Жанр: Мемуары
Петербургские зимы
... с. 257—258).
Это свидетельство, не имея юридической силы, пока остается
единственным сколько-нибудь достоверным источником. См. также: Д.
Фельдман, Дело Гумилева.—
Новый мир
, 1989, № 4.
05 Г. Иванов имеет в виду В. А. Павлова, автора сборника стихов
Снежный путь
,
М., 1921. О роли провокации в деле Гумилева говорит также Вл. Ходасевич (В. Ф.
Ходасевич, Некрополь, Брюссель, 1965, с. 136—137). Однако никаких достоверных
доказательств его провокаторской деятельности не существует, о чем пишут И. В.
Одоевцева (И. Одоевцева, На берегах Невы, Вашингтон, 1967, с. 55) и Н. Я.
Мандельштам (Н. Я. Мандельштам. Вторая книга, Париж, [1972], с. 115—116).
дине странствия земного.
Странствовать
на земле, вернее, ждать расстрела в
камере на Шпалерной56, ему оставался неполный месяц...
Гумилев в день ареста вернулся домой около двух часов ночи57. Он провел этот
последний вечер в кружке преданно влюбленной в него молодежи. После лекции
Гумилева — было, как всегда, чтение новых стихов и разбор их по всем правилам
акмеизма — обязательно
с придаточным предложением
— т. е. с мотивировкой
мнения:
Нравится или не нравится, потому что...
,
Плохо, оттого что...
Во
время лекции и обсуждения стихов царила строгая дисциплина, но когда занятия
кончались, Гумилев переставал быть мэтром, становился добрым товарищем. Потом
студисты рассказывали, что в этот вечер он был очень оживлен и хорошо настроен —
потому так долго, позже обычного, и засиделся. Несколько барышень и молодых
людей пошли Гумилева провожать. У подъезда Дома искусств на Мойке, где жил
Гумилев, ждал автомобиль. Никто не обратил на это внимания — был
нэп
,
автомобили перестали быть, как в недавние времена
военного коммунизма
,
одновременно и диковиной и страшилищем. У -подъезда долго прощались, шутили,
.уславливались
на завтра
. Люди, приехавшие в стоявшем у подъезда автомобиле с
ордером чека на обыск и арест, ждали Гумилева в его квартире.
Двадцать седьмого августа 1921 года, тридцати пяти лет от роду, в расцвете жизни
и таланта, Гумилев был расстрелян. Ужасная, бессмысленная гибель? Нет — ужасная,
но имеющая глубокий смысл. Лучшей смерти сам Гумилев не мог себе пожелать.
Больше того, именно такую смерть, с предчувствием, близким к ясновидению, он
себе предсказал:
умру я не на постели, При нотариусе и враче.
Сергей Бобров, автор
Лиры лир
, редактор
Центрофуги
, сноб, футурист и
кокаинист, близкий к ВЧК и вряд ли не чекист сам5И, встретив после расстрела
Гумилева М. Л. Лозинского, дергаясь своей скверной мордочкой эстета-преступника,
сказал между прочим, небрежно, точно о забавном пустяке:
56 По высказываниям А. Ахматовой, Н. Гумилев был расстрелян не в камере на
Шпалерной. Она рассказывала Лидии Чуковской:
Я про Колю знаю... их расстреляли
близ Бернгардовки, по Ирининской дороге... я узнала через девять лет и туда
поехала. Поляна; кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с
вывороченными корнями. Это и была стенка. Земля запала, понизилась, потому что
там не насыпали могил. Ямы. Две братские ямы на шестьдесят человек...
Приговоренных везли на ветхом грузовике, везли долго, грузовик останавливался
..
(Л. К. Чуковская, Записки об Анне Ахматовой, т. 2, с. 432).
57 История, рассказанная Г. Ивановым, противоречит мемуарам Вл. Ходасевича,
который рассказывает, что 3 августа 1921 года он провел с Гумилевым вечер
с 10 часов и до 2 часов ночи, а утром узнал, что Гумилев арестован.— См.: В. Ф.
Ходасевич, Некрополь, с. 137—139. Спор с Ходасевичем, см.: И. Одоевцева, На
берегах Невы, с. 440—441.
58 Это предположение вряд ли основательно. С. II. Бобров (1889—1971) -поэт и
литературовед, лидер умеренно-футуристической группы
Центрифуга
.
— Да... Этот ваш Гумилев... Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно
умер. Я слышал из первых рук. Улыбался, докурил папиросу... Фанфаронство,
конечно. Но даже на ребят из особого отдела произвел впечатление. Пустое
молодечество, но все-таки крепкий тип. Мало кто так умирает. Что ж — свалял
дурака. Не лез бы в контру, шел бы к нам, сделал бы большую карьеру. Нам такие
люди нужны...
Эту жуткую болтовню дополняет рассказ о том, как себя держал Гумилев на
допросах, слышанный лично мной уже не от получекиста, как Бобров, а от чекиста
подлинного, следователя петербургской чека, правда, по отделу спекуляции —
Дзержиба-шева. Странно, но и тон рассказа, и личность рассказчика выгодно
отличались от тона и личности Боброва. Дзержибашев говорил о Гумилеве с
неподдельной печалью, его расстрел он назвал
кровавым недоразумением
. Этого
Дзержибашева знали многие в литературных кругах тогдашнего Петербурга. И многие,
в том числе Гумилев,— как это ни дико — относились к нему... с симпатией.
Впрочем, Дзержибашев был человек загадочный. Возможно, что должность следователя
была маской. Тогда объясняется и необъяснимая симпатия, которую он внушал, и его
неожиданный
индивидуальный
расстрел в 1924 году.
Допросы Гумилева больше походили на диспуты, где обсуждались самые разнообразные
вопросы — от
Принца
Макиавелли до
красоты православия
. Следователь Якобсон,
ведший таганцевское дело, был, по словам Дзержибашева, настоящим инквизитором,
соединявшим ум и блестящее образование с убежденностью маниака. Более опасного
следователя нельзя было бы выбрать, чтобы подвести под расстрел Гумилева. Если
бы следователь испытывал его мужество или честь, он бы, конечно, ничего от
Гумилева не добился. Но Якобсон Гумилева чаровал и льстил ему. Называл его
лучшим русским поэтом, читал наизусть гумилевские стихи, изощренно спорил с
Гумилевым и потом уступал в споре, сдаваясь или притворяясь, что сдался перед
умственным превосходством противника...
Я уже говорил о большой доверчивости Гумилева. Если прибавить к этому его
пристрастие ко всякому проявлению ума, эрудиции, умственной изобретательности —
наконец, не чуждую Гумилеву слабость к лести,— легко себе представить, как,
незаметно для себя, Гумилев попал в расставленную ему Якобсоном ловушку. Как
незаметно в отвлеченном споре о принципах монархии он признал себя убежденным
монархистом. Как просто было Якобсону после диспута о революции
вообще
установить и запротоколить признание Гумилева, что он непримиримый враг
Октябрьской революции. Вернее всего, сдержанность Гумилева не изменила бы его
судьбы. Таганцевский процесс был для петербургской чека предлогом
продемонстрировать перед чека всероссийской свою самостоятельность и
незаменимость. Как раз тогда шел вопрос о централизации власти и права казней в
руках коллегии ВЧК в Москве. Именно поэтому так старался
и спешил Якобсон Но кто знает!.. Притворись Гумилев человеком искусства,
равнодушным к политике, замешанным в заговор случайно, может быть, престиж его
имени — в те дни для большевиков еще не совсем пустой звук — перевесил бы
обвинение? Может быть, в этом случае и доводы Горького, специально из-за
Гумилева ездившего в Москву, убедили бы Ленина...
...Семилетний Гумилев упал в обморок от того, что другой мальчик перегнал его,
состязаясь в беге. Одиннадцати лет он покушался на самоубийство: неловко сел на
лошадь — домашние и гости видели это и смеялись. Год спустя он влюбляется в
незнакомую девочку-гимназистку. Он следит за ней, бродит за ней по улицам,
наконец однажды подходит и, задыхаясь, признается:
Я вас люблю
. Девочка
ответила
дурак
и убежала. Гумилев был потрясен. Ему казалось, что он ослеп и
оглох. Он не спал ночами, обдумывал способы мести: сжечь дом, где она живет?
похитить ее? вызвать на дуэль ее брата? Обида, нанесенная двенадцатилетнему
Гумилеву, была так глубока, что в тридцать лет он вспоминал о ней смеясь, но с
оттенком горечи...
Гумилев подростком, ложась спать, думал об одном: как бы прославиться. Мечтая о
славе, он вставал утром, пил чай, шел в Царскосельскую гимназию. Часами блуждая
по парку, он воображал тысячи способов осуществить свою мечту. Стать
полководцем? Ученым? Изобрести перпетуум-мобиле? Безразлично что — только бы
люди повторяли имя Гумилева, писали о нем книги, удивлялись и завидовали ему
Понемногу эти детские мечты сложились в стройное мировоззрение, которому Гумилев
был верен всю жизнь. Гумилев твердо считал, что право называться поэтом
принадлежит тому, кто не только в стихах, но и в жизни всегда стремится быть
лучшим, первым, идущим впереди остальных. Быть поэтом, по его понятиям, достоин
только тот, кто, яснее других сознавая человеческие слабости, эгоизм,
ничтожество, страх смерти, на личном примере, в главном и в мелочах, силой воли
преодолевает
ветхого Адама
. И. от природы робкий, застенчивый, болезненный
человек, Гумилев
приказал
себе стать охотником на львов, уланом, добровольно
пошедшим воевать и заработавшим два Георгия, заговорщиком. То же, что с
собственной жизнью, он проделал и над поэзией. Мечтательный, грустный лирик, он
стремился вернуть поэзии ее прежнее значение, рискнул сорвать свой чистый,
подлинный, но негромкий голос, выбирал сложные формы,
грозовые
слова, брался
за трудные эпические темы. Девиз Гумилева в жизни и в поэзии был:
всегда линия
наибольшего сопротивления
Это мировоззрение делало его в современном ему
литературном кругу одиноким, хотя и окруженным поклонниками и подражателями,
признанным мэтром и все-таки непонятым поэтом. Незадолго до смерти — так, за
полгода — Гумилев мне сказал:
Знаешь, я сегодня смотрел, как кладут печку, и
завидовал — угадай, кому? — кирпичикам. Так плотно
их кладут, так тесно, и еще замазывают каждую щелку. Кирпич к кирпичу, друг к
другу, все вместе, один за всех, все за одного. Самое тяжелое в жизни —
одиночество. А я так одинок...
Всю свою короткую жизнь Гумилев, признанный, становившийся знаменитым, был
окружен непониманием и враждой. Очень остро сам сознавая это, он иронизировал
над окружающими и над собой.
Я вежлив с жизнью современною, Но между нами есть преграда — Все, что смешит ее,
надменную, Моя единая отрада.
Победа, слава, подвиг — бледные Слова, затерянные ныне, Гремят в душе, как громы
медные, Как голос Господа в пустыне.
О нет, я не актер трагический, Я ироничнее и суше Я злюсь, как идол
металлический Среди фарфоровых игрушек.
Он помнит головы курчавые, Склоченные к его подножью, Жрецов молитвы величавые,
Леса, охваченные дрожью,
И видит, горестно смеющийся, Всегда недвижные качели, Где даме с грудью
выдающейся • Пастух играет на свирели.
Наперекор этой чуждой ему современности, не желавшей знать ни подвигов, ни
славы, ни побед, Гумилев и в стихах, и в жизни старался делать все, чтобы
напомнить людям о
божественности дела поэта
, о том, что
в Евангелии от Иоанна Сказано, что слово — это Бог59.
Всеми ему доступными средствами, всю жизнь, от названия своей юношеской книги
Путь конквистадора
до спокойно докуренной перед расстрелом папиросы,— Гумилев
доказывал это и утверждал. И когда говорят, что он умер за Россию, необходимо
добавить —
и за поэзию
.
Блок и Гумилев ушли из жизни, разделенные взаимным непониманием. Блок считал
поэзию Гумилева искусственной, теорию акмеизма ложной, дорогую Гумилеву работу с
молодыми
поэтами в литературных студиях вредной. Гумилев как поэт и человек вызывал в
Блоке отталкивание, глухое раздражение. Гумилев особенно осуждал Блока за
Двенадцать
60. Помню фразу, сказанную Гумилевым незадолго до их общей смерти,
когда он убежденно говорил:
Он (т.е. Блок), написав Двенадцать
, вторично
распял Христа и еще раз расстрелял Государя
.
Я возразил, что, независимо от содержания,
Двенадцать
как стихи близки к
гениальности.—
Тем хуже, если гениальна. Тем хуже и для поэзии, и для него
самого. Диавол, заметь, тоже гениален — тем хуже и для диавола, и для нас...
Теперь, когда со дня их смерти прошло столько лет, когда больше нет
Александра
Александровича
и
Николая Степановича
, левого эсера и
белогвардейца
,
ненавистника войны, орденов, погон и
гусара смерти
, гордившегося
нашим
славным полком
и собиравшегося писать его историю, когда остались только
Блок
и Гумилев
,-- как грустное утешение нам, пережившим их,— ясно то, чего они сами
не понимали.
Что их вражда была недоразумением, что и как поэты и как русские люди они не
только не исключали, а скорее дополняли друг друга. Что разъединяло их временное
и второстепенное, а в основном, одинаково дорогом для обоих, они, не сознавая
этого, братски сходились.
Оба жили и дышали поэзией — вне поэзии для обоих не было жизни. Оба беззаветно,
мучительно любили Россию. Оба ненавидели фальшь, ложь, притворство,
недобросовестность — в творчестве и в жизни были предельно честны. Наконец, оба
были готовы во имя этой
метафизической чести
— высшей ответственности поэта
перед Богом и перед собой — идти на все, вплоть до гибели, и на страшном личном
примере эту готовность доказали.
[5]
27 декабря 1925 годаы Сергей Есенин покончил с собой в гостинице
Англетер
,
известном всем петербуржцам стареньком, скромно-барственном отеле на
Исаакиевской площади
Из окон этой гостиницы виден, направо за Исаакием, дворец из черного мрамора —
дом Зубовых. Налево, по другую сторон\
Из стихотворения Н. Гумилева
Слово
.
ьо Согласно другим воспоминаниям, П. Гумилев высоко ценил
Двенадцать
именно
как произведение искусства, не будучи согласным с идейным смыслом поэмы.
Блок
считал поэзию Гумилева искусственной...
— это не вполне верно, хотя
подтверждено и другими мемуаристами:
К поэзии Гумилева относился он
отрицательно до конца. .
(В. 3 о р г е н ф р е и, Александр Блок в
воспоминаниях современников, т. 2 с. 33). Об обратном свидетельствует инскрипг
Блока, сделанный в 1919 году:
Дорогому Николаю Степановичу Гумилеву— автору
Костра
, читанного не только днем
, когда я не понимаю
стихов, но и ночью,
когда понимаю
.—
Литературное наследство
, т. 92, кн. 3, с. 57.
61 С.Есенин покончил с собой ранним утром 26 декабря.
Мойки, высится здание Государственного контроля В обоих этих домах, в
предреволюционные годы, бился пульс литературно-артистической жизни, в обоих —
частым гостем бывал Есенин... Не раз, вероятно, сквозь зеркальные окна кабинета
графа Валентина Зубоваь2 он смотрел на приютившийся на другой стороне площади
двухэтажный
Англетер
. Смотрел, читая стихи, кокетничая, как всегда, нарочито
мужицкой грубостью непонятных слов:
Пахнет рыжими драченами, У порога в дежке квас, Над печурками точеными Тараканы
лезут в паз
.Прелестно... Прелестно... Аплодисменты, любезные улыбки.— Сергей Александрович,
Сережа... Прочтите еще или, еще лучше, спойте. Вы так грациозно поете эти... как
их?., частушки
Шелест шелка, запах духов, смешанная русско-парижская болтовня... Рослые лакеи в
камзолах и белых чулках разносят чай, шерри-бренди, сладости. И среди всего
этого звонкий голос Есенина как предостережение из другого мира, как ледяной
ветерок в душистой оранжерее:
.Я одну мечту, скрывая, нежу. Что я сердцем чист,— Но и я кого-нибудь зарежу Под
осенний свист!
Налево от Исаакия. по той стороне Мойки, в бельэтаже здания Государственного
контроля гостиные менее пышные, мебель не такая редкостная, как у Зубовых. Но
общество почти то же. Это квартира известного сановника X.ьз.
Впрочем, сам X. на приемах этих никогда не показывается. Гости — приятели его
племянника М. А. Ковалева, поэта Рюрика Ивнева. Рюрик Ивнев — ближайший друг и
неразлучный спутник Есенина. Щуплая фигурка, бледное птичье личико, черепаховая
дамская лорнетка у бесцветных щурящихся глаз. Одет изысканно-неряшливо. На
дорогом костюме — пятно. Изящный галстук на боку. Каблуки лакированных туфель —
стоптаны. Рюрик Ивнев все время дергается, суетится, оборачивается. И почти к
каждому слову прибавляет — полувопросительно, полурастерянно — Что? Что? —
Сергей Есенин? Что? Что? Его стихи — волшебство. Что? Посмотрите на его волосы.
Они цвета спелой ржи — что?
Общество почти то же, как и в зубовском дворце, однако не совсем Здесь
вперемежку с лощеными костюмами мелькают подрясники, волосы в скобку и сапоги
бутылками.
"2 В П Зубов (1884—1969) —петербургский меценат, основатель Института
истории искусств в Петербурге-Петрограде
bj Имеется в виду П А Харитонов — государственный контролер, был
родственником поэта Р ю р и к а Ивнева (1891 —1981)
Есенин сидит на почетном месте. С ним нараспев беседует, вернее, поучает его
человек средних лет, одетый
под ямщика
. На его лице расплывается сахарная
улыбочка, но серые глаза умны и холодны. Это тоже мужицкий поэт —
олонецкий
гусляр
, как он сам себя рекомендует,— Николай Клюев.
— Скоро, скоро, Сереженька, забьют фонтаны огненные, застрекочут
птицы райские, вскроется купель слезная и правда Божья обнаружится,— воркует
Клюев. Есенин почтительно слушает, но в глубине его глаз прячется лукавый
огонек. Он очень любит Клюева и находится под его большим
влиянием. Но в
фонтаны огненные
, по-видимому, не особенно верит...
— Что? Что? — слышится рядом шепелявый голос Рюрика Ивнева.— Я? Я —
убежденный пацифист! Что? Даже, вернее сказать,— пораженец.
Единственный шанс России — открыть фронт и принять победителей с
колокольным звоном. Единственная возможность спастись.— Что?
Кстати, оба — Клюев и Ивнев — сыграют в жизни Есенина роковую роль. Через них он
заведет те знакомства, которые сблизят, его впоследствии с большевиками. Судьбы
этих двух, таких различных, людей тоже различны. Последнее, что дошло до меня в
конце 20-х, начале 30-х годов об Ивневе, был слух о назначении его... советским
полпредом не то в Персию, не то в Афганистан... Клюева, в эпоху раскулачивания,
сослали в Сибирь. Из Сибири он обратился к Сталину с патетическим прошением в
стихах, кончавшимся так:
Дай жить или умереть позволь!
Ь4
Отец народов
великодушно позволил Клюеву умереть...
Поздно вечером в день самоубийства Есенин неожиданно пришел именно к Клюеву65.
Отношения их уже давно испортились, и они почти не встречались... Вид Есенина
был страшен. Перепугавшийся Клюев, по-стариковски лепеча:
Уходи, уходи,
Сереженька, я тебя боюсь...
— поспешил выпроводить своего бывшего друга в
декабрьскую петербургскую ночь. От Клюева Есенин поехал прямо в отель
Англетер
.
Есенин покончил с собой на рассвете. Сперва неудачно, пытался вскрыть вены,
потом повесился, дважды обмотав вокруг шеи ремень от заграничного чемодана —
память свадебного путешествия с Айседорой Дункан. Перед смертью он произвел в
комнате невероятный разгром. Стулья были перевернуты, матрац и белье стянуты с
постели на пол, зеркало разбито, все кругом забрызгано кровью. Кровью же, из
неудачно вскрытой вены, Есенин написал предсмертное письмо-восьмистишие,
начинающееся словами:
До свиданья, друг мой, до свиданья...
Такого стихотворения Н. Клюева не существует 65 С. Есенин виделся с Н. Клюевым
25 декабря Обстоятельства их свидания
Г. Иванов излагает неверно.
Всю свою короткую, романтическую, бесшабашную жизнь Есенин возбуждал в
окружающих бурные, противоречивые страсти и сам раздирался страстями столь же
бурными и противоречивыми. Ими жил и от них погиб. Может быть, оттого, что зти
страсти не нашли себе полного выхода ни в его стихах, ни в оборванной судорогой
самоубийства жизни — с посмертной судьбой Есенина произошла волшебная
странность. Он мертв уже четверть века, но все связанное с ним, как будто
выключенное из общего закона умирания, умиротворения, забвения, продолжает жить.
Живут не только его стихи, а все
есенинское
, Есенин
вообще
, если можно так
выразиться. Все, что его окружало, волновало, мучило, радовало, все, что с ним
как-нибудь соприкасалось,— до сих пор продолжает дышать трепетной жизнью
сегодняшнего дня...
Я ощущаю это приблизительно так. Если, например, где-нибудь сохранилось и висит
на вешалке пальто и шляпа Есенина,— то висят они как шляпа и пальто живого
человека, которые он только что снял. Они еще сохраняют его тепло, дышат его
существом. Неясно? Недоказуемо? Согласен. Ни пояснять, ни доказывать не берусь.
Убежден, однако, что не я один из числа тех, кому дорог Есенин, ощущаю эту
недоказуемо неопровержимую жизненность всего
есенинского
... вплоть до его
старой шляпы. И это же необычайное свойство придает всем, даже неудачным, даже
совсем слабым стихам Есенина особые силу и значение. И, заодно, заранее лишает
объективности наши суждения о них. Беспристрастно оценят творчество Есенина те,
на кого это очарование перестанет действовать. Возможно, даже вероятно, что их
оценка будет более сдержанной, чем наша. Только произойдет это очень нескоро.
Произойдет не раньше, чем освободится, исцелится физически и духовно Россия. В
этом исключительность, я бы сказал
гениальность
, есенинской судьбы. Пока
Родине, которую он так любил, суждено страдать, ему обеспечено не пресловутое
бессмертие
,— а временная, как русская мука, и такая же долгая, как она,—
жизнь.
Впервые имя Есенина я услышал осенью или зимой 1913 года. Федор Сологуб со своим
обычным, надменно-брюзгливым выражением гладко выбритого белого
каменного
лица
—
кирпич в сюртуке
, словцо Розанова о Сологубе,— рассказывал в редакции
журнала
Новая жизнь
о юном крестьянском поэте, приходившем к нему
представляться.
...— Смазливый такой, голубоглазый, смиренный...— неодобрительно описывал
Есенина Сологуб.— Потеет от почтительности, сидит на кончике стула — каждую
минуту готов вскочить. Подлизывается напропалую:
Ах, Федор Кузьмич!
Ох, Федор
Кузьмич!
И все это чистейшей воды притворство! Льстит, а про себя думает,—
ублажу старого хрена,— пристроит меня в печать. Ну, меня не проведешь,— я этого
рязанского теленка сразу за ушко да на солнышко. Заставил его признаться, что
стихов он моих не читал и что успел до меня уже к Блоку и Мережковским
подлизаться, а насчет лучины, при которой якобы грамоте обучался,— тоже вранье.
Кончил, оказывается, учительскую школу. Одним словом, прощупал хорошенько его
фальшивую бархатную шкурку и обнаружил под шкуркой настоящую суть: адское
самомнение и желание прославиться во что бы то ни стало. Обнаружил, распушил,
отшлепал по заслугам — будет помнить старого хрена!..
И тут же, не меняя брюзгливо-неодобрительного тона, Сологуб протянул редактору
Н. Архипову тетрадку стихов Есенина.
— Вот. Очень недурные стишки. Искра есть. Рекомендую напечатать — украсят
журнал. И аванс советую выдать. Мальчишка все-таки прямо из деревни — в кармане,
должно быть, пятиалтынный. А мальчишка стоящий, с волей, страстью, горячей
кровью. Не чета нашим тютькам из
Аполлона
.
Потом о Есенине заговорили сразу со всех сторон. Вскоре мы Познакомились и стали
постоянно то там, то тут встречаться. Начало карьеры Есенина прошло у меня на
глазах. Но после февральской революции он, примкнув к имажинистам, перебрался в
Москву, и я его больше, кроме одной случайной встречи в Берлине,— не видел.
За три, три с половиной года жизни в Петербурге Есенин стал известным поэтом.
Его окружали поклонницы и друзья. Многие черты, которые Сологуб первый прощупал
под его
бархатной шкуркой
, проступили наружу. Он стал дерзок, самоуверен,
хвастлив. Но странно, шкурка осталась. Наивность, доверчивость, какая-то детская
нежность уживались в Есенине рядом с озорным, близким к хулиганству,
самомнением, не далеким от наглости. В этих противоречиях было какое-то особое
очарование. И Есенина любили. Есенину прощали многое, что не простили бы
другому. Есенина баловали, особенно в лево-либеральных литературных кругах.
Кончился петербургский период карьеры Есенина совершенно неожиданно. Поздней
осенью 1916 года вдруг распространился и потом подтвердился
чудовищный слух
: —
Наш
Есенин,
душка-Есенин
,
прелестный мальчик
Есенин — представлялся
Александре Федоровне'в царскосельском дворце, читал ей стихи, просил и получил
от императрицы разрешение посвятить ей целый цикл в своей новой книгеьь!
Теперь даже трудно себе представить степень негодования, охватившего тогдашнюю
передовую общественность
, когда обнаружилось, что
гнусный поступок
Есенина
не выдумка, не
навет черной сотни
, а непреложный факт. Бросились к Есенину за
объяснениями. Он сперва отмалчивался. Потом признался.
66 В 1916—1917 годах С. Есенин дважды встречался с членами царской фамилии, в
том числе с императрицей.
Потом взял признание обратно. Потом куда-то исчез — не то на фронт, не то в
рязанскую деревню...
Возмущение вчерашним любимцем было огромно. Оно принимало порой комические
формы. Так, С. И. Чацкина, очень богатая и еще более передовая дама, всерьез
называвшая издаваемый ею журнал
Северные записки
—
тараном искусств^ по
царизму
, на пышном приеме в своей гостеприимной квартире истерически рвала
рукописи и письма Есенина, визжа: '
Отогрели змею! Новый Распутин! Второй
Протопопов!
Тщетно ее более сдержанный супруг Я. Л. Сакер уговаривал
расходившуюся меценатку не портить здоровья
из-за какого-то ренегата
.
Книга Есенина
Голубень
вышла уже после февральской революции. Посвящение
государыне Есенин успел снять. Некоторые букинисты в
...Закладка в соц.сетях
