Жанр: Мемуары
Грач - птица весенняя
...случайно. Сверток в подпольной практике играл далеко не безразличную роль: при
слежке агенты особенно цепляются глазами за свертки, которые несет человек. И правильно: потому что очень
часто то, что человек несет, служит в определеннейшей мере ключом к нему. Ведь очень не безразлично, что у
человека в руках: детская лошадка, толстая пачка бумаги, которая может быть прокламациями, или, например,
колбаса.
В баумановском свертке была именно чайная колбаса, ее очертания были совершенно ясно видны
сквозь обертку. Вид колбасы успокаивал колючие взгляды агентов, мимо которых шел Грач, Он поравнялся с
домом. Шел, как требует конспирация, по противоположной стороне улицы, чтобы лучше видеть, что делается
около дома и на месте ли сигнал безопасности. Сигнал был на месте: в окне второго этажа на подоконнике
стояла верба в бутылке - знак, что можно входить. Собрание, стало быть, еще не арестовано, и больше тоготоварищи
не ждут налета: при малейшей опасности бутылка была бы снята с окна.
Перейти на ту сторону, проскользнуть в подъезд... Это было самое трудное, так как агенты-те, что
рассыпаны по мерзлым, не очищенным от снега тротуарам, и те, что сидят извозчиками на облучках,-
конечно, обратят особое внимание на человека, переходящего улицу, и как раз в направлении к оцепленному
дому. И все же...
Бауман шагнул с тротуара. Но в этот самый момент из дверей дома выскочил опрометью городовой в
черной шинели; придерживая шашку, побежал вдоль стены к припертым железным воротам, стукнул ножнами
в железо; створка приотворилась как раз против места, с которого сошел Бауман. И Бауман увидел за воротами
кучку черных шинелей, синюю фуражку жандарма, серое офицерское пальто. Он перевел глаза на окно:
бутылки уже не было.
- Проходите, господин, не задерживайтесь! Нечего тут смотреть.
Бауман не заметил, как подошел этот басистый бородатый дворник. В первый миг он ждал -
протянется рука, возьмет за плечо... Но дворник был сам, видимо, увлечен не испытанным раньше, небывалым
на улице этой событием: он смотрел на подъезд, на ворота, на окна, в которых - так с улицы казалось -
замелькали тени. Казалось, конечно. Ведь с улицы в дом, в глубь комнаты, во второй этаж не заглянешь.
Да и видеть незачем. Ясно. Взяли. Хорошо еще, что поторопились: всего полчаса опоздания -
наверно, не все собрались. Если б позднее - всех. А теперь сигнала нет, больше никто не войдет. Кроме особо
небрежных по части конспирации. Мысли эти неслись на ходу. Бауман шагал уже далеко. Он не оборачивался.
Оборачиваться на улице, переполненной шпиками и где оцеплена квартира и идет массовый арест,- нельзя.
Он шел, покачивая сверток. В свертке, для всех вполне очевидно, была чайная колбаса.
Сегодня же надо выбраться из Киева. И выбраться собственным тщанием. Ни на одну явку сейчас-до
проверки - нельзя положиться. С вечерним же поездом выехать.
Конференция не удалась. Крохмаль - не организатор; он не собрал и трети того, что можно было
собрать. На первом заседании об этом сердитый был разговор. А вышло - к лучшему. Провал тяжелый,
конечно, но мог быть еще тяжелей.
Круговым обходом, по глухим улицам, Бауман выбрался на Крещатик и пошел тихим уже,
фланирующим шагом к Купеческому саду, к своей гостинице. Торопиться некуда - поезд уходит вечером.
В номере уложил вещи, написал несколько слов на листке, позвонил. Коридорный, войдя, оглянул
чемодан:
- Изволите ехать?
- Да. Вот телеграмма. Отправьте. Сдачу возьмите себе. И предупредите в конторе, чтобы
поторопились со счетом. Я еду одесским.
Коридорный посмотрел на часы:
- Одесский в восемь. Рано изволили собраться.
- Мне еще по делу надо заехать.
Коридорный побежал, на ходу читая телеграмму:
"Одесса Торговый дом Ашкенази
Закупку тридцати тысяч пудов пшеницы подтверждаю выезжаю для приемки погрузки
международным сегодня Курилов".
На Бибиковском бульваре Грач отпустил извозчика. Вернулся на Крещатик, зашел в парикмахерскую.
Парикмахер услужливо наклонился:
- Волосы подровнять?.. А бороду тоже прикажете?
Грач задумчиво потрогал бородку, глядя в зеркало:
- Можно... Надоела она мне, собственно, борода.
- Надоела? Так снимем-с! - обрадованно воскликнул парикмахер.- В один момент. Действительно
ж, старит она, борода!
Бауман думал, скривив губы. Парикмахер в ожидании поводил гребенкой по окладистой баумановской
бородке. Подстричь - одна цена, а снять вовсе - вдвое.
- Если разрешите рекомендовать, мосье, сбрить- очень увлекательно будет.
- Так думаете-снять?.. Ну ладно. Действуйте, так и быть.
Бороды нет. Бауман вздохнул, оглядывая в зеркало бритые свои щеки:
- Странно даже как-то... Сиротливые какие-то стали усы без бороды. Некрасиво.
И опять радостно воскликнул парикмахер, откидывая назад свой корпус:
- Совершенно справедливо изволили заметить! Разрешите уж и усики снять?
Одесский отходил в восемь. Но Грач не выехал на Одессу, как пометил, выдавая ему паспорт в
конторе, дежурный служащий. Он взял билет на харьковский поезд, отходивший на десять минут раньше
одесского.
Глава XVII
ПУТЕМ-ДОРОГОЙ
Киев - Харьков - Курск - Воронеж - Грязи - Елец-Тула... Дальним объездом, крутым зигзагом
наметил себе обратную на Москву дорогу Грач, чтобы окончательно сбить погоню. Харьков, Курск-с
пересадками - миновали благополучно. Поезд подходил уже к Воронежу.
Не раз и не два за время пути тянулась по вагонам дозором - будто для контрольной проверки
билетов- вереница людей в жандармских и железнодорожных шинелях, и по его, Баумана, лицу пристально и
нагло шарили охранные, сыщицкие глазки. Но, пошарив, они прятались опять под облезлые нахлобученные
шапки. И в самом деле, как было опознать быстрого и стройного, русобородого, пышнобрового, ясноглазого
Грача в этом бритом военном чиновнике, сутулящем узкие свои плечи на мягком, серого сукна, диване в вагоне
второго класса? Потому что купца Курилова уже нет, есть Освальд Мейзе, военный чиновник. Навис над
безбровыми (брови сострижены еще на первом перегоне, в уборной) защуренными глазками лакированный
черный козырек, пучится с красного околыша круглая кокарда - "царский плевок", как зовут ее в просторечье
своем солдаты. Над головою, на плетеной багажной сетке, лежит на самом виду шпага, поблескивая свисшей с
золоченого эфеса широкой серебряной тесьмой темляка. Чиновник военного-самого благонадежного, если,
конечно, не считать департамента полиции - ведомства. По возрасту судя, по строгим поджатым губам -
титулярный советник не ниже.
Чиновник читает "Будильник" - журнал юмористический. Это тоже признак хороший: человек
неблагонадежный не станет читать "Будильник". Потому что смеется смешливый этот журнал над тещами,
кухарками, мастеровым людом, лапотниками, купцами мелкой руки, не гильдейскими. Но чиновника,
помещика, дворянина касаться, конечно, нельзя - ни карандашом, ни пером. И в журнале о них - ни звука.
Люди политически неблагонадежные не станут читать "Будильник".
И потому, когда откатывается под сильной казенной рукой дверка отделения, контролер переступает
порог и из-за его спины глядят, ощупывая, филерские и жандармские голодные зрачки - "Ваш билет!" - они
сразу теряют беспокойный свой блеск, увидев "Будильник", фуражку и шпагу.
Благонадежный.
Мимо.
Попутчиков трое: дама, разряженная, с дочерью - девочкой лет двенадцати - и объемистый, рыхлый
и благообразный поп.
Дама заверещала, как только переступила порог; через полчаса Бауман знал уже о ней всю
подноготную.
Помещица. Имение - в Задонском уезде Воронежской губернии: наследственное, жалованное еще при
Екатерине. Там же - винокуренный завод. Муж - уездный предводитель дворянства. Но в уезде, конечно,
они не живут. Они не живут даже в Воронеже, хотя у них там собственный дом; они наезжают туда только
время от времени, когда совершенно необходимо, вот как сейчас. Сейчас в Воронеже - дворянское собрание.
В имении у себя они бывают только весной, перед отъездом за границу, на воды: до сезона. И то не
каждый год. Надо сказать прямо: жить помещику в деревне сейчас нет никакой радости. Это раньше, когда
была - comment dit-on? " Как это говорится? (франц.) " - идиллия сельской жизни, когда мужики крепостные
видели в барине отца... А теперь они с каждым днем становятся наглее и грубее... Еще недавно - едешь по
деревне, встречные снимают шапки чуть не за полверсты, а сейчас совсем перестали кланяться. И даже хуже: в
прошлом году камнем швырнули в коляску. Хорошо еще, что попали в спину. А если бы в голову!.. Ведь могли
бы убить, правда?
Бауман подтвердил с готовностью: правда. И баронесса понеслась дальше:
- В России можно жить только в Петербурге, это безусловно. И только там можно дать образование
детям. Клео, моя дочь...
Клео сделала реверанс, присела, подогнув одну ногу, качнув косичками с бантами, сложив очень чинно
руки, ладошка в ладошку, глазки книзу.
Мамаша улыбнулась довольная: реверанс сделан был правильно, несмотря на то что вагон качало -
поезд набирал ход.
- Voila " Вот (франц). ". Невозможно же было отдать ее в какую-нибудь казенную гимназию,
особенно в захолустном городишке, как Воронеж или какой-нибудь Курск... Конечно, я справедлива, я отдаю
должное министерству народного просвещения - оно делает все, чтобы простонародье не лезло в
образование... И все-таки нельзя ручаться, что рядом с Клео, дочерью барона, не окажется на школьной скамье
какая-нибудь... кухаркина дочь. Потому что, несмотря на все меры, они все-таки умудряются пролезать. Даже
дико! Зачем, когда все равно ни по военной, ни по гражданской службе их не пустят дальше самых низших
должностей? О девочках я и не говорю, поскольку назначение женщины вообще - семья, а для этого совсем не
нужна гимназия...
- Вы, однако, отдали дочь в гимназию? - не сдержал усмешки Бауман.- Вы непоследовательны.
- В гимназию?!-негодующе воскликнула баронесса.- В пансион! Единственный, где преподаются
знания, действительно нужные порядочной девушке для жизни: в пансион мадам Труба.
- Труба? - переспросил Бауман, стараясь не рассмеяться.- Мадам Труба? Это... фамилия такая?
- Вы не слышали? - Баронесса сухо и подозрительно оглянула Баумана.- Очень странно для
петербуржца!.. Впрочем... Вы... холостой? Ну, тогда это еще понятно. У вас нет детей, и вам не приходится
проводить бессонные ночи, раздумывая, как их воспитывать. Но все же запомните на будущее: если вы
захотите, чтобы ваша дочь стала настоящей, идеальной женщиной,- отдайте ребенка к мадам Труба. Это
частный пансион, где все, все преподается строго согласно требованиям жизни... Там не вдалбливают девушкам
какой-то геометрии, точно они собираются стать землемерами, или алгебры, которая называется очень учено,
но - будем откровенны - никому и ни на что не нужна. Там учат только тому, что действительно нужно в
жизни, и учат практически, вы понимаете... Например, там не просто объясняют, как надо садиться в карету.
Нет: там в одном из классов стоит настоящая карета, и воспитанницы на практике учатся грациозно и скромно
входить и выходить - в платье со шлейфом, в платье без шлейфа, в ротонде, в шубке. Или-искусство стола.
Как кушать устриц, артишоки, кокиль, рыбу разных сортов, лангусту... Применение всех семнадцати сортов
вилок, которые можно найти в тех или иных комбинациях в сервировке парадного обеда. Самое искусство
сервировки. Затем - рукоделье, рисование по атласу. Музыка - фортепьяно, само собой, и кроме того -
портативная...
- Гитара? - осведомился Бауман.
Дама в негодовании взмахнула руками:
- Вы смеетесь, конечно! Девушка, играющая на гитаре-это же цыганка, испанка, вообще... (Клео, не
слушай!) потерянная женщина. Нет конечно. Мандолина, да... концертино...
- Цитра,- шепотом подсказала дочь и пошевелила пальчиками.
- Да, цитра,- кивнула мать.- Что еще? Науки, конечно, преподаются тоже, но так, как это надо для
causerie " Болтовня (франц.). ". Языки: французский, английский... Французский особенно. Все преподавание
тая ведется на французском языке. Даже закон божий... Клео! Прочти наизусть что-нибудь возвышенное: из
Корнеля или Расина...
Клео читала "возвышенное" в нос, нараспев, сложив благонравно ручки, ладошка в ладошку,
встряхивая на цезурах " Цезура - ритмическая остановка. " косицами с бантами, и поп, в уголке у окна,
крякал весьма одобрительно, хотя не понимал ни слова.
Он казался Бауману совершенно в пару этой разряженной, туго в корсет затянутой баронессе, хотя и
отличен был от нее как будто решительно всем: и видом и складом. У дамы все было подтянуто, у попа - все
распущено: и дорожная шелковая шуршащая ряса густого вишневого колера, и щеки, и окладистая, до
полгруди, борода. Она была вертлява - он редко, будто лишь по самой крайней необходимости, двигал свое
ожиревшее тело. Она трещала безумолку - он за весь многочасовой путь почти что не раскрыл рта. Ее голос
был визглив и прерывист, его - гудел низкими, тягучими, приятными на слух переливами. Она была - явно и
ясно - "голубой крови", аристократка, баронесса, светская женщина; он - столь же явно и ясно - вел
родословное древо свое от дьячка к дьякону, от попа к попу. Словом, в них не было ни одной общей черты- и
все же каким-то необъяснимым, но точным сходством они были родными друг другу, как брат и сестра.
Бауман одинаково кратко отвечал поэтому, когда они обращались к нему; отвечал кратко, сдержанно и
приветливо, потому что в подпольном обиходе простейшее и основное требование конспирации: не
противопоставлять себя в обращении людям, с которыми сводит случай. Пусть думают, что ты такой же, как
они. А лучше всего отмалчиваться и на вопросы отвечать коротко.
КАПКАН
- Станция Воронеж!
Бауман поспешил надеть краснооколышную свою фуражку и шубу, отсел к двери, прикрыв ее за
ушедшими - без прощанья! - баронессами. Перед каждой большой станцией он приводил себя так "в боевую
готовность" - на случай, если бы, по обстоятельствам, оказалось необходимым спешно покинуть вагон.
Но и эта остановка благополучно подходила к концу. И только после второго звонка щелкнула -
выстрелом - под неистовым нажимом чьей-то руки дверца и в купе не вошел - ворвался огромный, грузный
мужчина в лохматой медвежьей шубе. Перевел дух, с хрипом и свистом разевая широко, по-карасьи, рот,
швырнул на багажную сетку небольшой чемодан и бочком пододвинулся к окну. Он старался ступать уверенно
и твердо, но именно по этой нарочитой уверенности и твердости опытный баумановский глаз определил без
колебаний: этот человек от кого-то прячется; этот человек боится кого-то из тех, кто сейчас на вокзале.
Бауман поднялся и из-за плеча незнакомца посмотрел на платформу.
Жандармы. Прямо против вагона, лишь на несколько шагов отступя, чтоб не загораживать дороги
входившим и выходившим пассажирам.
Ротмистр. Три унтер-офицера, осанистых и большеусых, как полагается жандармским сверхсрочным
унтер-офицерам. Перед ними переминался с ноги на ногу тощий мужчина в потертом осеннем пальтишке и
котелке. Шпик. Ошибиться было нельзя: образцовый, типичный, хоть картину с него писать.
Шпик говорил что-то с азартом, кивая головой на вагон, и Грачу на секунду почудилось, что он видел
уже поганую эту физиономию не то на вокзале в Курске, не то при проверке билетов.
Три медных удара. Заливистой трелью просвистал где-то далеко впереди обер-кондукторский свисток.
Взревел ответно паровоз. Вагон дернуло. Дрогнула и потянулась назад платформа. Грач видел: волчком
завертелся, как бесноватый, весь сразу взъерошившийся, как пес перед волком, шпик; жандармы заколыхали
краснопогонные плечи; ротмистр махнул рукой в белой перчатке и крикнул - паровозу вдогон... По губам, по
мерзлым клубам дыхания, тремя дымками вылетевшим из-под ротмистрских усов, Бауман прочел:
- Задержать!
Качая шашкой, ринулся беглым шагом один из трех унтеров. Но поезд сильней и сильней набирал ход,
торопливей и звонче гремели под колесами рельсовые стыки. Проплыла водокачка, качнулись назад-в
бешеном уже беге - деревья. Человек в медвежьей шубе радостно прогудел - почти паровозным гудом -
всей широченной своей, как у воронежского битюга, грудью. Он сбросил шубу, огладил брюшко, подрыгал
короткой толстой ногой, блаженно прижмурился, разминаясь перед зеркалом, вправленным в дверку купе, и
даже запел в высшей мере игриво, из оперетки:
Если через дорогу,
Ах, через дорогу
Вдруг пробегает кот -
Это означает,
Ах, обозначает,
Что кто-нибудь помрет!
- Не беспокоит?
Бауман не успел ответить: внезапно отражение веселого, разрумяненного этого лица дрогнуло... И
взамен его в просвет открывшегося входа вдвинулся худощавый и горбоносый, с крутыми, вверх
вскрученными усами профиль. Синяя, красным окантованная фуражка, серое пальто, серебряные погоны,
шпоры. Ротмистр, Жандармский. Тот самый-воронежский. С платформы.
И сзади, из-под локтя,-вороватый и желтый глаз: шпик.
Жандарм скользнул взглядом по купе, но не вошел. Не закрывая дверки, он отступил назад, в коридор,
опустил откидное сиденье, сел, достал, неторопливо отбросив полу шинели, серебряный, с вензелем портсигар,
повернулся всем корпусом к окну и закурил, являя всей фигурой своей совершенное безразличие.
Положение становилось серьезным: по пустому делу охранники в поезд на ходу прыгать не станут, тем
более - в ротмистрском чине.
Бауман, прикрывшись газетным листом, внимательно следил за незнакомцем, при появлении жандарма
опять опустившимся грузно на серый диван, рядом с попом. Незнакомец старался удержать на толстых своих
губах улыбку, браво закинул ногу на ногу и даже продолжал напевать вполголоса:
...Вдруг пробегает кот...
Но легкомысленный и веселый мотив звучал заупокойно, и предательски дрожал мелкой и зябкой
дрожью лакированный носок взнесенного вверх беззаботным покачиваньем ботинка. Трусит. Явно, очевидно,
бесспорно. И по щеке - судорога. Стало быть, знает, что погоня за ним. Кто такой? И почему за ним такая
погоня? На подпольщика, на "политического" он ни капельки не похож: по виду-помещик средней руки,
любитель поохотиться и выпить, может быть, пожалуй, коммерсант не из крупных. Но никак не революционер
- уже потому, что сидит сейчас ни жив ни мертв. Вон и руки дрожат. Даже смотреть противно...
Черт его угораздил именно в это купе! Как бы еще рикошетом и его, Баумана, не зацепило
жандармское внимание...
И опять показалось, что тощую шпиковскую рожу в котелке, сейчас опять шмыгнувшую по коридору,
он где-то видел.
Поп неожиданно встал, заторопился к выходу. Грач видел, с какой жадной надеждой посмотрел ему
вслед незнакомец: может, прикроет дверь. Нет, не прикрыл. Ротмистр у окна даже не оглянулся, когда мимо
нею протопал вправо, к уборной, поп; он сидел совершенно неподвижно, пуская колечки синего дыма.
Толстый поднялся и, не спуская глаз с жандармской спины, подсел неслышно, с легкостью,
неожиданной для столь объемистого тела, вплотную к Бауману. Он прошептал, еле шевеля губами:
- Хотя вы и чиновник, даже военный, но по лицу сразу видно - порядочный человек. Поэтому -
начистоту. Серо-синего заметили? За мной. Капкан-с.
Жандармские плечи совсем перестали шевелиться. Предупредить этого типа? Нет, черт с ним. Но
толстый заметил сам. И понял. Шепот стал еще быстрее и глуше:
- Я, изволите видеть, земец. В управе уездной. Должен признаться: "красным" считаюсь.
Действительно, не отрицаю: я - за конституцию. У нас все земство передовое - за конституцию. Месяц назад,
на собрании, дернуло меня так и бабахнуть: "Со всем почтеньем к монарху, но - да здравствует конституция".
Дело было после обеда: что греха таить - заложили за галстук, Конечно, в ту же ночь у меня обыск. Этот
самый ротмистр и производил. Подписку взяли о невыезде. А я, изволите видеть, рискнул. И вот - влопался.
Жандарм шевельнулся. Кажется, встанет... Встал. Но смотрит в окно по-прежнему. Земец захлебнулся
слюной. Он вытащил из-под жилета вчетверо сложенную тощую тетрадку журнальчика - мелкой печати - и,
прикрывая ее всем телом, сунул неожиданно и проворно в карман шубы Баумана. И тотчас отодвинулся.
- Христа ради, выручите! На вас никто не подумает... Я б ее, проклятую, в уборную, да он не даст
пройти... Вы не опасайтесь: это "Освобождение" - пустой журнальчик. Струве для либералов издает. Ничего
противозаконного нет, только что за границей печатается - вот и считается нелегальным. А так - ерунда... И
если б у меня не было только что обыска...
Толстый замолк. В купе, переваливаясь по-гусиному, вошел поп и, следом за ним, круто
перевернувшись на каблуках, переступил порог ротмистр.
В "КОШКИ И МЫШКИ"
Жандарм с изысканной вежливостью приложил палец к козырьку фуражки и сел. Он посмотрел на
попа, на земца, обошел взглядом Баумана, и вороватое движение скользящих мимо глаз утвердило Грача в
подозрении, нараставшем по мере того, как вытрясал перед ним свои страхи земец: капкан раскрыт, конечно, не
на безвредного этого дурака. И даже неприятно стало: как мог он хоть на секунду поверить, что погоня идет за
этим слюнтяем!
И шпик. Бауман вспомнил теперь уже совершенно точно, что видел его в Курске, на перроне. Он еще
жевал пирожок с вареньем, варенье капало на пальтишко; рядом с ним стояла нищая девочка в лохмотьях,
смотрела ему в рот; у обоих были одинаково жадные глаза - наверное, поэтому и в голову не пришло о
погоне: думалось совсем о другом... Повезло агенту! То-то у него сейчас, когда он шмыгнул мимо, была такая
довольная рожа!
А ну, проверим еще...
Бауман поправил фуражку на голове, застегнул шубу и встал. В глазах жандарма дрогнуло
беспокойство, он привстал тоже, торопливо засунув правую руку в карман. Револьвер? Или свисток, на взвизг
которого выскочат запрятанные где-то здесь, по вагону, охранники?.. Ведь, наверно, не со шпиком одним
пустился в дальнее плавание ротмистр.
Бауман отошел к окну, сбросил фуражку для успокоения жандарма, сел, кутаясь в шубу.
Сомневаться едва ли приходится: на ближайшей остановке возьмут.
Расписание поездов валялось на диване. Грач взял, стал перелистывать - и опять тотчас почувствовал
на себе наблюдающий из-под приспущенных, словно дремотою одолеваемых век ротмистрский пристальный
взгляд.
"Воронеж - Москва". Грач разыскал табличку.
"Воронеж, Отрожка, Сомово, Тресвятское, Графская, Беляево, Усмань, Московка, Дрязги, Прибытково,
Грязи... До Грязей - после Отрожки - ни одной остановки. Отрожку уже проехали. Стало быть, попытаются
взять в Грязях..."
До Грязей - два часа двенадцать минут. За это время надо найти выход.
Он засунул руки в рукава, привалился поуютнее к диванной спинке и закрыл глаза, чтобы лучше,
сосредоточеннее думать. Но думать не дали. Почти тотчас участливо, сладеньким голосом окликнул земец:
- Что это вы?.. Тут натоплено-не продохнуть от жары, а вы в шубу кутаетесь...
Грач дернул плечами зябко.
- Болотная лихорадка,- ответил он глухо и отрывисто, точно припадок перебивал ему голос.- Я в
Мерве служил, в Туркестане: там за год половина гарнизона вымирает от тропической лихорадки. Вот и я
схватил. От хины оглох совершенно, а пользы - никакой.
- От хины! - воскликнул земец и бурно прихлопнул ладонями.- Ну ясно! Какая же может быть при
настоящей лихорадке польза от аптечных снадобий!.. А я вот вас в неделю вылечу. С ручательством. Народное
средство. И притом самое простое: паутина.
Бауман не отозвался. Он продолжал сидеть, откинувшись на спинку дивана.
- Паутина? - звонким голосом переспросил ротмистр.
Земец вздрогнул и нагнул толстую, бычью свою шею подобострастно. Поднять глаза на жандарма он
все-таки не решился, хотя тон вопроса был благожелательный и даже, пожалуй, интимный.
- Так точно,- поспешил он ответить.- Обыкновенная, с вашего разрешения, паучья паутинка-с,
которая в каждой квартирке есть, сколько угодно. Очистить от пыли - ну и мушек, само собою, если
запутались,- свернуть ее комочком эдак в орех и - утром натощак. Через неделю лихорадки и в помине нет.
Изволите слышать?
Вопрос относился явно к Бауману. Бауман ответил, не разжимая век:
- Слышу. Паутину натощак. Но сейчас я думаю совсем о другом: в скором поезде должны быть врач,
аптечка и койка в особом отделении - на случай заболеваний. Если припадок усилится, я надеюсь, вы не
откажете проводить меня на эту койку?..
- Вы, батенька...- начал земец, но его тотчас перебил жандармский уверенный и даже как будто
обрадованный чем-то голос:
- Конечно, сударь. За честь почту оказаться полезным... Может быть, пройдем сейчас? Зачем вам,
собственно, томиться?..
- Благодарю вас,- отозвался Бауман.- Я еще подожду. Профессор Захарьин, лечивший в свое время
моего отца, утверждал, что самое главное-главнее всяких лекарств - это не поддаваться ощущению болезни:
решить быть здоровым во что бы то ни стало, по его выражению. Мне это крепко запомнилось. Раньше чем
сдаться и завалиться на больничную койку, надо попытаться отвлечься.
- Браво! - воскликнул земец.- Золотое правило. Недаром Захарьин самого батюшку-царя лечил.
Обязательно надо запомнить: "Решить быть здоровым". Удивительно! Так будем стараться отвлечься. Чтобы
такое учинить? Лучше бы всего в картишки перекинуться - в банчок или макао. Или еще хорошая есть игра,
волнительная: девятый вал... Вот только карт у меня с собой, к сожалению, нет.
Поп неожиданно кашлянул:
- У меня, собственно, найдутся.
Земец хлопнул себя по коленям:
- Велик бог земли русской! Умница вы, батюшка... Давайте, мы сейчас...
Поп отвернул полу подрясника и достал из кармана полосатых, совсем не по-священническому
пестрых штанов две завернутые в обрывок "Епархиальных ведомостей" колоды карт. Развернул бережно,
передал земцу. Карты были игранные, засаленные и расшлепанные. Земец щелкнул ухарски колодой; его
показная беззаботность была слишком явной.
- Так как же? В макао по маленькой? Тащите карточку, ваше преподобие, кому метать.
Опять - особенно четко и звонко - прозвучал ротмистрский голос:
- Разрешите, батюшка, я на ваше место пересяду, к оконцу... Вам же все равно - не смотрите. А
...Закладка в соц.сетях
