Жанр: Мемуары
Грач - птица весенняя
... на подъеме рабочее и
крестьянское движение, потому что своей силы у нее нет. И если она заговорила басом, значит... Да и в тюрьме
свободнее стал режим. Это тоже признак...
Заскрежетал замок. Едва успел прикрыть листок книгой.
Надзиратель сказал с порога:
- Пожалуйте на допрос.
- Не поеду.
Надзиратель переступил с ноги на ногу:
- Шутить изволите.
- Какие там шутки! Показаний я все равно не даю. А погода - посмотрите за решеткой: дождь,
слякоть. Не поеду.
- Дождь - что! В карете ведь повезут.
- Сказано. Крепко.
Ладонь пристукнула по столу. Надзиратель покачал створкой двери в нерешительности:
- Так и прикажете доложить?
- Так и доложите. Мне некогда.
Замок щелкнул. Надзиратель ушел. Рука дописала:
"Отвечай скорее. Адрес для писем сюда годен прежний. Горячий привет всем друзьям. Кум".
За дверью было тихо.
Глава XXI
НА КЛАДБИЩЕ
Кивая султанами катафалка из шести траурных коней, в ваганьковские кладбищенские ворота въехала
погребальная колесница. Козуба посторонился, пропуская ее, и, щурясь, прочитал на обвисших с фарфоровых
дребезжащих венков черно-белых лентах:
НЕЗАМЕНИМОМУ РАБОТНИКУ АКЦИЗНОГО ВЕДОМСТВА
КОЛЛЕЖСКОМУ АСЕССОРУ
ВИКЕНТИЮ ПАВЛОВИЧУ ТРИРОГОМУ
безутешные сослуживцы
"Сослуживцы" реденькой стайкой толпились за гробом. Люди большею частью в теле, багровоносые:
акциз - водочное ведомство.
УСНИ ВО ХРИСТЕ!
служащие 1-го спиртоочистительного завода
Козуба усмехнулся, подмигнул шедшему с ним рабочему и замешался в ряды акцизных, с
негодованием и недоумением оглянувшихся на рабочих.
Полицейские в воротах, сняв фуражки, крестились. В сущности, для революции неплохо, что полиция
в бога верует.
Мысль эта должна была быть смешной, но Козуба ее не додумал. Колесница за воротами пошла шибче,
хор голосил "Царю небесный", акцизные демонстративно поглядывали, что за люди увязались с ними.-
Козуба стал отставать от провожающих и сошел с товарищем на боковую дорожку.
По дорожке - вглубь. Миновали тусклоголовую, меж деревьев притулившуюся церковь. Козуба,
нахмурясь, кивнул головой вправо:
- А ну-ка, свернем, Петра.
- Рано ж?--удивился Петр.- Сворачивать нам вот откуда... где колбасника Варсонофьева
усыпальница. А здесь - только зря ноги трудить.
- Иди! - строго крикнул Козуба.- Когда старшой говорит, слушаться надо. Тут, видишь ли, встреча
может случиться. Михальчук, стерва, на могилке...
- Кто-о? - протянул Петр и посмотрел в направлении взгляда Козубы.
Неподалеку от большой дорожки, у белого деревянного креста, виднелась кучка парней вкруг
священника, помахивавшего кадилом: очевидно, шла панихида.
- Какой такой Михальчук?
- Был у нас на Прошинской фабрике фрукт такой. В девятьсот втором, когда там стачка была,
выперли его рабочие: хозяйский прихвостень, подхалим, а главное дело - с охранным путался. Куда-то
нырнул... А нынче выплыл. Не иначе как охранные и вытащили... Опознает еще - ерунда получиться может. А
сейчас мне на провал идти расчету нет.
Они свернули и далеким обходом вышли на боковую дорожку, уводившую в глухой кладбищенский
угол. Там, под березами, между заброшенными, покривившимися, забытыми крестами, сидела на могильных
камнях небольшая кучка рабочих.
- Здорово, товарищи! Ирины нет?-осведомился, подойдя, Козуба.- Видал ее эти дни кто?
Никто не отозвался. Козуба качнул головой озабоченно:
- Не застукали ль девушку? Пошла на одно, как бы сказать, дело, да так и не видно с тех пор...
Подождем малость, что ли.
- Нельзя,- возразил голос.- Нам в ночную смену. И так опоздали вы. Давно б надо начать. Большое
дело-то?
- Дело-то большое,- раздумчиво сказал Козуба.- Главное, ни с кем из старших договориться не
пришлось: своим умом будем решать, ребятки. Получили мы из-за рубежа бумажку. Читать я ее не буду, да и
нет у меня ее с собой, поопасался нести... Так вот, товарищи. Я уж сам доложу, как разумею... Что у нас в
партии давно неладно, об этом не раз говорено, да и вы сами по своим заводам знаете: не первый месяц
меньшевики пакостят. Но нынче-из-за границы пишут-и вовсе не стало никакой возможности терпеть,
такую там меньшевики склоку развели. Вся работа стала, только смута одна. А между прочим, с войной от
месяца к месяцу хуже, и голод в стране пуще, безработица-опять же вы знаете по своим заводам - от недели
к неделе злее. На фабриках...
- Ворочаться стал народ на фабриках - это безусловно.
- Революция идет, товарищи. Кому ее вести, кому дорогу показывать, как не партии? На то она и есть
партия. Но чтобы такое дело поднять, дружно надо идти, без склоки, всем вместе, плечо к плечу. И руководство
должно быть настоящее...
Петр фыркнул:
- Не так, чтобы как в Маньчжурии.
- Именно! - поддержал Козуба.- Руководство - в каждой войне первое дело. Солдат может быть
красота одна, но, если генерал дурак, никакого толку не будет. Разве у нас солдаты и матросы плохи? А ведь их
бьют. Оттого, что в штабах - дураки да жулики. У нас с царем и капиталом тоже война. Как ее вести? Второй
съезд точно и правильно указал, и по тому плану руководство работу развернуло тоже точно и правильно.
Однако меньшевики работе ходу не дали. Как дело было - как меньшевики "Искру" и совет партии в свои
руки забрали,- это еще Грач разъяснил. А нынче и Центральный Комитет на меньшевистскую сторону
перешел.
Под березами, над могилами прошло движение.
- Все, стало быть, против Ленина?
- Все? - усмехнулся пренебрежительно Козуба.- Это кто ж такие все. В Центральном из тех, кто на
съезде выбран был, вовсе почти никто, я так слышал, и не остался. Кого арестовали, а кто и сам ушел,
меньшевистской вонью запахло. Так или иначе, факт: такую декларацию ЦК опубликовал, что остается только
плюнуть да нехорошее слово сказать... А с меньшевистской головкой нам хуже будет, чем солдатам там, на
японской.
- Не допускать, о чем разговор! - решительно сказал Владимир, железнодорожник.- Мы тут, в
Москве, с меньшевиками разговор кончили. Будем, стало быть, и с Центральным кончать, ежели он к
меньшевикам перекинулся.
- И то сказать: что мы от него видали, от Центрального? Уж месяцев восемь, никак, ни денег от него,
ни литературы. Только что "Искру" действительно слали... так ее теперь рабочему читать не дашь - один
вред.
Козуба поднял руку;
- Вот! О том я и доложить хотел. Так как Центральный за меньшевиков - в Женеве, у Ленина,
собрались большевики и из русского подполья, от комитетов, двадцать два представителя.
- Двадцать два? Так это ж от всей России, выходит!
- Двадцать два комитета, я говорю, объединились вкруг Ленина и решили, поскольку изменил
Центральный Комитет, образовать свой центр: бюро комитетов большинства...
- Правильно!
- ...и объединить руководство работой в этом бюро, требуя в то же время немедленного созыва
третьего съезда. А съезд уже наведет порядок: подполье - работники на местах-в решающем большинстве за
Ленина. Так вот, я говорю, от бюро бумажку мы получили - требуется заключить...
- Чего ж заключать? Ясно. Постановить о присоединении. Каждый из нас от своего района подпишет.
- Зачем? Непорядок. Поставим на районных собраниях, резолюцию проведем, так крепче будет.
Чтобы ясно было: Москва рабочая-за Ленина. Ты только резолюцией озаботься, Козуба.
Козуба крякнул:
- Вот уж и не знаю... Это дело такое... Не управиться мне.
- А у таганских нельзя получить?
- Да я, признаться,-усмехнулся Козуба,-до времени решил было в тюрьму о двадцати двух вести не
давать.
- Почему?
Все удивились искренне. Козуба вздохнул:
- Так мне представляется: когда узнают, очень трудно станет в тюрьме, за решеткой сидеть. Пусть
лучше думают: на воле тихо, особых дел нет. А мы пока что, может, и сообразим насчет выручки...
- Из Таганки?.. Ну это, брат, не пройдет дело. Крепко!
- И крепости берут,-подмигнул Козуба.-Стало быть, порешили? Резолюцию мы с Ириной
приготовим, ежели не погибла девушка.
Петр поглядел вдаль, меж памятников:
- Зачем ей гибнуть? Вот она, легка на помине! Идет. Фу ты, и не узнать ее: во вдовьем...
Ирина подошла, отбрасывая на ходу креповую длинную вуаль, и проговорила, слегка задыхаясь от
ходьбы:
- Все благополучно. Нашла, что надо, Козуба.
ОТВЕТ
Ответ таганцам из-за границы пришел скоро. Месяца не прошло, как убиравший баумановскую камеру
уголовник, исполнявший обязанности почтаря между камерами, занес Грачу шифрованное письмо из Женевы.
О получении этого письма Бауман был уже предупрежден: перестукивание шло и по этажам и по камерам.
Бауман знал не только, что письмо получено, но что шифровано оно шифром Абсолюта. Шифр этот был ему
известен раньше, так что в переданном ему тексте он разобрался довольно быстро, хотя письмо было
немаленькое.
"23 сентября 1904 г. Женева
Дорогие друзья! Нас бесконечно обрадовало Ваше письмо, оно дышит такой бодростью, что придало и
нам всем энергии. Ваш план осуществите непременно. Он прекрасен и будет иметь громадное значение... Ждем
от вас с нетерпением дальнейших писем. Ваш совет об издательстве уже наполовину осуществлен.
Литературные силы есть, готового материала масса. Вообще, настроение теперь у всех нас бодрое, масса
планов, Старик тоже принялся за работу, переписка с Россией и за границей оживилась, и теперь, надеюсь,
скоро публика начнет группироваться... Подробности об издательстве большинства Вам сообщат общие
знакомые, которым подробно пишем об этом... Экспедиция сдана ЦК. Ну вот, кажись, и всё. Крепко вас
обнимаю, дорогие, желаем здоровья и сил.
Старик и К°".
И в тот же день Таганка ответила, что листовка от имени девятнадцати таганцев, в том самом смысле, о
котором сообщалось в первом письме Кола, написана и передана на волю; что Московский комитет
пополнился, наладил технику и листовка отпечатана уже "по-настоящему", типографским шрифтом; что
агитация за третий съезд ведется; что о совещании двадцати двух и бюро комитетов большинства они, хотя и с
опозданием, оповещены и московская организация примкнула к бюро даже без всякого их, таганцев,
воздействия; впрочем. Грач, по существу, и не прекращал руководства москвичами, так как благодаря
налаженности связи его запрашивают по каждому делу, и он имеет возможность высказать свое мнение и
решение по каждому вопросу.
Нужно было бы еще сообщить, что Московский комитет принимает меры и к освобождению таганцев;
что Ирина подыскала близ тюрьмы дом, из которого на этих днях начнут подкоп под тюрьму; нужные
ориентировочные чертежи из тюрьмы уже переданы. Но письменно, хотя бы и шифром, такое сообщение
нельзя было передавать.
Письмо было написано, зашифровано и направлено обычным "каналом", как говорят дипломаты о
путях своей переписки.
ШТУЧНИКИ
Ровно в полночь, как всегда, Медников Евстратий вошел в низкий зал охранного отделения, где его
ожидали филеры - "Евстраткина школа", как выражались в охранном быту не только Москвы, но и Питера,
потому что медниковская школа филеров была известна на всю империю. И слава ее была заслуженная, так как
действительно она давала первоклассных агентов. Не случайно и Москва считалась - в подполье - самым
провальным местом. Дольше трех месяцев здесь ни один комитет не выдерживал - "проваливался", то есть
попадал в тюрьму.
Филеры, как всегда, стояли в ряд вдоль зала, в "уставной", так сказать, всегдашней шпиковской позе
- несколько расставив ноги, руки запрятав назад. И, как всегда, обычным порядком начались занятия по
тактике наружного наблюдения. Евстратий пошел по фронту, от шпика к шпику; каждый докладывал о ходе
своей дневной слежки; Медников делал оценку и тактический разбор филерских действий, если к тому был
повод.
И сейчас перед Медниковым форменно извивался в неукротимом служебном рвении чернявый и
сухопарый филер, очередной по докладу.
- Очень, душевно прошу - перемените объект. С Заклепкой интереса нет. За ним ходя, совсем
квалификацию потеряешь. Как заяц бегает, ничего не видит; никакой конспирации, совсем глупый.
- Вы ему Летучего дайте, Евстратий Петрович.- ехидно подсказал сосед. - Вот это орел! Ни разу
еще никому не дал слежку до конца довести: обязательно собьет. И выход свой проверяет и за каждым углом
обязательно проверит. До чего тертый! Арестовать бы его, Евстратий Петрович, а то, ей-богу, месяц бегаем,
кроме него самого - никого не видали. И квартиры ни одной не указал. Только и людям и деньгам расход.
Евстратий хмыкнул, но ничего не сказал. Он думал о другом, и явственно-его не волновала сейчас
нимало судьба ни того "государственного преступника", который заслужил у филеров почетную кличку
Летучий, ни того растяпы, которого они же прозвали Заклепкой.
Он переступил на шаг влево, к следующему филеру; тот заговорил, в свою очередь, с должным
старанием и пылом. Но Медников смотрел на него мутным и отсутствующим взглядом: он думал.
Думать, правда, было о чем: уже третью неделю по заводам опять пошли чуть не каждый день
листовки и прокламации самого возмутительного содержания, с роковой пометкой внизу последней полосы:
ТИПОГРАФИЯ МОСКОВСКОГО КОМИТЕТА РСДРП
Три недели! А следа до сих пор нет, хотя вся "Евстраткина школа" брошена была на это дело и сбилась
с ног, рыская по городу.
Ничего! Ровно. Хоть бы какая зацепочка. В медниковской практике это был первый случай.
По делу о типографии приказано было докладывать вне всякой очереди. Внеочередных не было.
Медников поэтому без интереса шел по филерскому фронту: что слушать, о чем говорить, когда глазного-нет!
Он еще не обошел половины, когда позвали к начальству. И уже с порога начальнического кабинета по
лицу полковника Евстратий понял, что надвинулась гроза.
В кабинете, кроме начальника, был еще худощавый, изможденный человек в мундире тюремного
ведомства. Он был растерян и красен лицом, что с худосочными бывает редко. Разговор шел, очевидно, до
крайности неприятный.
- А, господин Медников! - воскликнул издевательски радостно полковник и потер руки.- Наконецто!
Как я счастлив вас видеть! Вы знакомы? Господин начальник Таганской тюрьмы - мой помощник,
господин Медников. Можете сочувственно пожать друг другу руки...
Медников пожал исхудалую потную руку тюремного штаб-офицера. Несомненно, случилась
крупнейшая неприятность.
- Вот,- полковник поклонялся в сторону офицера,- господин начальник обвиняет вас, господин
Медников, что вы как руководитель политического сыска в Москве проморгали тот факт, что здешнее
большевистское подполье уже три месяца... три месяца, вы слышите!..-Полковничий палец затрясся в
воздухе,-...держит постоянную связь с заключенными Таганской тюрьмы, и в частности-с небезызвестным
всем нам Николаем Бауманом. Он утверждает даже, что оригиналы всех большевистских прокламаций,
отпечатанных за это время в Москве, получены из Таганки...
Медников вскипел:
- Обвиняет меня? Я виноват в том, что тюремная администрация не видит, что у нее творится под
носом?..
- Нос и у вас, насколько я могу заметить, есть,- окрысился внезапно таганский штаб-офицер.- Все
дело идет отсюда-с, с воли. Без воли за решеткою ничего не могут сделать. К примеру, откуда эта вот бумажка?
Не с воли?
Он вытащил малюсенький листок тонкой бумаги, сложенный узенькой ленточкой. Полковник
поспешно развернул его:
- Шифр.
Медников нагнулся, в свою очередь, и подтвердил:
- Шифр.
Сверху записки была нешифрованная пометка:
"14 октября. Женева".
Полковник посмотрел на Медникова; во взгляде было все, кроме ласки. Тюремщик был безусловно
прав: записка из Женевы могла попасть в тюрьму только с воли. Медников прошляпил вполне очевидно.
Он, впрочем, и не пробовал отрицать.
- Такие вещи не обнаруживаются без постоянной внутренней секретной агентуры. Я не скрою: пока у
нас нет надежного осведомителя среди большевиков, работать приходится не с постоянным сотрудником, а со
штучниками. Это не так надежно. А наружное наблюдение полных результатов, как известно, по самой
природе своей не может дать. Но раз в тюрьме обнаружены передачи...-Медников кивнул на шифровальную
записку, которую все еще крутил в руках полковник,- тем самым - есть уже нить...
- Черта с два!-перебил, наморщив нос, полковник.-Надо им воздать должное: они не такие
разгильдяи, как наши агенты. Никаких нитей-с! Конечно, догадаться можно, что передача идет через
уголовников. Никому из политиков мы не давали еще свиданий и не допускали передач. Значит-уголовники...
- Уборщики, наверно,- убежденно сказал Медников.
Таганский вздохнул:
- В уборщики назначаем исключительно из принявших на себя служебные обязанности по
охранному, как вам известно. Вернее, на прогулке как-нибудь...
- А как же этот документ?
- Взят во дворе - видимо, кто-то обронил. От него следов нет: гуляла в этот день вся политическая
тюрьма.
- Обронили? - недоверчиво переспросил Медников.-Что-то я по сю пору не слыхивал, чтобы
политики такие документы "роняли". Смотрите, может быть, они нарочно подбросили: балуются,
Мысль, видимо, понравилась полковнику; он поднял вопросительно глаза на тюремщика. Тот мотнул
головою уныло:
- Едва ли... А впрочем, от них всякого можно ждать. Вы себе представить не можете, что это за народ!
Поскольку мы здесь, так сказать, между своими и обсуждаем общую, так сказать, беду - тут и моя и ваша
доля,- я откровенно сознаюсь: у меня даже энергия упала. Никак не предусмотришь, какую выкинут штуку...
Например, захожу к этому самому Бауману, о котором изволили вспоминать. Смотрю: свежепобритые щеки,
безусловно-бритва, а парикмахера не было. У заключенных же персонально не только что бритвы, но вообще
острых предметов в камере не допускается. А выбрит чисто. "Брились?" - говорю. Смеется: "Брился".-
"Чем?" - "Бритвой".- "Где она?" Опять смеется: "Здесь".- "Не может быть".- "Честное слово!"
Натурально, командую сейчас же надзирателю: обыск. Три четверти часа, не поверите, лазили по камере,
самого его обшарили до нитки. Нигде нет.
- Я так и подумал,- кивнул Медников.- Он нарочно сказал, в издевку. А бритву кто-нибудь принес
и унес.
- Ежели б!-воскликнул тюремный.-У меня та же разумная мысль, естественно, явилась, что и у вас.
Высказал и попрекнул в том, что он дал зря честное слово, чего от политического нельзя было ждать. "Я,
дескать, понимаю, что вам забавно было заставить нас без малого час дураков валять, но в смысле моральном,
так сказать, неудобно". Так что вы думаете! Нахмурился и говорит: "Честное слово я верно дал, а просто вы -
идиоты! Бритва здесь".- "Не может быть! Покажите".- "А вы,- говорит,- вернете?" Меня, знаете, до того
забрало - не утерпеть. "Верну".- "Честное слово?" - говорит и, знаете, в глаза смотрит. "Честное слово
офицера,- говорю.- Вот все они - свидетели".- "Ладно,- говорит.- Выйдите все на минуту и к двери не
подходите, пока я не стукну. А если глазок откроете, пеняйте на себя: за дальнейшее я не отвечаю". Вышли
мы...
- И глазка не открыли? - насмешливо спросил жандарм.
- Не открыли.- Начальник скорбно опустил голову.- Вы не знаете этого Баумана: он отчаянный, от
него всякого, даже самого страшного можно ждать. Минуты не прошло - стукнул. Вошли: бритва у него на
ладошке. Взял, попробовал: отточена, хоть сейчас опять брейся.
Жандарм присвистнул тихонько:
- Действительно, здорово! Вы что ж, так и отдали обратно?
- Что вы! - с испугом отмахнулся начальник.- Конечное дело - нет.
- А он что?
Начальник отвел глаза:
- Да ничего, собственно... Так вообще... Бот я и говорю: в таких условиях прямо руки спускаются!
Что ни делай - все равно они найдут средства. Собственно, единственно верное - как можно больше свободы
дать: при свободе, знаете, наблюдение за собой они слабей держат, нет-нет и случится промашка. А тогда, при
удаче, можно много чего узнать. Я поэтому и давал волю. Хотя мне еще три месяца назад надзиратели
доносили, что у Баумана - переписка. И у других. И в женском корпусе.
- Действительно, много узнали! - съязвил Медников.-Переписка и дальше будет, очевидно, идти.
- Не думаю,- качнул бородой своей тюремный начальник.- Баумана я давно уже перевел в
изолятор. Оттуда-ни постукать, ни поговорить: могила! Прогулок нет. И уборка через два дня в третий, при
надзирателе. Опять же - уборщиков, что политических обслуживали, я арестовал.
- Вот это дело,- щурясь, проговорил Медников.- За нами их записали? Я их сам допрошу...
-Уже допрошены!-досадливо перебил полковник.-Я этим самолично занялся. Уперлись. Знать не
знаем. Ничего из них не выбьешь.
Медников погладил левую ладонь правой:
- У меня скажут-с.
- С пристрастием, думаешь? - фыркнул полковник.-А я, по-твоему, что - мармеладом угощал?.. Я
говорю, ничего от них не узнаешь: варнаки. С него шкуру сдери - раз уж он уперся, не пикнет.
БУЛОЧНИКИ
По Тверской вниз опрометью вроссыпь бежали люди. Издали, от Страстной площади, доносилась
оружейная трескотня.
Козуба ухватил за плечо бежавшего навстречу рабочего:
- Что там?
Рабочий задохся от бега. Не сразу ответил:
- У Филиппова булочники бунтуют...
- Забастовка, знаю,- перебил Козуба.
Но парень махнул рукой:
- Бунт, говорю. Стреляют пекаря-то. В доме заперлись и лупят... Страсти. Войск нагнано! Кровь по
всей улице...
Козуба выпустил плечо. Парень пошел дальше успокоенным, но все еще вздрагивающим шагом.
Шедший с Козубой приземистый черноволосый рабочий спросил тревожно:
- Филипповцы?.. Никак, Иринин район?
Козуба кивнул хмуро:
-Я и то подумал. Давно не терпится девке... Сказано было: выжидать... А ну, ходу!
Они быстро пошли по улице вверх. Навстречу все еще бежали прохожие. Вдогонку им неслись крики,
свистки, улюлюканье...
- Куда?.. Стреляют, слышишь!..
Глуша ревом сигнальной трубы, громом колес тяжелого обоза, промчалась, в обгон Козубы и рядом с
ним шагавшего рабочего, пожарная часть. Вынырнул из переулка жандармский конный разъезд. Офицер,
скривясь в седле, придерживал рукой в лопнувшей белой замшевой перчатке рассеченную щеку. Впереди
грянул залп.
- Царские! - прошептал на бегу Козуба.- Ровно стреляют. Наши так еще не умеют. Наши - каждый
по себе...
И, словно в подтверждение, застучали одиночные перебойные выстрелы.
Поперек улицы, зыбясь штыками, перекинулась солдатская цепь. Она надвигалась бегущим вслед.
Перед нею, блистая лаковыми сапогами, подгибая колени, метался щеголеватый околоточный:
- Осаживай!.. Стрелять будут!..
Козуба и рабочий прижались к ближайшему дому, в темную впадину ворот. Впадина была уже до
отказа набита людьми: отсюда виден был как на ладони весь огромный филипповский дом.
Вдоль стен медленно поднимались вверх штурмовые пожарные лестницы. С крыши на медные
начищенные пожарные каски летели кирпичи, палки и гремучие железные листы. Сквозь разбитые стекла
верхнего этажа стреляли порывистым и редким огнем. Посреди мостовой офицер - шашка наголо, охрипший
от командного крика, в смятом мундире, словно он только что вырвался из рукопашного боя,-кричал
рассыпавшимся по улице солдатам:
- Пачки!.. Чаще огонь!.. Охотники, к лестницам! К штурму!
Горнист заиграл сигнал к атаке. Под убыстрившимся - до урагана - огнем сыпалась оспинами
отбитая штукатурка. По штурмовым ступеням, неуклюже и боязливо ступая тяжелыми сапогами, потянулись
"охотники". Сбившись в кучу, солдаты молотили бессильно прикладами в запертые сплошные высокие
железные створы ворот.
Камни полетели чаще, и чаще застучали выстрелы. Чей-то голос, высокий и звонкий, донесся сверху -
с крыши или с верхнего этажа. Слов было не разобрать, но гудевшая за спиной у Козубы, вместе с ним из
воротной впадины вплотную к цепи застыла придвинувшаяся толпа. И сразу вверх, на голос, поднялись головы.
Мелькнуло в воздухе тело. С лестницы, с крыши?.. Кто?.. Козуба не успел разобрать: тотчас сбилась
над павшим тесная кучка, и от угла, от аптеки, заспешили санитары в белых халатах, с красными крестами на
рукавах. Черный рабочий, навалившись на спину Козубы, жарко дышал ему в затылок, и по прерывистому
этому дыханию Козуба чувствовал, что черный думает о том же и боится того же, чего и он, Козуба.
- Ура-а!..- крикнул неистово чей-то голос над самым ухом.
Солдаты, в цепи, растерянно и поспешно выбросили ружья наизготовку. Крик подхватили. Он понесся
вниз по Тверской, перебросился на крышу филипповского дома. Солдаты отхлынули от ворот, по панели
поволокли горластого офицера с запрокинутой головой: с лестниц вниз, во весь дух, катились вдогон
отходившей в беспорядке роте охотники-штурмовики.
- Ура-а!..
Но снова взвизгом прорезал воздух горн: от Страстной подходила свежая гренадерская колонна. По
команде она перешла в бег, размыкаясь на ходу.
- Ура-а!..
Теперь кричали солдаты - у лестниц, у ворот, опять загудевших под частыми ударами. Ефрейторюркий
остроусый-переметнулся, обрывая полы шинели о копья запертых ворот. Прогрохотал сбитый замок.
Визгнули ржавые петли, и, цепляя штыком за штык, толкаясь плечами, во двор хлынул солдатский поток.
-Полтавский бой!-хихикнул мещанин в чуйке, с Козубою рядом. Оглянулся вокруг и испуганно
замолчал.
На минуту наступило затишье. Затем в доме, внутри, захлопали глухо выстрелы, ударил протяжным
гулом тяжелый взрыв.
- Бомба? - прошептал черный.
Козуба чуть заметно кивнул. Он знал, что у рабочих-дружинников были бомбы.
Гул смолк, смолкла и стрельба. Из подъезда дома напротив булочной вышел толстый полицейский
полковник. Он глянул осторожно, скривив негнущуюся, бычью свою шею, на крышу и шагнул уже уверенным
шагом вперед. Снял фуражку и вытер запотевшую, несмотря на сентябрьский холод, лысину.
ЧУТЬ БЫЛО...
Из подъезда выносили тела. Их складывали поленницами на дожидавшиеся военные подводы. Толпа,
нажимая на цепь, смотрела, затаив дыхание.
Всхлипнула женщина:
- Господи, сколько!.. За всю жизнь столько покойников не видела.
Козуба сказал сквозь зубы:
- Дай срок, больше увидишь. За рабочим, брат, не пропадет. Рабочий, брат, счет помнит. Сполна
уплатим!
- Женщина! Гляди!..
На полицейских руках, платком накрытое,- ее, Ирининым платком, не обознаться!- легкое тело.
Козуба не сдержался:
- Она!
...Поділитися у соцмережах
