасов оттопырил губу:
- Я коротко, по-солдатски скажу. Лясы точить не обучен... Видали, что по Москве творится?
Первопрестольная, сорок сороков церквей, на весь мир святой город, после Иерусалима первый... А нынче по
ней - безбожники-социалисты с красными флагами. Первой заводчицей смуты на всю империю, крамольной
стала Москва. Это терпеть можно, православные? Божья матерь, заступница Иверская, на небесах кровавыми
слезами плачет...
Он низко опустил стриженую свою голову и заморгал часто-часто, показывая, как именно плачет
богородица. В толпе зашмыгали носами, и сильней стал слышен запах едкого, застарелого пота и винного
перегара.
- Из-за них, из-за социалистов, войну проиграли. И кому? Сказать позор! Кара божья за наше
попущение безбожникам! Без бога нет нам победы. Нас, русских людей, искони господь бог водит: он нам
генерал!
Адмиральская голова взметнулась гордо, встряхнулся сутулый стан, и всем до очевидности ясно стало,
как имено водительствует российскими императорскими войсками и флотом господь бог.
- Заслужить надо перед богом, братцы! Надо спасать отечество: его величество надеется на вас.
Плечистый, в первом ряду. в белом фартуке поверх кафтана, опоясанный широким кожаным поясом -
мясник, по всему обличью,-тряхнул стриженными в скобку жирными волосами и ответил за всех:
- Рады стараться!
Дубасов продолжал:
- На этот предмет я и приказал вас созвать, народные представители. И, видите, пришел к вам со всем
генералитетом. И его высокопреосвященство здесь... чтобы вы знали, что царь и все верные царские слуги с
вами и царская держава вам верная защита и оплот. Крамольники объединились в союзы - пора объединиться
и вам, стать на защиту русской земли. Царским именем говорю вам: время смутное, властям с крамольниками
управляться волокитно, надо самим браться за дело.
Рука поднялась неожиданно быстрым взмахом и опустилась - ударом.
- Истреблять, истреблять надо бунтовщиков!
- Вожаков ихних-вот кого бить!-выкликнул голос далеко, в самых задних рядах.- Вся зараза от
них. Не мутили б-разве народ бы крамольничал?
Адмиральские губы тронула довольная улыбка.
- Кто сказал? Выйди.
Ряды раздвинулись. Сжимая в потных ладонях картуз, протискался вперед человек-приземистый, до
глаз заросший щетиной давно не бритых волос.
- Кто такой? Фамилия?
- Михалин... Михальчук! - ерзая глазами, сказал низкорослый.-С фабрики Щапова хожалый.
Дубасов достал бумажник:
- Верно мыслишь. Честно мыслишь. Спасибо!
Бумажник раскрылся. Десятки глаз, дрогнув, уставились на адмиральские пальцы, короткие, в
подагрических желваках. Пальцы вынули двадцатипятирублевую бумажку:
- Возьми. И помни: за богом молитва, за царем служба не пропадает!
Михальчук хрюкнул от волнения:
- Покорнейше... Как бог свят, заслужу!..
Толпа загудела. Мясник выпятил грудь и шагнул вперед:
- Все заслужим!
Адмирал кивнул:
- Верю, братцы! Я уж заранее и распоряжение дал по генерал-губернаторской канцелярии: каждый
будет получать по заслугам, соответственно. Меж собой сговоритесь: указания получите, каждый в своем
участке, от господ приставов: им инструкция преподана. И помните, братцы: государево дело будете делать.
Помните царя, и царь вас не забудет... У царя, как у бога, милость не оскудевает. В накладе не останетесь...
Ваше высокопреосвященство, благословите верных... на подвиг.
Подвертывая полы и крестясь, уже опускалась на колени толпа. Митрополит вознес не то
благословением, не то угрозою сложенные пальцы, бледные, тонкие:
- Во имя отца, и сына, и святаго духа... Дерзайте, чада! За святую церковь, за престол царский. За
царя небесного и бога земного... Заповедь божья гласит: "Не убий", но поелику на брани воинской не в грех
господом богом вменяется убиение воинов враждебного стана, то и ныне не в грех истребление врагов божьих
и царских крамольников. И в песнопении церковном нарочито о сем именно моление богу возносится:
"Победы... благочестивейшему, самодержавнейшему, великому государю нашему..."
На лестнице, поднимаясь обратно в генерал-губернаторские покои, Дубасов окликнул:
- Генерал Штрамм!
Жандармский генерал, шагая через две ступени, догнал адмирала.
- Типографии бастуют,- сказал Дубасов.- Но типография жандармского управления действует, я
полагаю? Что если мы отпечатаем срочно эдакое... воззвание - в духе моей речи и благословения его
преосвященства? Полиция и эти вот... представители могли бы распространить,-он фыркнул и погладил
усы,-из-под полы... по примеру подпольщиков. У вас найдется человек, соответственно владеющий пером?
ПЯТЫЙ ДЕНЬ
Бауман голодал пятые сутки.
В ноябрьскую голодовку прошлого года он выдержал легко-до выигрыша-все одиннадцать дней.
Сейчас же пятые сутки тяжелей, чем тогда были одиннадцатые. А следит он за собой строже: пьет воду,
избегает движений.
За год, стало быть, сдал организм? Или это - от нервов? Бауман лежа напряг мышцы; он ощупал их и
улыбнулся. Нет, всё в порядке. Значит, только нервы. Наверное нервы!
При голодовке самое главное, пожалуй- спокойное самочувствие. Ни о чем не думать: полоскать
мозги какой-нибудь ерундовой беллетристикой, бульварными романами. И не волноваться. В ноябре он не
волновался. Но разве сейчас-можно?..
Пятый день камера без уборки; парашу выносят сам надзиратель: уборщику, очевидно, не доверяют.
Но в такой изоляции тюрьма не узнает о голодовке. А если не знает тюрьма, не знает и воля.
Кажется, он что-то не рассчитал.
И он не знает, что на воле... Может быть, и "Ко-рень зуба", и Абсолют, и Надя уже где-нибудь здесь, за
решеткой? И только связаться с ним не могут...
И книги перестали давать. Только одну и прислал по собственному выбору - в издевку, вероятно -
прокурор.
Кнут Гамсун. Собрание сочинений, том II: "Сумасброд", "Игра жизни", "У врат царства" и... "Голод".
Заглавия- как на подбор. Особенно - последнее. Очевидно, для возбуждения аппетита.
Стал читать прямо с "Голода", само собой. Отчего не доставить удовольствие господину прокурору?..
Сначала было забавно. Потом стало раздражать. Как смеет этот самый Кнут разводить на розовой водице слова
о "как будто" голоде, когда есть на земле настоящий голод, цепкий, держащий за горло, доводящий до
людоедства, трупами устилающий целые области! Или еще - невидимый, неслышный, голоса не подающий
голод рабочих кварталов, который душит детей и землистыми делает молодые лица!.. О них-молчок! А
развести на трехстах страницах роман о тоске буржуазного брюха - это тема? Как можно сметь называть это
голодом!..
Малейшее раздражение повышает обмен, стало быть - потерю, и увеличивает количество
отравляющих организм выделений. Еще не хватало раздражаться из-за Гамсуна! И без него довольно работы
нервам.
В стенку справа, у самого бока,-осторожный чуть слышный, крадущийся стук. Бауман в первый
момент на поверил. От голода бывает шум в ушах... Но стук повторился. Условный: по тюремной азбуке. На
этот раз Бауман прочитал вполне явственно:
"Кто?"
Имя давно установлено, скрываться нечего. Бауман постучал тем же осторожным, чуть слышным
стуком:
"Бауман".
Ответный стук был порывист и быстр. Бауман едва поспевал схватывать шедшие сквозь стену буквы:
"Циглер".
Быть не может! Циглер? Пересадили? сюда, к нему?..
Надо вопрос для проверки-действительно ли он?..
Сразу Бауман не нашелся. А надо уже отвечать...
"Август?"
"Да. Перевели потому, что мест нет. Привезли много новых. Комитет весь арестован. Типография
взята. В каждой одиночке - десять".
Долгая пауза. Потом постучал Бауман:
"Я объявил голодовку".
Ответ не замедлил:
"Знаем. Брось, не стоит. Стачка сорвана, ничего не будет".
Бауман поднялся на локти и ударил кулаком-гулко, на весь коридор:
- Сволочь!
Это не Циглер, а подсаженный провокатор. Ответы выдали его с головой: свой так не скажет. Никогда.
Тем более - Ленгник. И на Августа отозвался. У Ленгника такой клички не было и нет.
Он вытянулся опять. В стену снова стучали быстрыми, дробными стуками. Бауман не слушал.
Малейшее раздражение повышает обмен.
Закрыть глаза и не думать... Но как не думать, когда нечего читать и нет еды: еда отвлекает тоже. И
еще: без еды день в затворе становится совсем сплошным. И тягучим до непереносимости. Дико, в сущности.
Ну, что такое, собственно, кипяток, постные полухолодные щи, сырая, к зубам и нёбу липнущая каша... и опять
каша, в сумерки уже, когда от темноты светлее покажется неугасимая, под сводчатым потолком, тусклая
лампочка? Но все-таки, когда течение дня рассекалось кипятком, щами и кашей, проходить его было легче:
мысли перебивались. А теперь день тянется и заставляет думать, думать без перебоев. И еще хуже:
прислушиваться к себе. А человеческий организм так уж устроен: если начать прислушиваться при
совершенной тишине, как здесь вот, в этом чертовом изоляторе, - и в пустоте почудятся звуки и шорохи. А
если к собственному телу прислушаться, обязательно послышится боль. Где-нибудь да заноет.
Бауман сбросил ноги с койки и сел. Баста! Надо переменить режим. Раз нечего читать, некому стучать,
от лежания только хуже будет. Движение. Гимнастика: все шестнадцать приемов. Сразу голова посвежеет.
По коридору затопали шаги. Обед. Сейчас откинется фортка и начнется семнадцатое, не
предусмотренное, упражнение: принять миску со щами, вылить в парашу, сдать миску; принять миску с кашей,
ссыпать в парашу, сдать миску.
Но форточка не откинулась-раскрылась вся дверь. Надзиратель бережно внес две миски сразу,
поставил на стол и сказал спокойным голосом:
- Откушайте, господин Бауман.
Бауман протянул руку:
- Давайте.
Семнадцатое упражнение.
Надзиратель сокрушенно покачал головой:
- Напрасно вы так, господин Бауман! Зря себя изводите, смею сказать...
Отошел к порогу, остановился, вздохнул. И голос и вид его были столь необычны, что Бауман спросил
настороженно:
- Что с вами такое? Вы нынче какой-то особенный...
Надзиратель вздохнул опять:
- Дела, господин Бауман!
Помолчал и добавил:
- Главное-семья у меня...
Бауман дрогнул от догадки. Он схватил надзирателя цепко за плечо:
- Что в городе? Говори скорей!
Надзиратель испуганным движением высвободил плечо. Он ответил шепотом:
- Неспокойно... В тюрьму к нам роту гренадеров поставили. Такой разговор идет, будто рабочего
бунта ждут. Тюрьму брать будут... Если, не дай бог, приключится - вы здесь за меня посвидетельствуйте,
господин Бауман. Вы у них человек большой - все говорят. Заступитесь... Мы же служилые, не по своей вине:
есть-пить надо... Зла вы от меня не видали, всегда, чем мог... Семья у меня, главное дело...
Бауман прикрыл дверь. Он тоже перешел на шепот.
- Помоги выйти... Резолюция победит-ты это запомни. Не может не победить... Выведи меня-тебе
это зачтется. В долгу не останемся.
Надзиратель широко раскрыл рот: перехватило дыхание.
- Господь с вами! Никак это невозможно. На особом вы положении. Со мной-то что будет, ежели вы...
Четвертуют!
- Уходи со мной. Принеси одежду. Второй сюртук есть? Или другое что... форменное. Вместе
выйдем. Жалеть не будешь, я говорю.
- Да я...-задыхаясь по-прежнему, начал надзиратель и вдруг, прислушавшись, метнулся к двери.-
Идут!
Он выскочил в коридор. И сейчас же у самой камеры непривычно громко, не по инструкции, зазвучали
голоса, Бауман узнал низкий басок начальника тюрьмы. Дверь открылась снова. Начальник улыбался, и улыбка
его была совсем как давеча у надзирателя: испуганная и льстивая.
- На выписку, господин Бауман! Пожалуйте в контору, актик подписать: освобождение под залог. И
вещички получите. Супруга ждет-с...
Бауман быстро, в охапку, собрал камерные свои вещи. Начальник дожидался почтительно.
- Пошли. Понятые у вас в конторе найдутся?
Начальник распустил недоуменно губы:
- Понятые? Зачем? Я же докладываю...
Бауман усмехнулся всегдашней своей мягкой улыбкой:
- А я подписывать вам никаких "актиков" не буду. У меня правило такое. Останетесь без документа,
если понятых не будет.
Заулыбался и начальник, потряс головой:
- Жестокий вы человек, господин Бауман! Что с вами сделаешь? Не задерживать же из-за
формальности. Как-нибудь обойдемся.
Надзиратель рысцой забежал вперед, распахнул дверь в контору:
- Пожалуйте!
Надя. Цветы. Надзиратели. И кто-то еще, высокий, в штатском, приветливо протянувший руку.
Прокурор...
Бауман прошел мимо руки и крепко обнял жену:
- Здорова? Как отец?
Она ответила, с трудом сдерживая смех:
- Еще дышит. Идем скорее... Отобранные вещи им можно оставить, правда? Не терять время на
записи.
- Запишут без нас!
Бауман, смеясь, сгреб в карман лежавшие на столе подтяжки, перочинный ножик, часы...
Прокурор снова выдвинулся вперед:
- Счел долгом лично заехать, во избежание каких-либо недоразумений...
Надя перехватила взгляд мужа. Она сжала ему руку и сказала поспешно:
- Пойдем, Николай!
Надзиратель опять побежал рысцой вперед:
-Я-до ворот... чтобы без задержки.
Бауман скр
...Закладка в соц.сетях
