Жанр: Мемуары
О жизни и творчестве николая гумилева
...лев
рассказывает — о крови, о бессмысленности убийства,
о человеческом терпении, о беззащитности людей
перед судьбой. Он вспоминает чью-то понравившуюся
ему мысль о том, что главная опасность всех народолюбивых
ораторских выступлений в том, что они создают
у народов впечатление, будто ради спасения
мира что-то делается. А что сделано на самом деле?
Ровным счетом ничего...
В сентябре он приехал в Петроград, немного поз^сил
в Царском, на Малой, 63, ожидая перевода в
$-й Александрийский гусарский полк. Организовывал
собрания — хотел объединить литературную молодежь,
яадеялся, что эти собрания в какой-то степени заменят
•распавшийся перед войной
Цех
. На собраниях быва'ди:
Мандельштам, Шилейко, Лозинский, Струве, Тумиовская,
Берман...
" Несколько раз посетил он и заседания
Кружка
".Случевского
2. На одном из них познакомился и по1
Михаил Александрович Струве (1890—1948) —поэт, из
младших
акмеистов", племянник Петра Бернгардовича Струве, редактора-издателя
журнала Русская мысль
.
2 Эти поэтические вечера родились в последнем десятилетии
XIX века. Регулярно, два раза в месяц, по пятницам происходила
они на квартире поэта К. К. Случевского (1837—1904). После смерти
поэта, в его память, был создан кружок Вечера Случевского",
^.объединявший многих петербургских поэтов до конца 17 года.
дружился с Марией Лёвберг, переводчицей, начинающей
поэтессой. Прочитал сборник ее стихов Лукавый
странник
:
Стихи ваши обличают вашу поэтическую неопытность.
В них есть почти все модернистские клише, начиная
от изображения себя, как рыцаря под забралом,
и кончая парижскими кафе, ресторанами и даже цветами
в шампанском... Конечно, это еще не книга, а только
голос поэта, заявляющего о своем существовании.
Однако во многих стихотворениях чувствуется подлинно
поэтическое переживание, только не нашедшее
своего настоящего выражения. Материал для стихов
есть: это — энергия солнца в соединении с мечтательностью,
способность видеть и слышать и какая-то строгая
и спокойная грусть, отнюдь не похожая на печаль
,
Из дневника Лукницкого
5.04.1925
АА: Затем 24 декабря мы уехали. До Вильно —
вместе. Потом я поехала в Киев (одна). Погостила в
Киеве у мамы. В начале января я вернулась в Царское
Село. Это уже пятнадцатый год? Да, пятнадцатый...
Вот тут, в конце января, читала в Думе стихи Николая
Степановича.
Я знаю, что в конце января это было. Весной 15 года
переехали в Петербург (из Царского) на Пушкарскую
улицу... Пагода
тот дом назывался. Была серая
и темная комната, была очень плохая погода, и там я
заболела туберкулезом, т. е. у меня сделался бронхит.
Чудовищный совершенно бронхит. Это было в первый
раз в жизни, что я так кашляла. И вот, с этого бронхита
и пошло все. Я так себе представляю — что я, вероятно,
апрель, май там провела, вот так.... Потом
уехала в Слепнево. (В мае или в июне я уехала.) Вот
это — военные письма Николая Степановича относятся
к этому времени. В Слепневе я очень заболела — туберкулез
стал развиваться, и было решено меня отправить
на юг, в Крым. Я приехала в Царское одна — летом
15 года, чтобы отправиться,оттуда.
Потом приехал Николай Степанович в Царское.
(Я приехала в Петербург в день взятия Варшавы и
сразу — в Царское.)
Приехал Николай Степанович. Мы жили во флигеле.
Дом был сдан кому-то на лето (так всегда было). Потом
Николай Степанович уехал на фронт. Опять я была
у профессора Ланга. Ланг мне тогда удостоверил впервые,
что у меня есть в верхушке туберкулезный процесс,
и велел ехать в Крым. Я по 6 часов в день должна
была лежать на воздухе. Я так и делала. (В Царском
Селе.) Я получила телеграмму, что отец болен
очень. Приехала к нему (на Крестовский остров, набережная
Средней Невки) и 12 дней была при нем, ухаживала
за ним вместе с Еленой Ивановной Страннолюбской
(та дама, которая с ним жила лет 25...). 25 августа
папа скончался. Я вернулась в Царское. Приблизительно
в октябре — в Хювинькуу поехала, в санаторий.
Там Коля меня два раза навещал — в Хювинькуу.
Привез меня, потому что я не согласилась там оставаться
дольше (недели три там пробыла). Потом
вернулась в Царское, где и оставалась до весны
16 года.
В начале 1915 года в утреннем выпуске газеты
Биржевые
ведомости
появилась первая корреспонденция
Гумилева с фронта. Так начались
Записки кавалериста
.
Было двенадцать публикаций. Они печатались
почти целый год. Люди узнавали будничную, обыкновенную
человеческую жизнь на фронте — где не было
громких патриотических фраз, раздирающих душу кошмаров
кровавой бойни, захватывающих приключений
разведчиков — ничего этого не было, но люди узнавали
поденный серый труд войны, иссушающий душу. Как бы
свято ни было чувство долга, Гумилев — честный,
храбрый солдат — боялся войны, боялся греха убийства.
Гумилев пишет свои корреспонденции, добросовестно
выполняя условия редакции и стараясь даже в такое
неточное время
быть четким и аккуратным, — его материалы
выходят регулярно, у них много читателей.
Гумилевские корреспонденции, простые и человечные,
напоминают солдатские письма с фронта.
Позади нас бой разгорелся. Трещали винтовки,
гремели орудийные разрывы, видно было, что там горячее
дело. Поэтому мы не удивились, когда влево от нас
лопнула граната, взметнув облако снега и грязи, как
бык, с размаха ткнувшийся рогами в землю. Мы толь%,
ко подумали, что поблизости лежит наша пехотная
цепь. Снаряды рвались все ближе и ближе, все чаще и
яаще, мы нисколько не беспокоились и только подъехавший,
чтобы увести нас, офицер, сказал, что пехота
отошла, и это обстреливают именно нас. У солдат сразу
просветлели лица. Маленькому разъезду лестно, когда
на него тратят тяжелые снаряды.
По дороге мы увидели наших пехотинцев, угрюмо
выходящих из лесу и собирающихся кучками. Что,
земляки, отходите?
— спросил я их. Приказывают,
а нам что? Хоть бы и не отходить... что мы позади потеряли
,
— недовольно заворчали они...
В донесениях о таких случаях говорится: под давлением
превосходящих сил противника наши войска должны
были отойти. Дальний тыл, прочтя, пугается, но я
знаю, видел своими глазами, как просто и спокойно совершаются
такие походы
.
О стихах той поры, вошедших в сборник
Колчан
,
пишет В. М. Жирмунский:
...в военных стихах муза
Гумилева нашла себя действительно до конца. Эти стрелы
в Колчане
самые острые, здесь прямая, простая и
напряженная мужественность поэта создала себе самое
достойное и подходящее выражение. ...Он вырос в большого
и взыскательного художника. Он и сейчас любит
риторическое великолепие пышных слов, но он стал
скупее и разборчивее в выборе слов и соединяет прежнее
стремление к напряженности и яркости с графической
четкостью словосочетаний
.
ВОЙНА
Как собака на цепи тяжелой,
Тявкает за лесом пулемет,
И жужжат шрапнели, словно пчелы,
Собирая ярко-красный мед.
А
ура
вдали, как будто пенье
Трудный день окончивших жнецов.
Скажешь: это мирное селенье
В самый благостный из вечеров.
И воистину светло и свято
Дело величавое войны,
Серафимы, ясны и крылаты,
За плечами воинов видны.
Тружеников, медленно идущих
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.
Как у тех, что гнутся над сохою,
Как у тех, что молят и скорбят,
Их сердца горят перед Тобою,
Восковыми свечками горят.
Но тому, о Господи, и силы
И победы царский час даруй,
Кто поверженному скажет: — Милый,
Вот, прими мой братский поцелуй!
Из дневника Лукницкого
26.04.1925
Н. С. никогда не имел дела с меценатами и никогда
к ним не обращался.
Путь конквистадоров
он издал
на свои деньги,
Сириус
— тоже на последние свои;
Романтические цветы
— на свои.
Жемчуга
взял
Скорпион
— даром. Н. С. ничего не получил за
Жемчуга
.
Чужое небо
издавал сам. За
Эмали и камеи
он получил 300 рублей, проработав над ними год.
Колчан
—
сам.
АА помнит, как было с
Колчаном
.
Кожебаткин (издатель
Альциона
— Москва) приехал
в Царское Село к ней просить у нее сборник. Это
было зимой 15—16-го (вернее, осенью 15 года). В это
время выходило третье или четвертое (кажется, третье)
издание
Четок
. АА сказала ему, что всегда предпочитает
издавать сама и, кроме того, у нее нет материала
на сборник (
Белая стая
еще не была готова).
Во время разговора Н. С. спустился из своей находившейся
во втором этаже комнаты к ней. Кожебаткин
предложил взять у него
Колчан
(об издании которого
Николай Степанович уже начал хлопотать).
Н. С. согласился и предложил ему издать также
Горный
ключ
Лозинского,
Облака
Г. Адамовича и книгу
Г. Иванова (АА, кажется, назвала
Горницу
. Не
помню). Кожебаткин для видимости согласился.
А потом рассказывал всюду, что Гумилев подсовывает
ему разных, неизвестных в Москве, авторов...
Из этого видно, что Н. С. хлопотал о том же Г. Иванове,
который его бесчестит сейчас. Да, надо только
вспомнить, что говорят в своих воспоминаниях и С. Ауслендер,
и другие — все они рассказывают, как Н. С.
всегда выдвигал молодых.
....Издатели (а издатели, как известно, не меценаты,
известно, как они стараются выжать все соки)—Михайлов,
издавший пять книг, Вольфсон, Блох, которому
Николай Степанович продал книги за мешок картошки.
Уже осенью 18 года, то есть получив деньги от Михайлова
за пять книг, Николай Степанович голодал, не
имея ни гроша, — велики же, значит, были эти деньги!
В течение 1915 года Написано:
В начале года на фронте — стихотворение
Священные плывут
и тают ночи
Весна—стихотворения:
Средневековье
(посвящ. Бенуа),
Счастье
,
Восьмистишие
,
Ода д'Аннунцио
,
Дождь
,
Больной
;
второй отрывок
Записок кавалериста
.
15 апреля — две канцоны:
Об Адонисе с лунной красотой "
и Словно ветер страны счастливой.
,
Октябрь — ноябрь — стихотворения: Андрей Рублев
, Змей
и новое окончание Пятистопных ямбов
.
Декабрь — стихотворения. Я не прожил, я протомился...
и
Стансы
(Над этим островом какие выси .
).
Зима 1915/16 года — стихотворение Смерть
(Есть так много
жизней достойных
).
Между осенью 1915 и началом 1916 года — стихотворение Деревья
Напечатано:
Стихотворения: Ода д'Аннунцио
(Биржевые ведомости, утренний
выпуск, 12 мая); Сестре милосердия
и Ответ сестры милосердия
,
(альм. Петроградские вечера
, № 4); Как могли мы
прежде жить в покое..
(Невский альманах, вып. 1; Аполлон.
№ 4—5 Как цитата в обзоре Г. Иванова); Восьмистишие
и Больной
(Вершины, № 25); Средневековье
(Вершины, № 29—30);
Об Адонисе с лунной красотой..
(Вершины, № 31—32); Любовь
—
1-е и 2-е стихотворения (Вершины, № 8); Как этот ветер
грузен, не крылат...
; Вечер
и Над этим островом какие выси
(под загл. На острове
) (альм. Цевница
. Кн. 1, Пг.); Новорожденному
(Новый журнал для всех, № 2; альм. В тылу
4
Изд. М. В. Попова, Пг.); Война
(Аполлон, № 1); Наступление
(альм. В тылу
. Изд. М. В. Попова, Пг); Старая дева
(альм.
Новая жизнь
, ноябрь);
Дождь
(Русская мысль, № 7);
Конквистадор
(Лукоморье, № 50);
Жалобы влюбленных
(Новый
журнал для всех, № 5).
Записки кавалериста
(отдельными главами — в газ.
Биржевые
ведомости
. Утренний выпуск, 3 февраля, 3 мая, 19 мая, 3 июня,
6 июня, 4 ноября, 22 ноября, 5 декабря, 13 декабря, 14 декабря,
19 декабря, 22 декабря),
Письма о русской поэзии
:
Мария Лёвберг. Лукавый странник.
Пг., 1915
;
Л. Берман. Неотступная свита. Пг, 1915
;
М. Долинов
Радуга Пг, 1915
;
Александр Корона. Лампа Аладдина,
Пг., 1915
;
Чролли. Гуингле. Пг, 1915
;
Анат. Пучков. Последняя
четверть луны. Пг., 1915
;
Тихон Чурилин. Весна после смерти, М.,
1915
;
Гр. А. Салтыков. По старым следам. Пг., 1915
;
Кн. Г, Га
гарин. Стихотворения. Пг., 1915
; Влад. Пруссак, Цветы на свалке,
1915
(Аполлон, № 10),
15 декабря. Вышел с маркой издательства Гиперборей
сборник
стихов Колчан
, посвященный Т, Адамович,
О Гумилеве:
В течение года напечатаны следующие отзывы об Н. Г.:
С. Ауслендер. Литературные заметки. Книга злости. Рецензия
на Озимь
Б. Садовского (газ День
, 22 марта).
И. Оксенов. Взыскательный художник. (Новый журнал для всех,
№ Ю).
Г. Иванов Военные стихи Обзор (Аполлон, № 4—5); об Н Гумилеве
— с 82—86; приводится целиком стихотворение Как могли
мы прежде жить в покое...
.
И Иванов. Стихи о России Александра Блока Статьи (Аполлон,
№ 8—9); упоминания о Гумилеве на с. 96—99 и цитата из
стихотворения Как могли мы прежде жить в покое...
,
1916
В невыразимый этот миг.,
Зиму 1915/16 года Гумилев почти всю провел в Петрограде.
Он много читает. В круге его чтения — книги,
раньше не так занимавшие его, — религиозные, особенно
работы замечательного ученого, священника Павла
Флоренского. У человека есть свойство все приводить
к единству, — заметил однажды Гумилев, — по большей
части он приходит этим путем к Богу
.
Часто бывает в церкви — всегда один. Дважды говел
в царскосельском Екатерининском соборе.
Пишет пьесу Дитя Аллаха
. В мрачное, суровое
1время — как несбывшаяся мечта о путешествии — загадочный,
роскошный, пряный мир Востока... Сказка
о любви, вернее — о невозможности той любви, о которой
грезит человек.
28 марта Гумилева наконец произвели в прапорщики
и перевели в 5-й Александрийский Ее Величества
государыни императрицы Александры Федоровны гусарский
полк.
Весной 1916 года Гумилев заболел бронхитом. Бо'
лезнь усугублялась плохим настроением. В 5-м Александрийском
полку, куда он так настойчиво стремился,
Начальство оказалось грубым, примитивным: к его военным
дневникам отнеслось подозрительно и в итоге
" запретило печатать Записки кавалериста
.
Болезнь затянулась, врачи обнаружили процесс в
легких, и Гумилев был отправлен на лечение в Царское
Село в лазарет Большого дворца. В этот период
он познакомился с О. Н. Арбениной и, чуть позже,—
с Анной Николаевной Энгелыардт, своей будущей женой.
Летом, когда острый процесс в легких был приостановлен,
Гумилев уехал почти на полтора месяца
в Массандру, оттуда, по дороге на фронт, заехал в Севастополь
в надежде повидать жену, но, не застав ее,
отправился на три дня к А. Н. Энгельгардт в ИвановоВознесеяск.
Из дневника Лукницкого
Август 1916. Надпись на книге Т. Готье Эмали и
камеи
:
Об Анне, о дивной
Единственной Анне,
Я долгие ночи мечтаю
без сна
Прекрасней прекрасных,
Желанней желанных —
она
(Сообщено Лукницкому
Анной Николаевной Энгельгардт. — В. Л.)
Вспоминает Ю Топорков (1937): ...В 1916 году,
когда Александрийский гусарский полк стоял в
окопах на Двине, штаб-ротмистру А. Посажному пришлось
в течение двух месяцев жить в одной с
Гумилевым хате. Однажды, идя в расположение
4-го эскадрона по открытому месту, штаб-ротмистры
Шахназаров и Посажной быстро спрыгнули в окоп. Гумилев
же нарочно остался на открытом месте и стал
зажигать папироску, бравируя своим спокойствием.
Закурив папиросу, он затем тоже спрыгнул с опасного
места в окоп, где командир эскадрона сильно разнес
его за ненужную в подобной обстановке храбрость —
стоять без цели на открытом месте под неприятельскими
пулями...
Вспоминает штаб-ротмистр Карамзин:
Подосень
1916 года подполковник фон Радецкий сдавал свой четвертый
эскадрон штаб-ротмистру Мелик-Шахназарову.
Был и я у них в эскадроне на торжественном обеде по
этому случаю.
Во время обеда вдруг раздалось постукивание ножа
о край тарелки, и медленно поднялся Гумилев. Размеренным
тоном, без всяких выкриков, начал он свое сти
•хотворение, написанное к этому торжеству. К сожалению,
память не сохранила мне из него ничего. Помню,
только были слова: Полковника Радецкого мы песнею
прославим..
Стихотворение было длинное и было написано
мастерски. Все были от него в восторге.
Гумилев важно опустился на свое место и так же
размеренно продолжал свое участие в пиршестве Все,
что ни делал Гумилев, — он как бы священнодействовал
.
Во второй половине августа Гумилев приехал из
полка в Петроград, чтобы держать экзамен в Николаевском
кавалерийском училище на корнета. Съездил в
Царское к семье, потом снял комнату на Литейном, 31,
кв. 14, и прожил там до конца октября.
В редакции Аполлона
прочел Маковскому и Ло*
зинскому свою пьесу Гондла
. До этого читал ее Карсавиной
и Тумповской
j, Летом Г. Иванов и Г. Адамович все же организо**•
вали 2-й Цех Поэтов
и, естественно, жаждали участия
Гумилева. В сентябре весьма неудачно прошло
^ первое заседание, по сравнению с довоенным Цех
*-г„ оказался бледным и вялым и к осени 1917-го прекраjjl
тил свое существование.
Вспоминает О. Мочалова: Маргарита (Тумповская.
— В. Л.) была очень мила и доверительна со
'мной. Она рассказывала, что с детства увлекалась мафией,
волшебством, мысленно была прикована к Халдее.
Придавала значенье талисманам... Когда мы встретились,
она была убежденной антропософкой. Ходила
с книгами индусских мудрецов, йогов..
В июле 1916 года, гуляя со мной по Массандровской
улице в Ялте, Николай Степанович прочел мне
Сентиментальное путешествие
, как недавно написанное.
Я подумала — как должна быть счастлива та, вызвавшая
пестрокрылый сон
...
Маргарита (Мага — называли ее близкие) немало
рассказывала мне о своем романе с Гумилевым...
Гумилев как-то сказал о том, что, когда он пишет
стихи, горит часть его души, когда влюблен — горит
•вся душа. Не самое ли притягательное в любви — иллюзия
близости, уход из одиночества? Каждый раз конечно
же ошибаешься, но надежда всегда так заманчива
и так хочется верить...
...Они встретились в Привале комедиантов
' на
Марсовом поле. Молодой писательнице Ларисе Рейснер
нравились стихи Гумилева. Она даже пыталась подражать
ему. За прическу и страсть к античности Ларису
прозвали ионическим завитком
, А поэт был чувствителен
к красоте...
И вот, осенью 1916 года, в памятный для обоих вечер,
он провожал ее домой. Провожал не восторженную
окололитературную дамочку, а вполне сложившуюся
личность, автора книги и многих публикаций,
студентку Психоневрологического института.
Пространные письма Гумилев писал только Брюсову,
его учителю, советчику и издателю. Остальным —
всегда сдержанно. Поэтому письма Ларисе в стихах —
говорят о многом.
Что я прочел? Вам скучно, Лери,
И под столом лежит Сократ,
Томитесь Вы по древней вере' —
Какой отличный маскарад!.
Конверт с надписью
Здесь
шел из одной петроградской
почты в другую. Почтальоны хорошо знали
адрес. Еще совсем недавно семейство Рейснер издавало
журнал
Рудин
, где, по очень резкому свидетельству
Блока, отец писал
всякие политические сатиры
,
мать — рассказы,
пропахнувшие „меблирашками"
, а
дочь —
стихи и статейки
. Каждый день приходила
солидная пачка писем. В основном — ругательных...
Очень скоро Лариса начнет сотрудничать в легально-марксистской
горьковской
Летописи
, которая
именно в это время печатает первые рассказы Бабеля,
поддерживает Маяковского, а в 1918 году вступит в
Коммунистическую партию.
Она чрезвычайно быстро разобралась в событиях.
Не многие интеллигенты могли тогда так четко представить
себе их ход. Уже в конце 1916 года Лариса
писала родителям с Волги:
За Россию бояться не
надо, в маленьких сторожевых будках, в торговых селах,
по всем причалам этой великой реки — все уже
1 Артистический кабачок, точнее, уже довольно шикарный
ресторан-кабаре, пришедший на смену Бродячей собаке" Организатором
его был тот же Б К. Пронин
бесповоротно решено. Здесь все знают, ничего не простят
и никогда не забудут...
И чуть позднее на этой самой Волге Лариса Рейснер
стала комиссаром разведотря-да при штабе армии
(широко известно, что она была прообразом Комиссара
, в Оптимистической трагедии
Вс. Вишневского).
В начале ноября 1916 года Гумилев пишет из действующей
армии: ...больше двух недель, как я уехал,
а от Вас ни одного письма. Не ленитесь и не забывайте
меня так скоро, я этого не заслужил. Я часто скачу по
полям, крича навстречу ветру Ваше имя, снитесь Вы
мне почти каждую ночь. И скоро я начинаю писать
новую пьесу, причем, если Вы не узнаете в героине
себя, я навек брошу литературную деятельность
.
Приходит ответ от Л. Рейснер: Мне трудно Вас
забывать. Закопаешь все по порядку, так что станет
ровное место, и вдруг какой-нибудь пустяк, ну, мои
ггарые духи или что-нибудь Ваше — и вдруг начинается
все сначала и в историческом порядке...
Ларису Рейснер нетрудно понять. Гумилев не при-
надлежал к числу легко забывающихся людей. Знамевитый
поэт. Храбрый солдат. Несмотря на молодость —
! глава модной поэтической школы. Кроме всего про•-
чего, Гумилев обещал для Летописи
пьесу. ..Заказанная
Вами мне пьеса (о Кортесе и Мексике) с каж%
тйым часом вырисовывается передо мной ясней и ясней.
'Сквозь магический кристалл
(помните, у Пушкина)
- я вижу до мучительности яркие картины, слышу запа"
f хи, голоса. Иногда я даже вскакиваю, как собака, уви-
девшая взволновавший ее сон. Она была бы чудес&,\
а, моя пьеса, если бы я был более искусным техни„^
ком...
j Красный идол на белом камне
Мне поведал разгадку чар,
* Красный идол на белом камне
Громко крикнул — Мадагаскар!
...Я знаю, что на Мадагаскаре все изменится. И я
'^ уже чувствую, как в какой-нибудь теплый вечер, вечер
Гудящих жуков и загорающихся звезд, где-нибудь у ис*
Точников в чаще красных гвоздик и палисандровых деJi
ревьев, Вы мне расскажете такие чудесные вещи, о ко|?
*орых я только смутно догадывался в мои лучшие ми,нуты...
,
— пишет ей Гумилев.
* Лариса Рейснер тоже была непоседой; Ах, привер
wire с собой в следующий раз поэму, сонет, что хотите,
о янычарах, о семиголовом цербере, о чем угодно, милый
друг, но пусть опять ложь и фантазия украсятся
всеми оттенками павлиньего пера и станут моим Мадагаскаром,
экватором, эвкалиптовыми и бамбуковыми
чащами
, — читаем мы в ответе Рейснер, написанном
в тон Гумилеву.
Между тем письма с обеих сторон становятся все
нежней...
Лери
и
Гафиз
— так они обращались
друг к другу.
На все, что я знаю и люблю, я хочу посмотреть,
как сквозь цветное стекло, через Вашу душу,
потому что она действительно имеет свой особый цвет...
Я помню все Ваши слова, все интонации, все движения,
но мне мало, мало, мне хочется еще. Я не очень верю
в переселенье душ, но мне кажется, что в прежних своих
переживаниях Вы всегда были похищаемой Еленой
Спартанской, Анжеликой из Неистового Роланда и т. д.
Так мне хочется Вас увезти. Я написал Вам сумасшедшее
письмо, это оттого, что я Вас люблю. Ваш
Гафиз
.
Застанет ли Вас мое письмо, мой Гафиз?.. Не сегодня,
завтра начнется февраль. По Неве разгуливает
теплый ветер с моря — значит, кончен год (я всегда
год считаю от зимы до зимы) — мой первый год, не похожий
на все прежние: какой он большой, глупый,
длинный — как-то слишком сильно и сразу выросший.
Я даже вижу на носу массу веснушек и невообразимо
длинные руки. Милый Гафиз, как хорошо жить
.
Предчувствие не обмануло Рейснер. Пройдет совсем
немного времени, и будет
год, не похожий на все
прежние
. Грянет Февральская революция. Порядок,
господствовавший сотни лет, рухнет с фантастической
быстротой, самодержец всея Руси будет свергнут, и
весь уклад жизни мгновенно изменится.
Опередим чуть-чуть время — скажем, что в апреле
1917 года состоялась их последняя встреча. О чем говорили
они на этот раз — кто знает! Скорее всего, не
о Мексике и не о Мадагаскаре... Больше Гумилев писем
не писал, послал две открытки с канцонами. Гафиз
превратился сначала в
Н. Г.
,
Н. Гумилева
и, наконец,
в
преданного Вам Н. Гумилева
. В последней коротенькой
открытке, посланной из Швеции, по дороге
в Лондон, он пишет:
Развлекайтесь, но не занимайтесь
политикой
.
Волшебница, я не случайно
К следам ступней твоих приник,
Ведь я тебя увидел тайно
В невыразимый этот миг.
Ты розу белую срывала
И наклонялась к розе той,
А небо над тобой сияло
Твоей залито красотой.
И вот перед нами — последнее письмо Рейснер Гумилеву:
...В случае моей смерти, все письма вернутся к Вам.
И с ними то странное чувство, которое нас связывало
и такое похожее на любовь.
И моя нежность — к людям, к уму, поэзии и некоторым
вещам, которая благодаря Вам — окрепла, отбросила
свою собственную тень среди других людей — стала
творчеством. Мне часто казалось, что Вы когда-то
'должны еще раз со мной встретиться, еще раз говорить,
еще раз все взять и оставить. Этого не может
Лыть, не могло быть. Но будьте благословенны Вы,
Ваши стихи и поступки. Встречайте чудеса, творите их
сами. Мой милый, мой возлюбленный. И будьте чище
и лучше, чем прежде, потому что действительно есть
г. Ваша Лери
,
Из дневника Лукницкого
10.02.1926
В 1916 году АА была в Привале комедиантов
'^единственный раз, когда она была там), было много
вароду. В передней, уходя, АА увидела Ларису Рейсjjffep
и попрощалась с ней; та, чрезвыча...
Закладка в соц.сетях
