Жанр: Мемуары
Грач - птица весенняя
...Шепотом вырвалось. Только чуть слышно. Но тотчас на плечи легла тяжелая рука:
- Знакомая?
Обернулся. Высокий, грудастый, усатый, бачки жандармские, мешком висит, явственно не со своего
плеча, пальто. Переодетый.
И раньше чем Козуба успел ответить и разъяснить, трелью залился свисток, толпа вкруг попятилась
испуганно и злобно, черный - товарищ - отошел, беззаботно оправив на макушке картуз, около Козубы
засуетились какие-то люди. Глянуло в лицо дуло.
- А ну-ка, пожалуйте!
Солдат в цепи посторонился. Кучкою подошли к подъезду.
- Стой, не закладывай эту...
Полицейские опустили на панель уже взброшенный было на руки труп: он должен был лечь поверх
той, убитой, вторым рядом. Толстый полковник выслушал торопливый доклад, ткнул Козубу пальцем в плечо:
- Опознал? Кто такая?
- Вы о чем?-хмуро спросил Козуба,-Не понимаю, извините, вашего вопроса.
- Опять докладаю...- Усатый поднял руку к шашке и отдернул спохватившись.- Сам слышал, как
они крикнули: "Она!" Стало быть, знакомая. Имею свидетелей - вот...
Справа и слева вывернулись агентские подлые рожи.
- "Знакомая"! - передразнил Козуба.- То всё мужиков несли, а вдруг - женщина. Я и удивился. А
ты уж рад стараться... Хватать-то с разумом надо, любезный. Понимать надо, кого берешь.
- А ты кто такой, чтобы тебя понимать? - насмешливо спросил полковник и протянул руку.-
Паспорт при себе?
- Обязательно,- с высшим спокойствием произнес Козуба и расстегнул пальтецо.- Почетный
гражданин города Сердобска Николай Никифорович Кашкин.
Он протянул полицейскому паспортную книжку. Тот послюнявил палец, полистал: участковые отметки
были на месте, пестрели гербовые погашенные марки прописки.
- Ладно. Паспорт пока при мне останется,- кивнул пристав.-Проверим. Пока-можешь идти.-Он
обернулся к полицейским: - Клади!
Труп подняли с панели. В тот же миг острый, пронзительный крик заставил дрогнуть всю улицу. На
телеге платком укрытый труп шевельнулся. К голове поднялась узкая бледная рука.
Ближайшие люди шарахнулись в стороны. Сам пристав попятился в подъезд.
Козуба рванулся вперед:
- Жива!..
Рука откинула платок. Открылось лицо. Черные под спекшейся кровью волосы, круглое, полное
загорелое лицо.
Не Иринино.
Булочница, наверно.
Женщина приподнялась. Со всех сторон к ней бросились люди. Козуба отступил, повернулся,
уверенным шагом прошел сквозь цепь.
- Скажи на милость, чуть было живую не похоронили!..
До первого переулка и - влево. Быстрым шагом, затем и вовсе бегом. На следующем, дальнем углу
перед афишной доской ждал черный. Он укоризненно качнул головой:
- Эк тебя угораздило!
- Что я, бревно? - сердито отозвался Козуба.- Она меня, прямо сказать, по складам читать учила. Я
у нее в кружке свет увидел. Легкое дело: думал ведь- наповал. А вышло - не она.
- Не она?!-радостно выкрикнул черный и даже схватил Козубу за грудь.- Не она. говоришь?
- Не она... Впрочем, ежели ее взяли, тоже дело не легкое. За стрельбу-на виселицу упекут, как пить
дать.
- На!-осклабился черный.- Не посмеют. Теперь, брат, и до полного расчета небось не долго ждать.
Уж ежели пекаря заместо булок бомбы печь стали... Пошли однако. Что мы, в самом деле, как дураки стоим!
Они шли некоторое время молча. Потом черный спросил:
- Как выкрутился?
Козуба поморщился:
- Что говорить? Паспорт только пропал. Он, конечное дело, фальшивый, сделать новый недолго. А
вот жена заругается: только что в комнату въехали - опять съезжать.
Глава XXVI
СОБСТВЕННЫМИ ПРОКУРОРСКИМИ РУКАМИ
Ключ проскрежетал в замке двойным поворотом так подхалимски торопливо, что Бауман, не обернув
головы, определил: в камеру входит начальство. Он не ошибся: в распахнувшуюся тяжелую дверь вошел
молодой еще, но уже с "генеральскими" петлицами на форменном сюртуке, с золотым лицейским орлом на
правой стороне груди, высокий и красивый человек.
Он поклонился учтиво, небрежно качнув набок расчесанным старательно, волосок к волоску,
пробором:
- Прокурор судебной палаты. Ваше дело чуть ли не полтора года находится у нас в производстве. И
вы столько месяцев в изоляторе... Я счел долгом посетить...
Полтора года? Не меньше? Здесь, в глухом этом затворе, Бауман потерял точный счет времени. У него
отобрали карманные часы, и время слилось в одну бесконечную ленту в полумгле глухой каморки этой, где
сквозь частую решетку высокого, под самым потолком, окна не видно было даже неба и нельзя было
определить - ночь ли спустилась или туча нашла, весна наступила или просто солнце особенно ярко
напряглось морозным светом зимних полудней. Лампочка горела день и ночь. Отсчитывать сутки можно было
только по еде; но поскольку ужин не отличался ничем от утренней трапезы, гнетущей была монотонность дней,
и Бауман бросил считать их. Он неделями не слышал человеческой речи. Он отвык от своего голоса и, когда
заговаривал с надзирателем, собственный голос казался глухим, хриплым и неприятным. На стуки не отвечали
- ни вправо, ни влево, ни вверх, ни вниз. Ему даже не мешали стучать: надзиратель, улыбаясь, смотрел в
фортку. Явно, стуки были безнадежны. И за все время - никакой передачи. Хорошо еще, книги дают. Не
сообразили лишить и этого, последнего...
Значит, полтора года?
Бауман продолжал сидеть, неподвижный. Прокурор шагнул к столу. Надзиратель бесшумно скользнул
в камеру, подставил его превосходительству стул. Прокурор сел.
- Не находите ли вы, что пора дать делу движение? Едва ли вы чувствуете себя хорошо в том
совершенном уединении, которое вам создано. Может быть, отчасти тут и наша вина, что дело стоит на месте.
Мой предшественник, очевидно, не нашел в разговорах с вами должной почвы. Я хочу исправить это. Давайте
поговорим по-человечески.
Бауман повел плечом:
- Такого языка пока нет в природе. У вас - один язык, у меня-другой. Нам не о чем разговаривать.
- Зачем этот тон? - вкрадчиво сказал прокурор.- Зачем понапрасну осложнять положение, и без
того достаточно сложное?
Он открыл портфель, достал аккуратненькое, в синей обложке "дело" и демонстративно медленно стал
перелистывать его. Бауман следил глазами.
Ордер охранного на арест, препроводительная в тюрьму, краткая справка из охранного, протокол
допроса 2 июля 1904 года.
- Первый-и единственный!-Прокурор сокрушенно покачал головой.- За пятнадцать месяцев!
Зачем вы это делаете?
- Я?
Прокурор провел ногтем по строчкам:
- "...где проживал и когда приехал в Москву, сказать отказался. На вопрос о виновности или
невиновности отвечать отказался, равно отказался вообще от дачи показаний". Всё.
- По-моему, вполне достаточно.
- Но как же в таких условиях можно двинуть вперед следствие? Под протоколом даже подписи вашей
нет.
- Никакого участия в следствии я и не собираюсь принимать. Подпись-это уже участие.
- Но ведь вы сами себе создаете невыносимые трудности. Своим упорством вы затягиваете дело.
Бауман не ответил. Прокурор прикусил губу, но все же продолжал.
- Ваша тактика только вам и вредит. Нам все равно все превосходно известно: и о вашей роли на
втором съезде партии, и на съезде Лиги, и в Северном бюро, и в Московском комитете... За точность сведений
смею поручиться. Показания, стало быть, могут только облегчить вашу участь, хотя бы в том смысле, что,-
прокурорский голос стал предельно мягким,- я немедленно удовлетворил бы ходатайство об освобождении
вас на поруки.
Брови Баумана дрогнули еле заметно:
- Ходатайство на поруки? Кто возбудил его? Прокурор ответил не глядя:
- Ваша... супруга. Надежда Константиновна. На этот раз Бауман не сдержал движения:
- Надежда Константиновна? Каким образом? Она же здесь, в Таганке, за решеткою, и...
Он оборвал на полуслове и нахмурился: прокурор усмехнулся - прямо в лицо - наглой и холодной
усмешкой:
- Вы плохо осведомлены. Это вполне понятно в условиях строгой изоляции, к которой мы
вынуждены были прибегнуть. Ваша супруга- на свободе. Да. Мы нашли возможным освободить ее под залог.
Брови Баумана сдвинулись теснее:
- Почему?
Прокурор развел слегка руками:
- Имели основания, очевидно. Бауман вспыхнул:
- Вы хотите сказать, что госпожа Кузьмина дала показания?
- Я ни-че-го не хочу сказать, поскольку вы упорствуете. Я только сообщаю факт...- Он наклонился
ближе, и голос его стал тихим и задушевным: - И сообщаю его как живое свидетельство нашей способности
именно по-человечески (хотя вы и отрицаете это слово) подходить к людям, повинным даже в тяжких нарушениях
существующих установлений. Конечно, государственное преступление есть государственное
преступление, закон обязан его покарать, но карать мы стремимся, памятуя, что перед нами не только
преступник, но и человек. В этом - смысл судейского нашего служения. Вот почему мы не остановились даже
перед тем, чтобы освободить вашу супругу - хотя обвинение, тяготеющее над ней, велико,- когда мы узнали,
что у вас создалось чрезвычайно скорбное семейное положение... Я не рискнул бы вас огорчать таким
сообщением - в тюремных условиях всякое огорчение особо тягостно,- но ваша супруга уполномочила меня
на это...
Семейное положение? Надя уполномочила этого фертика? Что за вздор! Бауман повел плечами
брезгливо:
- Вы полагаете, что я поверю, будто Надежда Константиновна на свободе? И будто она называет себя
моею женой?..
Прокурор вздохнул. Вздох прозвучал искренне.
- Д-да, действительно, трудный вы человек. По счастью, у меня документ. Вы, конечно, хорошо
помните почерк вашей... почерк Надежды Константиновны, хочу я сказать.
Он достал из кармана аккуратно сложенный листок, развернул и показал издали. Бауман порывисто
протянул руку: он узнал всегдашний неровный почерк Нади.
"Коля, милый. Я на свободе. Пишу только о семейных делах, потому что только о них разрешили. Отец
опасно болен, предстоит операция, могущая иметь смертельный исход. Твое присутствие необходимо,-
домашние совсем с ног сбились, хлопот столько, что рук никаких не хватает. Мама здорова, легкий был флюс,
но корень зуба цел абсолютно, так что не беспокойся. Тебя жду - не сказать. Иди на всё, чтобы вернуться ко
мне. Целую крепко, крепко. Надя".
Прокурор зорко следил за выражением лица Баумана, пока тот читал.
- Вы видите, я не уклонился от истины ни на йоту. Без всякого преувеличения смею сказать: ваша
супруга, как вы видите, всемерно поддерживает мои настояния. "Иди на все". Из этого вы должны же понять,
насколько действительно необходимо ваше присутствие в семье...- Он осторожно потянул записку из рук
Баумана.- К крайнему моему сожалению, я не вправе оставить вам этот документ. По содержанию своему он
совершенно невинен, конечно, но кто поручится, что между строк нет еще каких-либо добавлений?.. Надежда
Константиновна не только ваша супруга, но и политическая ваша сообщница, а подпольная техника в смысле
химического письма достигла большого совершенства: это нам достаточно известно.
Бауман пожал плечами равнодушно:
- Пожалуйста. То, что меня интересует, я уже знаю.
Прокурор выждал, затем пододвинул портфель:
- Ну что ж, Николай Эрнестович, приступим? Мы нетребовательны: всего несколько слов, хотя бы
даже без вашей подписи, поскольку вы не признаете формальностей. И потом - вольный воздух,
воссоединение с вашей семьей... Разрешите?
Портфель раскрылся, лист бумаги, походная с позолотой, чернильница. Бауман снова взял книгу. Но
пальцы его дрожали. Он ответил не сразу:
- Завтра. Я дам знать через администрацию.
Прокурор пошевелил губами. Казалось, он проговорил какие-то не услышанные Бауманом слова. Он
уложил обратно бумагу, поднялся и пошел к двери. Она беззвучно распахнулась перед ним: надзиратель явно
подслушивал. На пороге прокурор остановился:
- Вы не заслуживаете, конечно, но я обещал вашей жене...- Он вынул из портфеля паспарту с
наклеенной на нем репродукцией "Сикстинской мадонны" и протянул Бауману.- Сюжет - действительно...-
улыбнулся он, заметив удивление Баумана.-Но, по закону, мы вправе пропускать только божественные
изображения.
Бауман взял мадонну. На щеке у нее жирным круглым пятном лиловела разрешительная прокурорская
печать.
НАКАНУНЕ
Прокурор вышел. И тотчас прильнул к дверному глазку надзиратель. Потаращился, мигнул и скрылся.
На волю? Любой ценой?
А что значит мадонна?
Он повертел в руках толстый, плотный картон. Присмотрелся - и резким движением отодвинулся в
угол у внутренней, коридорной стены: "мертвый угол", потому что его нельзя было обстрелять глазом из
дверной фортки или глазка. Торопливо, до крови надрывая ногтя, он расщепил картон. Забелела папиросная,
тонкая бумага. Он рванул, забыв всякую осторожность; перед глазами развернулась тетрадка печатныхгазетных
трехстолбцовых листков:
ПРОЛЕТАРИИ
Ленин! Он, наверно! Иначе бы не прислали.
Руки дрожали небывалым, неодолимым волнением.
Заговорил! Значит, все хорошо.
Передовица: "Извещение о III съезде Российской социал-демократической рабочей партии". За
подписью Центрального Комитета. И с первой же строчки-родные, знакомые, простые и сильные слова. Слова
Ленина.
Значит-победа! Победа Ленина-в партии. Но это же значит - победа революции!..
Буквы, мелкие, газетные, дрожали в глазах. И на первых же строчках сдавило дыхание. Он перечитал,
не поверив:
"Революция вспыхнула и разгорается все шире, охватывая новые местности и новые слои населения.
Пролетариат стоит во главе боевых сил революции".
Строчка бежала за строчкой. Бауман читал жадно. Все ушло из сознания, кроме этих слов, каждой
буквой, каждым знаком вливавших новую и новую бодрость и силу.
Глазок в двери откинулся, надзирательский глаз пошарил по пустой камере: заключенный в "мертвом
углу". Это не допускается. Но надзиратель сегодня не придерживался инструкции. Он опустил глазок и отошел.
Бесшумно, как бесшумно подкрался.
Бауман читал:
"III съезд был созван Бюро, выбранным большинством комитетов, работающих в России, и ЦК
партии".
Заставили-таки и ЦК!
"На съезд были приглашены все комитеты, отделившиеся группы и недовольные комитетами
периферии, и громадное большинство их, в том числе почти все комитеты и организации меньшинства,
выбрали своих делегатов и послали их на съезд за границу. Таким образом было достигнуто все, осуществимое
при наших полицейских условиях, для созыва общепартийного съезда, и только отказ трех заграничных членов
бывшего совета партии повлек за собой бойкот съезда всем меньшинством партии. III съезд, как видно из
приводимой ниже резолюции его, возлагает на этих трех членов всю ответственность за раскол партии".
Трое? Плеханов, Мартов, Аксельрод? Наверно, они! Махровые из махровых.
"III съезд признал неправильность того поворота к устарелым, отжившим взглядам экономизма,
который наметился в нашей партии, но в то же время съезд создал точные и определенные, закрепленные
уставом партии, обязательным для всех членов ее, гарантии прав всякого меньшинства".
И дальше:
"Но кроме этих общих и основных задач социал-демократической рабочей партии, переживаемый
революционный момент выдвигает перед ней роль передового борца за свободу, роль авангарда в вооруженном
восстании против самодержавия. Чем упорнее становится сопротивление царской власти народному
стремлению к свободе, тем могучее растет сила революционного натиска, тем вероятнее полная победа
демократии с рабочим классом во главе ее. Проведение победоносной революции, отстаивание ее завоеваний
возлагают гигантские задачи на плечи пролетариата. Но пролетариат не испугается великих задач. Он с
презрением отбросит от себя тех, кто сулит ему несчастья от его победы. Российский пролетариат сумеет
исполнить свой долг до конца. Он сумеет стать во главе народного вооруженного восстания. Он не испугается
трудной задачи участия во временном революционном правительстве, если эта задача выпадает на его долю.
Он сумеет отбить все контрреволюционные попытки, беспощадно раздавить всех врагов свободы, грудью
отстоять демократическую республику, добиться революционным путем осуществления всей нашей
программы-минимум... Победив в предстоящей демократической революции, мы сделаем этим гигантский шаг
вперед к своей социалистической цели, мы сбросим со всей Европы тяжелое ярмо реакционной военной
державы и поможем быстрее, решительнее и смелее пойти к социализму нашим братьям, сознательным
рабочим всего мира, которые так истомились в буржуазной реакции и духовно оживают теперь при виде
успехов революции в России. А с помощью социалистического пролетариата Европы мы сумеем не только
отстоять демократическую республику, но и пойти к социализму семимильными шагами.
Вперед же, товарищи рабочие, на организованную, дружную и стойкую борьбу за свободу!
Да здравствует революция!
Да здравствует международная революционная социал-демократия!
Центральный Комитет РСДРП"
Бауман выпрямился.
Когда это было написано?
В заголовке газеты:
"Женева, 27 (14) мая 1905 года".
Мая! А сейчас... сентябрь? Октябрь?..
Смысл Надиной записки ясен. До последней точки. Без всякой химии. Только об одной "операции" с
возможным смертельным исходом и может идти речь. "Вооруженное восстание". Ясно. Только идиот может не
догадаться, о каком "отце" говорит записка. "Царь-батюшка", "отец" - почетнейший титул во всех
челобитьях от незапамятных холопских времен царской Руси. Теперь не "челом" - оружием будем бить!
"Операция"...
Без него, Баумана? Нет! Конечно же! Идти на всё, но вырваться...
"Все сбились с ног". Действительно, можно себе представить, что там делается, если восстание на
очереди! Разве каких-нибудь рук хватит? Правда, "мама" уже здорова. "Мамой" в конспирации звали
Московский комитет. Стало быть, оправились от провала. "Ко-рень зуба"-Ко-зуба цел. "Абсолют-но"-
значит, и Леля, Абсолют, на воле... Это чудесно, конечно! Абсолют - превосходный работник, а Козубе по
нынешним временам цены нет: москвич; коренной, наследственный пролетарий; связи по всем заводам;
популярность среди рабочих громадная. Но сейчас, если на очереди выступление,- мобилизация всех сил
нужна, до последнего. Как Ильич говорит: каждого человека ребром ставить нужно. Надо вырваться,
вырваться, доподлинно, любой ценой!
Опять прильнул к глазку надзирательский глаз. И отдернулся успокоение: заключенный сидит,
раскрытая книжка в руках.
Газета - за пазухой. Клочья изорванной мадонны - в "мертвом углу".
Любой ценой! Конечно, не ценой показаний. Об этом, само собой, не думали там, "домашние", когда
Надя писала записку. Любой путь, кроме этого.
Побег? Невозможно. Незаметно не выбраться, а пробиться голыми руками сквозь два военных караула,
десяток затворов... Бред! Изолятор - в третьем этаже: ни вниз, ни на крышу.
Стало быть, долго раздумывать, собственно, не о чем. "Все" приводится к одному-голодовка.
Голодовкой заставить выпустить на поруки...
О ней, наверно, и говорит Надина записка, потому что идти на голодовку - значит идти "на все", до
смерти включительно. В этом, и только в этом, сила голодовки: в угрозе смертью. Если тюремщикам не будет
ясно, неоспоримо, что именно так-до конца,-решена голодовка, они никогда не уступят. Идти - до смерти.
Только - голодовка!
Бауман встал, прошел по камере. Три шага от стола и до двери. Поворот. Опять три шага.
Смерть? Ерунда. Он же врач, он знает.
Если в голодовках люди и доходили до самого смертного порога, то на это была их собственная воля,
или, вернее, собственное безволие. Нежелание жить. Поэтому они кончались в несколько дней: на большее не
хватало запаса... не белков - воли. Живое- доподлинно живое - тело не так-то легко обессилить. Для этого
надо "сжечь" пятьдесят - шестьдесят процентов его веса, а на это, при разумном расходовании, надо не
меньше двух месяцев, а то и восьмидесяти дней. Он помнит это еще со студенческих лет, когда учил законы
обмена. Формула забылась. Но основное в памяти твердо: расход двадцать семь - тридцать калорий в день на
килограмм веса. Для человека среднего веса смертная потеря не раньше, стало быть, как через два месяца.
Конечно, если на это есть воля...
Три шага, поворот, опять три шага. И опять охранный зрачок в глазке двери.
Два месяца. О смерти голодной даже не приходится думать. Уже потому, что те, там, на воле, не дадут
ему этого срока. Может быть, не дадут и тех нескольких дней (сколько-не рассчитать!), раньше которых не
сдастся "начальство". Правда, он, конечно, не один будет голодать... Как только в тюрьме станет известно, что
он объявил голодовку, товарищи поддержат: это ускорит развязку. Осенью прошлого года здешние,
"таганские", большевики уже голодали: это было перед самым переводом его в изолятор. Тогда уступки даны
были на одиннадцатый день. Теперь прокурору придется сдаться пораньше, если волна на подъеме. Тогда же
было затишье.
Голодовка.
ВСЕОБЩАЯ
В Средне-Тишинском, на Пресне, на третьем этаже, в крошечных двух комнатках гулом гудели
рабочие. Туманом висел густой махорочный дым. Козуба над раскрытым ящиком, в котором рядами
поблескивали новенькие, чистенькие, ровные - один к одному - браунинги, убеждал наседавшего на него
худого вихрастого рабочего:
- Пойми ты: не одна у нас по Москве ваша фабрика.
- Не одна? - обиженно выкрикнул рабочий.- Не о какой-нибудь речь: о Прохоровке... Это тебе что?
У нас и сейчас пятьсот человек в дружины записалось. Дай оружие - тысячу выставлю.
- Да ты вникни, стриженая твоя голова: в эту присылку, русским языком тебе сказано, у меня и всехто
полтораста штук, на всю Москву, а ты на одну Прохоровку двести хочешь! Тридцать даю - бери, и
разговору конец.
Кругом поддержали в двадцать голосов:
- Не задерживай, Семен! Козубу знаешь? Раз сказал-стало быть, крепко. Да на Пресне у вас итак с
оружием легче, чем в других районах. Одна шмидтовская дружина чего стоит: какое оружие имеет! А у нас
хотя бы взять в Замоскворечье...
- То - шмидтовские, то - мы,- огрызнулся прохоровец.- Они драться будут, а мы что, стреляные
гильзы подбирать?.. Хоть шестьдесят дай, Козуба!.. Ты ж сам прохоровец был, должен своим порадеть... Ей же
бог, с тридцатью мне на фабрику не показаться. Проходу не будет: заклюют!
- Не бойся!-рассмеялся Козуба, отсчитывая револьверы: - ...двадцать восемь, двадцать девять,
тридцать... Между прочим, в самом деле, не задерживай. Время у всех на счету.
Дверь распахнулась, вихрем ворвалась девушка. Широкий ковровый платок на голове и плечах.
- Ну, теперь держись, ребята! Последняя железная дорога стала: Финляндская. У железнодорожников,
стало быть, всеобщая! Чувствуете, к чему дело идет?- И выбросила на стол из-под платка пачку
прокламаций,- От Московского комитета. Свежие. Еще краска мажет.
Козуба усмехнулся, подмигнул:
- То-то я гляжу, товарищ Ирина, усы у тебя под носом: откуда бы?
Ирина отерла лицо. Комната дружно захохотала.
- Совсем размазалась! Тебе теперь не от пекарей --от трубочистов в стачечный делегатом, не иначе.
Глянь-ка в зеркальце... во-он, на стенке... Хороша?
Листки уже шли по рукам.
"РОССИЙСКАЯ СОЦИАЛ-ДЕМОКРАТИЧЕСКАЯ РАБОЧАЯ ПАРТИЯ
ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН, СОЕДИНЯЙТЕСЬ!
ВСЕОБЩАЯ ЗАБАСТОВКА
Товарищи! Рабочий класс восстал на борьбу. Бастует половина Москвы. Скоро, может быть, забастует
вся Россия. В могучем порыве рабочий класс стремится свергнуть вековой гнет насилия и произвола. Рабочий
класс объявил борьбу на жизнь и смерть правительству воров и разбойников - царскому самодержавию. Он
объявил войну и капиталистам - виновникам его нищеты. В этот великий миг каждый, в груди у кого бьется
пролетарское сердце, должен встать на борьбу. Кто не с нами, тот против нас; кто сидит теперь сложа руки, тот
изменил рабочему делу.
Бастуйте же все, до единого. Идите на улицы, на наши собрания. Выставляйте наши требованияэкономических
уступок и политических свобод: свободы слова, личности, собраний, союзов, созыва
учредительного народного собрания на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования".
Козуба крякнул одобрительно:
- Чистая работа!
- Еще бы!-Ирина тряхнула косами.-Не как-нибудь-на ротационной печатали. Вот это техника!
Что будет, товарищи, когда мы технику себе наконец заберем! Вспомнить смех, как четыре года назад я
печатала... Рамочка картонная, трафарет гвоздиком наколот. А здесь-стальные валы. Гудит... Красота!
Силища! Мы же в Сытинской...
- Сытинскую захватили? Вот это дело!
- Захватили!-смеялась Ирина.-Ко входу, к машинам, к телефонам дружинников поставили с
оружием. Хозяина и управляющего - под арест. Шпик там каким-то способом между рабочими сунулся, так
опознали сейчас же. Чуть его сгоряча в ротационку не спустили.
Кто-то отозвался сочувственно:
- А что думаешь: отделали бы за первый сорт.
Но остальные не поддержали:
- Ну, еще пачкотню заводить! Стукнуть по башке, и всё тут.
Ирина кивнула:
- Предлагали и это. Но только большинство решило - рук не марать.
Кругом зароптали:
- Неужто так просто и отпустили?
- Не просто,- успокоила Ирина.- Красками вымазали. Всеми, что в типографии есть, во все колера.
И для понятности написали и на груди, и на спине, и на лбу прописными литерами: "Шпик".
Козуба одобрил:
- И так ладно. Под эдаким этикетом дойдет до дому либо нет - его счастье: типографская краска
въедливая, не скоро сотрешь. У тебя-то усы все еще на месте... Пойди-ка к Нюре, она тебе керосину даст -
красоту навести. Неудобно неумытой. Революция.
"КРЕПКИЕ ПОДДАВКИ"
- Революция?
Голос прозвучал глухо, отчаянным, но злобным и тихим шепотом по застланному коврами кабинету
генерал-губернатора. Дубасов стоял посреди комнаты, глубоко засунув руки в карманы, втянув в белый тугой
крахмальный воротник жилистую шею. Дыбились на поднятых гневным пожатием плечах адмиральские
золотые с черными двуглавыми орлами погоны.
- Революция? Вы по-ни-ма-е-те, что вы такое говорите, господин обер-полицмейстер?
Полицейский генерал, горбоносый, чуть дрогнул и крепче зажал в руке серую, серебром окантованную
барашковую шапку:
- Так точно, ваше высокопревосходительство. Если бы только Москва, можно бы назвать - бунт. Но
ве
...Закладка в соц.сетях
