Жанр: Мемуары
О жизни и творчестве николая гумилева
...риод
русекого
Гумилева
прекращается, последнее стихотворе?яие
этого типа —
Франция
(18 года). Отблеск этого
~35$уеского настроения есть и в
Синей звезде
(
Серд"*
цем вспомнив русские березы, звон малиновый колокоЛ§в...
).
А после
Франции
— ни одного такого стихоТрворения.
1 . Какие-то уже совсем
тени от тени
этого — строчки
., *
,Лжть в Шатре
о России (но это уже экзотика наиз'*^"нку)
и в Заблудившемся трамвае
— это тоже уже
•Црвершенно другое. Это уже стихи от стихов...
А во'•
^ще впервые слово Русь
встречается у Гумилева в
~JL j( ) ', но какая это фарфоровая Русь! Это
IS. fa Русь, какую мы видим в балете, в каком-нибудь
гЦ* Жоньке-Горбунке...
^|fe" АА, рассказывая это, говорит- Вот — и это период,
*\t*OT как нужно искать периоды. Я уверена, что эти сти
^jp
и технически отличаются от всех других...
4 26 марта Гумилев участвует в юбилейном чествоварш
Т. Карсавиной, происходившем в
Бродячей собаке
.
Вспоминает С. Судейкин:
...а вечер Карсавиной,
8)1ой богини воздуха! Восемнадцатый век — музыка КуBJfepeHa.
Элементы природы
в постановке Бориса РоЙанова,
наше трио на старинных инструментах. Сцена
Среди зала с настоящими деревянными амурами 18-го
Столетия, стоявшими на дивном голубом ковре той же
хи, при канделябрах. Невиданная интимная преь.
50 балетоманов (по 50 рублей место) смотрели
дыхание, как Карсавина выпускала живого ре•
Так в дневнике Лукницкого.
бенка — амура из клетки, сделанной из настоящих
роз
.
Гумилев восхищен балериной, ярким художником,
волшебной женщиной, легко и щедро дарящей людям
праздник. Он посвятил и подарил ей прекрасное стихотворение:
Ангельской арфы струна порвалась, и мне слышится звук.
Вижу два белые стебля высоко закинутых рук..
...Есть средство узнать душу поэта, — писал Гумилев,—
как бы искусно он ее ни скрывал. Надо вчитаться
в его стихи, по вспыхивающим рифмам, по внезапным
перебоям ритма угадать биение сердца
.
Проза жизни тем не менее вела свой счет...
16 апреля в разговоре с С. Городецким выяснилось
их полное разногласие в теоретических воззрениях на
акмеизм, на
Цех
и т. д. В результате — разрыв отношений.
Правда, разрыв назревал давно, и ничего удивительного
не было в том, что два поэта, по-разному воспринимавшие
мир и искусство, наконец резко столкну-
лись, и то, что на короткий период соединило их — их
же и разъединило, ибо идея эта каждым воспринималась
совершенно по-разному.
Городепкого возмущали и раздражали
изысканность
Гумилева, скрупулезность, его повышенные требования
к слову, к форме, манера оценивать все по самому
высокому счету. Городецкий считал такие
изыски
—
пижонством, как бы мы сказали сейчас, его привлекало
в искусстве совсем другое — ему нравилась
размашистость, красивость образов — все, что так беспощадно
изгонял Гумилев. Они обменялись письмами.
Городецкий:
...будучи именно акмеистом, я
был, по мере сил, прост, прям и честен в затуманенных
символизмом и необычайно от природы ломких отношениях
между вещью и словом. Ни преувеличений, ни
распространительных толкований, ни небоскребного
осмысления я не хотел совсем употреблять. И мир от
этого вовсе не утратил своей прекрасной сложности, не
сделался плоским
.
Гумилев:
В том-то и ошибка эстетов, что они
ищут оснований для радостного любования в объекте,
а не в субъекте. Ужас, боль, позор прекрасны и дороги
потому, что так неразрывно связаны со всезвездным
„„ром и нашим творческим овладением всего. Когда
В^любишь жизнь, как любовницу, в минуту ласк не раздичаешь,
где кончается боль и начинается радость,
г $наешь только, что не хочешь иного.
-* Не только взаимное раздражение лидеров
Цеха
,
"" ад и наступавшее лето, когда все разъезжались из го^ода,
а затем начавшаяся война — все это положило
конец заседаниям. Цех
распался.
•, В мае Гумилев с семьей уехал в Слепнево. В конце
дюня отправился в Либаву и в Вильно, где жила
Т. В. Адамович.
О. А. Моча лов а: Свой сборник „Колчан" Гуми"-•'
лев посвятил Татиане Адамович, о которой говорил:
/^Очаровательная... книги она не читает, но бежит, беубрать
в свой шкаф. Инстинкт зверька"
.
К середине июля Гумилев возвращается в Петер"
живет на Васильевском острове (5-я линия, 10)
своего друга В. К. Шилейко. Обедать ходили на угол
линии и набережной, в ресторан Бернар
. Иногда
— с М. Л. Лозинским.
15 (28) июля Австрия объявила войну Сербии. Гу:илев
принял горячее участие в манифестациях, приветствовавших
сербов; присутствовал при разгроме
**ерманского посольства. И сразу же решил пойти на
$ронт.
И в реве человеческой толпы,
В гуденье проезжающих орудий,
В немолчном зове боевой трубы
Я вдруг услышал песнь моей судьбы
t ' И побежал, куда бежали люди,
Покорно повторяя: буди, буди.
* Вспоминает А. Я. Л евин сон: Войну он принял
"l6j простотою совершенной, с прямолинейной горячносП
ю.
Он был, пожалуй, одним из тех немногих людей
•* России, чью душу война застала в наибольшей боеЛЙй
готовности. Патриотизм его был столь же безогово;*
рочен, как безоблачно было его религиозное исповедаЯ
не видел человека, природе которого было бы
чуждо сомнение, как совершенно, редкостно чужд
ему и юмор. Ум его, догматический и упрямый, не
никакой двойственности
.
23 июля Гумилев отправился в Слепнево проститься
с семьей; через день вернулся в Петербург вместе
с Анной Андреевной. Два дня пожили у Шилейко, и
Гумилев уехал в Царское — хлопотать о зачислении на
военную службу, ведь в 1907 году он был освобожден
от воинской повинности из-за болезни глаз. Надо было
во что бы то ни стало получить разрешение стрелять
с левого плеча. Это было нелегко, но Гумилев добился
своего и был принят добровольцем — тогда называлось
охотником
— с предоставлением ему выбора рода
войск. Он предпочел кавалерию, и был назначен в сводный
кавалерийский полк, расквартированный в Новгороде.
В Новгороде прошел учебный курс военной службы.
В ожидании боевых походов, за отдельную плату, частным
образом еще об}чился владению шашкой.
Вспоминает Анна Ахматова: И вот мы втроем
(Блок, Гумилев и я) обедаем (5 августа 1914 г.) на
Царскосельском вокзале в первые дни войны. (Гумилев
уже в солдатской форме.) Блок в это время ходит по
семьям мобилизованных для оказания им помощи. Когда
мы остались вдвоем, Коля сказал: „Неужели и его
пошлют на фронт? Ведь это то же самое, что жарить
соловьев"
.
В конце сентября Гумилев был назначен в маршевый
эскадрон лейб-гвардии уланского Ее Величества
полка и 23 сентября, получив боевого коня, отправился
на передовую, к границе с Восточной Пруссией.
Та страна, что могла быть раем,
Стала логовищем огня,
Мы четвертый день наступаем,
Мы не ели четыре дня ..
Из дневника Лукницкого
7.02.1925. Суббота.
АА рассказала между прочим о том, что в 1914 году,
когда они уже совсем близки не были, как Николай
Степанович высказал ей свое сожаление, узнав, что старый
дом Шухардиной в Царском Селе, тот дом, где АА
жила, разрушают, чтобы на его месте построить новый.
дом когда-то был на окраине Царского Села; в
останавливались приезжающие, пока меняли их
чтовых лошадей. Он служил для надобностей почтостанции.
Николай Степанович тогда дал АА почувь,
что и он иногда любит старое. И АА вспомиF,
с каким чувством Николай Степанович любил его,
док только он умел любить дом, квартиру — как жи"лАЭРО
человека, интимно, как друга. И АА высказывает
,|редположение, что строки в
Заблудившемся трамвае
л^|рА в переулке — забор дощатый... и т. д.) говорят
," 4р*енно об этом доме. Именно так Николай Степанович
цввоминал его, и он называет все его приметы... АА
"* лрнбавляет, что это — ее предположение, не более как
*„ предположение, но что внутренне — она почти убеждена
" it этом. Она знает, что другого дома в воспоминаниях
^' Николая Степановича не было никогда, что только к
"1 ,|№9Му он относился с такой любовью,
„д АА:
Николай Степанович сказал: „Я понял, что
|||ожно жалеть старое..."
"V
В архиве Лукницкого сохранились письма Гумилева
поры:
\т
Дорогая моя Анечка, я уже в настоящей армии, но
*.Цы пока не сражаемся и когда начнем, неизвестно.
Лее-то приходится ждать, теперь, однако, уже с вин•;Товкой
в руках и с отпущенной шашкой. И я начинаю
Чувствовать, что я подходящий муж для женщины, ко•ф&рая
собирала французские пули, как мы собирали
"
рибы и чернику
. Эта цитата заставляет меня напом,рять
тебе о твоем обещании быстро дописать твою поэМУ
и прислать ее мне Право, я по ней скучаю. Я написал
стишок, посылаю его тебе, хочешь продай, хочешь
;ЧИтай кому-нибудь. Я ведь утерял критические способ'Яости
и не знаю, хорош он или плох.
Пиши мне в 1-ю деист армию, в мой полк Ее Величества.
Письма, оказывается, доходят, и очень аккуратно.
Я все здоровею и здоровею: все время на свежем
4рздухе (а погода прекрасная, тепло, скачу верхом,
* до ночам сплю как убитый).
*tk Раненых привозят немало, и раны все какие-то
ранные: ранят не в грудь, не в голову, как описы,В8ют
в романах, а в лицо, в руки, в ноги. Под одним
|№шим уланом пуля пробила седло как раз в тот миг,
-**,
f
когда он приподнимался на рыси, секунда до или после,
и его бы ранило.
Сейчас случайно мы стоим на таком месте, откуда
Легко писать. Но скоро, должно быть, начнем переходить,
тогда писать будет труднее. Но вам совершенно
не надо беспокоиться, если обо мне не будет известий.
Трое вольноопределяющихся знают твой адрес и, если
со мной что-нибудь случится, напишут тебе немедленно.
Так что отсутствие писем будет означать только то, что
я в походе, здоров, но негде и некогда писать. Конечно,
когда будет возможность, я писать буду.
Целую тебя, моя дорогая Анечка, а также маму,
Леву и всех. Напишите Коле-маленькому, что после
первого боя я ему напишу. Твой Коля*,
Гумилев ведет подробнейший дневник военных дней.
Потом он получит название Записки кавалериста
.
Они будут напечатаны. Вот беглые, сразу, по следам
событий, записи...
Мне, вольноопределяющемуся охотнику одного из
кавалерийских полков, работа нашей кавалерии представляется
как ряд отдельных, вполне законченных задач,
за которыми следует отдых, полный самых фантастических
мечтаний о будущем. Если пехотинцы — поденщики
войны, выносящие на своих плечах всю ее тяжесть,
то кавалеристы — это веселая странствующая
артель с песнями, в несколько дней кончающая прежде
длительную и трудную работу. Нет ни зависти, ни соревнования.
„Вы наши отцы, — говорит кавалерист пехотинцу,—
за вами — как за каменной стеной..."
Помню, был свежий солнечный день, когда мы подходили
к границе Восточной Пруссии. Я участвовал в
разъезде, посланном, чтобы найти генерала М., к отряду
которого мы должны были присоединиться. Он был
на линии боя, но где протянулась эта линия, мы точно
не знали. Так же легко, как на своих, мы могли выехать
на германцев. Уже совсем близко, словно большие
кузнечные молоты, гремели германские пушки, и
наши залпами ревели им в ответ. Где-то убедительно
быстро на своем ребячьем и странном языке пулемет
лопотал непонятное.
Неприятельский аэроплан, как ястреб над спрятавшейся
в траве перепелкой, постоял над нашим разъездом
и стал медленно спускаться к югу. Я увидел в би*
нокль его черный крест,..
)тот день навсегда останется священным в моей
Я был дозорным и первый раз на войне почувзал,
как напрягается воля, прямо до физического
гния какого-то окаменения, когда надо одному
кать в лес, где, может быть, залегла неприятельцепь,
скакать по полю, вспаханному и поэтому
Шчающему возможность быстрого отступления, к
"|||рржущейся колонне, чтобы узнать, не обстреляет ли
*;Ч$р* тебя. И в вечер этого дня, ясный нежный вечер, я
JjptepBue услышал за редким перелеском нарастающий
srjfa
ура
, с которым был взят В. Огнезарная птица
• добеды в этот день слегка коснулась своим огромным
Крылом и меня...
Через несколько дней в одно прекрасное, даже не
Голодное утро, свершилось долгожданное. Эскадронный
командир собрал унтер-офицеров и прочел приказ о нанаступлении
по всему фронту. Наступать — всегда
но наступать по неприятельской земле, это —
* -цадость, удесятеренная гордостью, любопытством и каMJ4KM-TO
непреложным ощущением победы...
,,* V-
Очень был забавен один прусский улан, все время
ЦЁйвлявшийся, как хорошо ездят наши кавалеристы.
':Qu скакал, объезжая каждый куст, каждую канаву,
ори спусках замедлял аллюр, наши скакали напрямик
ЬЦ, конечно, легко его поймали. Кстати, многие наши
|д||рггели уверяют, что германские кавалеристы не могут
сесть на лошадь. Например, если в разъезде деать
человек, то один сперва подсаживает девятерых,
Рф потом сам садится с забора или пня. Конечно, это ле?еяда,
но легенда очень характерная. Я сам видел однаI
Яда, как вылетевший из седла германец бросился
1 бежать, вместо того чтобы опять вскочить на лошадь...
^
Вечером мы узнали, что наступление будет продолаИпгьея,
но наш полк переводят на другой фронт. Новизна
всегда пленяет солдат, но, когда я посмотрел на
•Зрезды и вдохнул ночной ветер, мне вдруг стало очень
Грустно расставаться с небом, под которым я как-никак
Подучил мое боевое крещение...
'
Я понял, что на этот раз опасность действительно
вешняка. Дорога к разъезду мне была отрезана, с двух
СТброн двигались неприятельские колонны, Оставалось
скакать прямо на немцев, но там далеко раскинулось
вспаханное поле, по которому нельзя идти галопом, и я
раз был бы подстрелен, прежде чем вышел бы
Сферы огня. Я выбрал среднее и, огибая врага, помчался
перед его фронтом к дороге, по которой ушел
наш разъезд. Это была трудная минута моей жизни.
Лошадь спотыкалась о мерзлые комья земли, пули свистели
мимо ушей, взрывали землю передо мной и рядом
со мной, одна оцарапала луку моего седла. Я, не
отрываясь, смотрел на врагов. Мне были ясно видны
их лица, растерянные в момент заряжания, сосредоточенные
в момент выстрела. Невысокий, пожилой офицер,
странно вытянув руку, стрелял в меня из револьвера.
Этот звук выделялся каким-то дискантом среди
остальных. Два всадника выскочили, чтобы преградить
мне дорогу. Я выхватил шашку, они замялись. Может
быть, они просто побоялись, что их подстрелят их же
товарищи.
Все это в минуту я запомнил лишь зрительной и
слуховой памятью, осознал же это много позже Тогда
я только придерживал лошадь и бормотал молитву Богородице,
тут же мною сочиненную и сразу забытую
ио миновению опасности...
Но вот и конец пахотному полю — и зачем люди
только придумали земледелие?! — вот канава, которую
я беру почти бессознательно, вот гладкая дорога, по
которой я полным карьером догоняю свой разъезд. Позади
него, не обращая внимания на пули, сдерживает
свою лошадь офицер. Дождавшись меня, он тоже переходит
в карьер и говорит со вздохом облегчения- Ну,
слава Богу! Было бы ужасно глупо, если б вас убили
.
Я вполне с ним согласен.
Остаток дня мы провели на крыше одиноко стоявшей
халупы, болтая и посматривая в бинокль. Германская
колонна, которую мы заметили раньше, попала
под шрапнель и повернула обратно. Зато разъезды
шныряли по разным направлениям. Порой они сталкивались
с нашими, и тогда до нас долетал звук выстрелов.
Мы ели вареную картошку, по очереди курили
одну и ту же трубку
.
Из письма к жене:
Дорогая моя Анечка, наконец могу написать тебе
довольно связно. Сижу в польской избе перед столом
на табурете, очень удобно и даже уютно. Вообще война
мне очень напоминает мои абиссинские путешествия.
Аналогия почти полная: недостаток экзотичности покрывается
более сильными ощущеньями. Грустно только,
что здесь инициатива не в моих руках, а ты знаешь,
я привык к этому. Однако и повиноваться мне не
'удно, особенно при таком милом ближайшем началь8,
как у меня. Я познакомился со всеми офицерами
его эскадрона и часто бываю у них. Qa me pose paries
soldats', хотя они и так относятся ко мне хои
уважительно. Если бы только почаще бои, я
бы вполне удовлетворен судьбой. А впереди еще
кой блистательный день, как день вступления в Бер§1
В том, что он наступит, сомневаются, кажется,
1ько вольные
, т. е. не военные. Сообщенья главного
fafia поражают своей сдержанностью и по ним трудно
лть о всех наших успехах. Австрийцев уже почти не
|тают за врагов, до такой степени они не воины, чю
Читается германцев, то их кавалерия удирает перед панаша
артиллерия всегда заставляет замолчать их,
пехота стреляет вдвое лучше и бесконечно силь6
атаке, уже потому, что наш штык навинчен с набоя
и солдат стреляет с ним, а у германцев и ав}й!Йцев
штык закрывает дуло и поэтому его надо
зать в последнюю минуту, что психологически не
ожно.
сказал, что в победе сомневаются только вольные,
^^ отсюда ли такое озлобленье против немцев, такие
"^•"Ихйш клеветы на них в газетах и журналах? Ни в
ве, ни в Польше я не слыхал о немецких зверствах,
If об одном убитом жителе, изнасилованной женщине.
**отину и хлеб они действительно забирают, но, во-пер|)йх,
им же нужен провиант, а во-вторых, им надо лъйть
провианта нас; то же делаем и мы, и поэтому
им косвенно падают и на нас —а это неспрашво.
Мы, входя в немецкий дом, говорим gut
и
сахар детям, они делают то же, приговаривая каь
.
Войско уважает врага, мне кажется, и газетчимогли
бы поступать так же. А рождается рознь ме1у
армией и страной. И это не мое личное мненье,
думают офицеры и солдаты, исключенья редки и
объяснимы или, вернее, объясняются тем, что
цеед
находился все время в глубоком тылу и наЧся
журналов и газет.
' t, наверно, скоро опять попадем в бой, и в самый
сный, с кавалерией. Так что вы не тревожьтесь,
Ртаяучая от меня некоторое время писем, убить меня
*"§Ъют (ты ведь знаешь, что поэты — пророки), а пибудет
некогда. Если будет можно, после боя я
— i
* Это меня выделяет среди солдат (франц ).
пришлю телеграмму, не пугайтесь, всякая телеграмма
непременно успокоительная.
Теперь про свои дела: я тебе послал несколько стихотворений,
но их в
Войне
надо заменить, строфы
4-ю и 5-ю про дух следующими:
Тружеников, медленно идущих
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.
Как у тех, что гнутся над сохою,
Как у тех, что молят и скорбят,
Их сердца горят перед тобою,
Восковыми свечками горят.
Но тому, о Господи, и силы... и т. д.
Вот человек предполагает, а Бог располагает. Приходится
дописывать письмо стоя и карандашом.
Вот мой адрес: 102 полевая контора. Остальное все
как прежде. Твой всегда Коля.
Из воспоминаний ротмистра Ю, В. Я нише вс
кого:
С удовольствием сообщу... все, что запомнилось
мне о совместной моей службе с Н. С. Гумилевым в
полку улан Ее Величества. Оба мы одновременно приехали
в Крачевицы (Новгородской губернии) в Гвардейский
запасной полк и были зачислены в маршевой
эскадрон лейб-гвардии уланского Ее Величества полка.
Там вся восьмидневная подготовка состояла лишь в
стрельбе, отдании чести и езде. На последней больше
60% провалилось и было отправлено в пехоту, а на
стрельбе и Гумилев, и я одинаково выбили лучшие и
были на первом месте.
Гумилев был на редкость спокойного характера, почти
флегматик, спокойно храбрый и в боях заработал
два креста. Был он очень хороший рассказчик и слушать
его, много повидавшего в своих путешествиях,
было очень интересно. И особенно мне — у нас обоих
была любовь к природе и скитаниям. И это нас быстро
сдружило. Когда я ему рассказал о бродяжничествах
на лодке, пешком и на велосипеде, он сказал: Такой
человек мне нужен, когда кончится война, едем на два
года на Мадагаскар.,,
Увы! Все это оказалось лишь
мечтами
.
В 1914 году написано:
Зимой 1913/14 года — стихотворение
Китайская девушка
.
Конец 1913 —начало 1914 года — поэма
Мик и Луи
.
Начало года — стихотворение
Юдифь
.
1 марта — стихотворение
Как путник, препоясав чресла..
.
16 марта — стихотворение:
Долго молили о танце мы вас, но
молили напрасно...
, посвященное Т. П. Карсавиной.
Первая воловина года — стихотворения:
Почтовый чиновник
и
Какая странная нега...
.
Конец мая —стихотворение
Как этот вечер грузен, не крылат ,
,
рассказ
Африканская охота
.
Первая половина июля — рассказ
Путешествие в страну
Эфира
.
20 июля — стихотворение
Новорожденному
(
Вот голос, томительно
звонок...
) — на рождение сына М. Л. Лозинского.
Первые числа октября — на фронте написано стихотворение
Наступление
.
С 20 по 25 октября — пишет
Записки кавалериста
.
Не позже первой половины ноября — стихотворение,
Война
.
Декабрь — пишет
Записки кавалериста
.
Конец года — написано на фронте стихотворение
Солнце
духа
.
Напечатано:
Стихотворения:
Долго молили о танце мы вас...
(в юбилейном
сборнике Т. П. Карсавиной. Изд.
Бродячей собаки
, 26 марта);
Мотив для гитары
(
Ушла, завяли ветки...
) (Новая жизнь,
№ 3);
Китайская девушка
(Русская мысль, № 7);
Африканская
ночь
(приложение к жур.
Нива
, № XI);
Пролетела стрела
{Лукоморье, № 1);
Юдифь
(Новая жизнь, декабрь);
Наступленье
(Аполлон, № 10),
Переводы: Вьеле Гриффен.
Кавалькада Изольды
со вступительной
заметкой (Северные записки, № 1); Роберт Броунинг.
Пиппа
проходит
(Северные записки, № 3, 4).
Статья.
Умер ли Менелик?
(Нива, № 5). В статье приведена
одна абиссинская песня в переводе Н, Гумилева,
Письма о русской поэзии
: первое —
О Мандельштам. Камень
;
В. Комаровский. Первая приставь
;
И. Анвенский. Фамира-Кнфаред
;
Федор Сологуб. Жемчужные светила
(Аполлон,
№ 1—2), Второе —
С, Городецкий. Цветущий посох, Изд-во Грядущий
день
. СПБ.
;
Анна Ахматова, Четки. Гипербореи. СПБ
;
Павел Раднмов Земная риза (Казань); Георгий Иванов. Горница.
Гяп ер борей. СПБ.
; Владислав Ходасевич. Счастливый домик. Изд.
Гальщюна
, 1914
(Аполлон, № 5),
О Гумилеве:
Рецензии на Эмали и камеи
—Н, Венгерова (Современник,
№ 11); Л. Войтоловского (газ. Киевская мысль
, № 103);
Н. Я. Абрамовича (Новая жизнь, № 9); М. Дол[инова] (сборник
Петроградские вечера
. Кн. IV), М. (газ. Раннее утро
, № 84);
Н. Н-ского (газ. Саратовский вестник
, № 92); АркаДия А-това
(приложение к жур. Нива
, № 4); А. Левинсона (бесплатное приложение
к газ. День
, № 97); С, Городецкого (Речь, № 127).
Б. Садовский. Конец акмеизма (Современник, кн. 13—15).
П. Пиш. В борьбе за землю (Новый журнал для всех, № 3).
1915
И наши тени мчатся сзади.,
Из дневника Лукницкого
13 января 1915 г. приказом по Гвардейскому кавалерийскому
корпусу от 24 декабря 1914 г. за № 30 Гумилев
награжден Георгиевским крестом 4 ст. № 134060.
15 января 1915 г. за отличие в делах против германцев
произведен в унтер-офицеры.
В конце января Гумилев был командирован в Петроград
с поручением от полка.
Друзья, воспользовавшись счастливым случаем,
устроили в Бродячей собаке
вечер в его честь. Они
гордились Гумилевым, ведь он, единственный из сотрудников
Аполлона
, так решил свою судьбу —
в трудный для Отечества час пошел его защищать.
Из дневника Лукницкого
24.03.1926
1914 год — последний год, когда АА была в Бродячей
собаке
. Перестала бывать с началом войны. После
объявления войны была только раз, когда Николай
Степанович приезжал с фронта и его чествовали. Но
АА пришла в Собаку
тогда очень ненадолго — сейчас
же ушла.
Сказочным, наверное, ему показался тот вечер —
свечи, голубые кольца сигарного дыма, тихий звон бокалов,
его стихи в любимом подвале, и слова восхищенные
о нем... Над Петербургом кружилась метель,
завеса снежного ветра, как занавес меж домами и улицами...
а чуть дальше — завеса из пороха, гари и смерти
— фронт и гибель... Торжественные слова о себе
слушать и сладостно, и страшно, и странно.
Через несколько дней — снова на фронт, и снова —
рейды, разъезды, засады, атаки, наступления и отступления.
И так полтора месяца без передышки.
Зима была поздняя, стояли сильные морозы. Гумилев
простудился: всю ночь провел в седле, наутро —
жар, бред. Оказалось — воспаление почек. Его привезли
в Петербург и поместили в лазарет деятелей искусств.
Лазарет находился на Введенской (ныне Олега Кошевого)
улице, в доме № 1.
Гумилев пролежал два месяца. В лазарете за ним
ухаживала сестра милосердия А. Бенуа. Две недели он
лежал терпеливо, а потом ему показалось, что он поправился,
стал выходить на улицу. Но его снова и надолго
уложили.
В лазарете он познакомился с М. А. Струве', подружился
с ним, постоянно играл с ним в шахматы.
Врачи, по состоянию здоровья Гумилева, призяали
его негодным к военной службе, но он выпросил переосвидетельствования
и признания его годным и добился-таки—
уехал на фронт. Весь июль — в непрерывных
боях. За один из них Гумилев был представлен ко
второму Георгиевскому кресту 3-й степени (получен
S5 декабря 1915 года приказом по 2-й Гвардейской кавалерийской
дивизии за № 148-6).
В конце лета получил передышку в несколько дней.
Желанный отпуск. Много людей жаждет видеть Гумилева,
вопрос у всех один: как там на войне? И Гуми
...Закладка в соц.сетях
