страница №1

Петербургские зимы

Иванов Георгий Владимирович

ПЕТЕРБУРГСКИЕ ЗИМЫ
Поэт и прозаик Георгий Владимирович Иванов (1894 — 1958) с 1924 года по разным
эмигрантским журналам и газетам начал весьма активно печатать очерки, чаще всего
объединенные какими нибудь серийными заглавиями Китайские тени,
Петербургские зимы Невский проспект Читатели привычно называют эти вещи
воспоминаниями, ибо в них действуют во вполне реальном Петербурге Петрограде
вполне реальные люди знакомые многим, известные читающей публике, театралам,
завсегдатаям вернисажей
Писание мемуаров о живых или еще недавно живых людях всегда чревато опасностью
навлечь на себя чье то неудовольствие, но даже в этом ряд) воспоминания Г
Иванова встречались необычайно острой критикой Известны крайне резкие отзывы А
Ахматовой, публично отвечали или пытались ответить ему И Северянин, М Цветаева,
позже — Н Я Мандельштам Нетрудно представить себе и реакцию других персонажей
этих очерков, если бы они получили возможность познакомиться со своими
портретами
В 1928 год} часть очерков быта собрана в книгу получившую название
Петербургские зимы, и с тех пор она ста та объектом постоянной полемики
исследователей и запойного чтения тех, кто ищет в художественной жизни начала
века кпубнички, пикантных подробностей
Что же представляет собой этот ряд произведений Г Иванова?
Конечно, тех, кто рассчитывает получить после чтения Петербур1ских зим хоть
сколько нибудь потное и верное представпение о литературной и артистической
жизни предреволюционного Петербурга, сразу же надо преду предить не ждиге от
этой книги истины Это ни в коем случае не мемуары, не воспоминания, рассчитанные
на то, чтобы дать верную картину деистви тельности Н Н Берберова вспоминает в
одну из ночей, когда мы сплели 1де-то за столиком, вполне трезвые и он (Иванов —
Н Ь) все теребит свои перчатки (он и в то время носит желтые перчатки, трость с
набалдашником монокль, котелок) он объявит мне, что в его Петерб\р1ски\ зимах
семьдесят пять процентов выдумки и двадцать пять правды И по своей привычке
замор! ал глазами '
В Петербур1ских зимах масса фактических неточностей, которые сравни тельнолпко
исправляются перепутанные имена и отчества, искаженные цитаты слухи,
переданные в качестве увиденного собственными глазами и пр Но это в общем то
мелочи Есть в очерках и смещения гораздо более существенные В Хлебников,
Кульбин, братья Н Д и Д Д Буртюки А Крученых вовсе не были
алкоголиками и сумасшедшими Сергеи Городецкий не служит в
ОСВАГе и Ф Раскольников с Ларисой Рейснер не захватывали его у белых,
Н Берберова, Курсив мои Мюнхен, 1972, с 547

не мог И Ионов навещать умирающего А Блока и потом давать указания, как писать о
его предсмертной болезни И это лишь малая толика того, что можно и нужно
опровергать
Мало того, есть в кнше Иванова пассажи вполне анекдотические Работая Блок время
от времени поахо/шт к этому шкапу, наливает эина, залпом выпивает стакан и опять
садится за письменный стол Через час снова подходит к шкапу Без этою —не может
работать Думается источник этого места совершенно ясен Помните? Вог как
описывают мои занятия как Пушкин С1ИХИ пишет — перед ним стоит штоф спавнейшеи
настойки — он х юп стакан другой, третий — и уж начнет писать' — Это слава •
Тут уже отчетливо видно что механизм распространения слухов и анекдотов об
известных людях не претерпел за столетие никаких изменений
Но возникает вопрос зачем же в таком случае переиздавать эти очерки? ЭДожет
быть, ими следует пренебречь, ограничившись упоминанием о су щей во вании такого
недостоверного источника, и не давать в руки жаждущему скандальных подробностей
обывателю подтверждений его ожиданий•*
Думается, однако, что как книга, так и отдельно напечатанные очерки Иванова
имеют сразу несколько резонов на существование и на переиздание
Прежде всего это касается действительно верно запечатленных подроб
ностей жизни многих полузабытых а то и вовсе забытых литераторов и деяте 1ей
искусства десятых годов При тщательной проверке многие детали "Петербур1СКих
зим подтверждаются да немаловажно и то, что сами попытки разобрался что
здесь ложь а что истина, стимулируют дальнейшие разыскания
Кроме того, при всем скептическом отношении ко многим безапелляционным
высказываниям Иванова, ряду его характеристик нельзя отказывать в точно сти и
проницательности Он может перепутать, как звали Клюева приписать ему невесть
откуда взятые стихи, но сам образ ei о, возникающий на страницах Петербургских
3Hvi (и в еще более беллетризованном вил,е в романе Третий Рим), вызывал у
людей, знавших литературную действительность описываемого автором времени,
доверие При воссоздании образа Н Клюева необходимо учитывать и тот его портрет
который pucyei Георгии Иванов
И еще одно необходимо помнить когда читаешь Петербургские зимы
Для Иванова несомненно, быто важным созвать целостную картину той эпохи,
которая привела Россию к революции Внешняя разбросанность
отдельных эпизодов складывается в некое единство, пронизанное пусть и не явно
сформули рованной, но все же достаточно определенной концепцией Сели
быть макси мально кратким, то концепцию ^т\ можно, очевидно, сформулировать
словами Пир во время чумы Воссозданная Ивановым отделенносгь социально и
ингел лектуально высших слоев общества от тех что составляли в нем большинство
поглощенность собственными проблемами - будь то гворче1тво, ити мисгициш, или
просто беспечное существование не обремененное особнми заботами и
привела в конце концов к обвалу, который сперва попытались не заметить потом
просто как нибудь пережить а потом —совместить ". ним свою жизнь ю ли
приспособившись к новым условиям, то ли решительно с ними
порвав и оказавшись в эмиграции Надо сказать, что действительно
далеко не все в том кругу который Иванов описывал, ощущали будущий гул
услышанный и отмеченный Ахматовой Блоком, Мандельштамом
Все это есть в Петербургских зимах в примыкающих к ним очерках в романе
Третий Рим Уже много позже, в конце 1951 года Иванов писа i Н Берберовой о
своем замысле Я пишу, вернее записываю по памяти"/ свое подлинное отношение к
людям и событиям, которое все!да "ча дне было совсем иным, чем на поверхности,
и если отражалось — разве только в стихах тоже очень не всегда А так как память
у меня слаба то я, мне кажется нашел приход к этому самому дну легче, чем если
бы я, как в Пушкинском — как называется тоже не помню — ну, я трепещу и
проклинаю — если бы меня преслешвали воспоминания Но писать для меня
— впервые в жизни уте
шение и освобождение1 Полуосознанно, однако, все это существовало уже
А С Пушкин, Письма к жене, Л 1986, с 46 Н Берберова, Курсив
мой, с 557

т
в конце двадцатых годов, когда создавались воспоминания. Но здесь возникала
еще одна немаловажная проблема — проблема авторского образа.
Вынося на суд читателей различных персонажей литературной и артистической жизни
того времени, Иванов принимает на себя функции судьи, не имея для этого
настоящих прав. Очевидно, это являлось еще одним дополнительным раздражителем
для так резко отзывавшихся о книге читателей: ни по своей реальной роли в эпохе,
ни по своему последующему положению Иванов не являлся тем, кому можно было
доверить роль судьи. Так почему же он сам ее принимает на себя, да еще заведомо
себя исключая из числа обвиняемых' В этом противоречии между реальностью жизни и
реальностью текста заключен один из наиболее острых парадоксов Петербургских
зим...
Предлагаемые читателям главы из книги печатаются по изданию: Георгий Иванов,
Петербургские зимы, Нью-Йорк, 1952.
[1]
На визитных карточках стояло: Борис Константинович Пронин — доктор эстетики,
Honoris Causa . Впрочем, если прислуга передавала вам карточку — вы не успевали
прочитать этот громкий титул. Доктор эстетики, веселый и сияющий, уже заключал
вас в объятия. Объятье и несколько сочных поцелуев куда попало были для Пронина
естественной формой приветствия, такой же, как рукопожатие для человека менее
восторженного.
Облобызав хозяина, бросив шапку на стол, перчатки в угол, кашне на книжную
полку, он начинал излагать какой-нибудь очередной план, для исполнения которого
от вас требовались или деньги, или хлопоты, или участие. Без планов Пронин не
являлся, и не потому, что не хотел бы навестить приятеля,— человек он был до
крайности общительный,— а просто времени не хватало. Всегда у него было какоенибудь
дело, и, понятно, неотложное. Дело и занимало все его время и мысли.
Когда оно переставало Пронина занимать, механически появлялось новое. Где же тут
до дружеских визитов?
Пронин всем говорил ты.— Здравствуй,— обнимал он кого-нибудь, попавшегося ему
у входа в Бродячую собаку.— Что тебя не видно? Как живешь? Иди скорей, наши
(широкий жест в пространство) все гам...
Ошеломленный или польщенный посетитель — адвокат или инженер, впервые попавший в
Петербургское Художественное Общество, как Бродячая собака официально
называлась5,— беспокойно озирается, — он незнаком, его приняли, должно быть, за
кого-то другого? Но Пронин уже далеко.
Спросите его:
— С кем это ты сейчас здоровался?
— С кем? — широкая улыбка.— Черт его знает. Какой-то хам!
Такой ответ был наиболее вероятным. Хам, впрочем, не
* Б. К. Пронин (1875—1946) — актер, основатель артистического кабаре Бродячая
собака.
s Официальным названием Бродячей собаки было Художественное общество
Интимного театра.
значило ничего обидного в устах доктора эстетики. И обнимал он первого
попавшегося не из каких-нибудь расчетов, а так, от избытка чувств.
Явившись с проектом, Пронин засыпал собеседника словами. Попытка возразить ему,
перебить, задать вопрос — была безнадежна.— Понимаешь... знаешь... клянусь...
гениально... невероятно... три дня... Мейерхольд... градоначальник... Ида
Рубинштейн... Верхарн... смета... Судейкин... гениально...— как горох, летело из
его не перестававшего улыбаться рта. Редко кто не был оглушен и редко кто
отказывал, особенно в первый раз.
Гениальное дело, конечно, не выходило. Из-за пустяка, понятно. Пронин не
унывал. Теперь все предусмотрено. Гениально... невероятно... изумительно...
Рихард Штраус...
Умудренный опытом, обольщаемый жмется.
— Да ведь и в прошлый раз по вашим словам выходило, что все устроится.
Ах, Боже мой, ч го за человек,— выражает лицо Пронина,— не хочет понять простой
вещи.- Да ведь тогда провалилось, потому что он стал интриговать. Теперь он наш.
Теперь все пойдет изумительно, вот увидишь...
И кто-то снова, вздыхая, выписывает чек или едет хлопотать в министерство, пли
пишет пьесу, по мере сил участвуя в работе этой работающей впустую машины,
которая зовется деятельностью Бориса Пронина.
Машина, впрочем, работала не совсем впустую, какие-то • крупинки эта мельница,
рассчитанная, казалось бы, на сотни п\дов, все-таки молола. Что-то в конце
концов получалось или наворачивалось, как Пронин выражался.
Так, навернулись по очереди — Дом интермедии, потом Бродячая собака,
наконец, Привал комедиантов. Не так мало, в сущности, если не знать, сколько
энергии, и своей, и чужой, на них убито.
Пронин хлопотал над устройством Привала комедиантов. Машина работала вовсю.
Рабочие требовали денег, а денег не было; какое-то военное учреждение прислало
солдат для очистки помещения, на которое, оказывается, оно имело права; вода
бежала со всех стен (это еще ничего) и из только что устроенных каминов, что
было хуже, т. к. без каминов как же было сушить стены?
Воду откачивали насосами. Вместо подмоченных поленьев накладывались новые, вода
из Мойки, па углу которой Привал помещался, их вновь заливала. Пронин,
растрепанный, без пиджака, несмотря на холод (в волнении он всегда снимал
пиджак, где бы ни находился), в батистовой белоснежной рубашке, нос галстуком
набоку и перемазанный сажей и краской, .распоряжался, кричал, звонил в телефон,
выпроваживал солдат, давал руку па отсечение каменщикам, что завтра (это завтра

тянулось уже месяцев шесть) они получат деньги, сам хватался за насос, сам
подливал керосину в нежелающие гореть дрова... Зашедших его навестить он
встречал с энтузиазмом и вел показывать свои владения.
— Это,— Пронин кивал на грязную сводчатую комнату со стенами в бурых
подтеках и кашей из известки и грязи вместо пола,— Венецианский зал. Его
устроит мэтр Судейкин. Черный с золотом. Там будет эстрада. Никаких хамских
стульев — бархатные скамьи без спинок...
— Так ведь будет неудобно?
— Удивительно неудобно! Скамейка-то низкая и покатая, венецианская...
Но ничего, свои будут сидеть сзади, на стульях. А это специально для буржуев —
десятирублевые места...
— А здесь — монмартрское бистро. Распишет все Борис Григорьев —
изумительно распишет. Вот — смотри, газ уже проведен, будет совсем
как в Париже.
На стене уныло торчит газовый бек. По всем потолкам видны следы работы
электропроводчиков, и этот рожок единственный во всем помещении.
— Специально проводили, — горделиво щелкает по нему Пронин.— В
семьсот рублей обошелся, специальную трубу пришлось прокладывать.
Зато — шик, совсем как в Париже. Буржуи будут закуривать и ахать.
— А здесь что?
Пронин еще сам не решил, что будет здесь, между биетро и Венецией. Но не хочет
показать этого.
— Здесь...—так, уголок, бросим какую-нибудь ткань, ковер, широкий диван...
— А эта комната напоминает купальню.
— Купальню? — Пронин прищуривается.— Купальню? Гениально! Изумительно!
Именно здесь будет восточная купальня. Завтра велю ломать бассейн. Напустим
воды (ее-то хватит!). Разноцветные стены, стекла... в бассейне плавает
лебедь... свет сверху.
— Ну, свет сверху мудрено устроить...
— Ничуть — проломим потолок.
— Это шесть этажей проломаете?
— Что же такого? Сниму все квартиры и проломаю... Впрочем,
кажется, я того — фантазирую...
— Борис Константинович,— вбегает мальчишка-обойщик с озабоченновосторженным
лицом.— Вода!
— А, черт! — И с таким же озабоченно-восторженным видом, как у своего
подручною, Пронин бежит в Венецианский зал, откуда слышно глухое
плескание заливающей пол воды...
Вряд ли самому Пронину пришла бы мысль бросить насиженное место в подвале на
Михайловской площали и заняться динамитно-подрывной работой на углу Мойки и
Марсова поля. Собака была частью его души, если не всей ],ушой. Дела

шли хорошо, т. е. домой таделец --- мягкий человек — покорно ждал полагающейся
ему платы, пользуясь покуда, в виде процентов, правом бесплатного входа в свой
же подвал и почетным званием друга Бродячей собаки. Ресторатор, итальянец
Франческо Танни, тоже терпеливо отпускал на книжку свое кислое вино и
непервосортный коньяк, утешаясь тем, что его ресторанчик, до тех пор полупустой,
стал штаб-квартирой всей петербургской богемы. Большинство новых посетителей,
впрочем, тоже платили лишь в исключительных случаях — больше обедали в кредит
У этого Франческо Танни часто устраивались и импровизированные пиры. Так,
однажды Пронин, встав утром, решил, что сегодня его именины. Но поздно уже
звонить в телефон или рассылать записки. Пронин сделал так: он стал
прогуливаться по солнечной стороне Невского — и приглашать всех знакомых,
которые ему попадались. Знакомых у Пронина было достаточно. В назначенный час в
маленьком и тесном помещении Франчески набилось человек шестьдесят, желавших
чествовать дорогого именинника. Сдвинули столы; пошли в дело и кисловатое
каберне, и мутноватое шабли, и не особенно тонкий, но чрезвычайно крепкий коньяк
таинственной французской фирмы Прима. Н\, и кьянти, конечно. Пил именинник,
пили его друзья, пил хозяин, респектабельный седой итальянец, похожий на
знаменитого скрипача. Наконец все съедено, все выпито, ресторан пора
закрывать. Пронину подают счет. Неслушающимися пальцами Пронин его
разворачивает.
— Это... это что такое?
— Счег-с, Борис Константинович.
— А это?..— Палец, помотавшись некоторое время в воздухе, как птица, выбирает
место, чтобы сесть,— тычет в сумму счета.
— Двести рублей-с...
Отблеск удивления и ужаса мелькает на блаженном лице именинника. Он минуту
молчит, потом патетически восклицает:
— Хамы! Кто же будет платить!..
Нет, сам Пронин вряд ли бы по своему почину расстался с Михайловской площадью.
Идею переменить скромные комнаты Собаки, с соломенными табуретками и люстрой
из обруча, на венецианские залы и средневековые часовни Привала внушила ему
Вера Александровна.
Портрет Веры Александровны, Верочки из Привала должен был бы нарисовать
Сомов, никто другой.

Сомов — как бы холодно ни улыбнулись, читая это, строгие блюстители
художественных мод,— Сомов удивительнейший портретист своей эпохи: трагическиупоительного
заката Императорского Петербурга.
Я гак представляю это ненарисованное полотно: черные волосы, полчаса назад
тщательно завитые у Делькроа,— уже

слегка растрепаны. Сильно декольтированный лиф сползает' с одного плеча — только
что не видна грудь. Лиф черный, глубоким мысом врезающийся в пунцовый бархат
юбки. Пухлые руки, странно белые, точно набеленные, беспомощно и неловко прижаты
к груди, со стороны сердца. Во всей позе тоже какая-то беспомощность, какая-то
растерянная пышность. И старомодное что-то: складки парижского платья ложатся
как кринолин, крупная завивка напоминает парик.
Прищуренные серые глаза, маленький улыбающийся рот, И в улыбке этой
какое-то коварство...
Незадолго до войны в Петербург приехал Верхарн. Как водится — его чествовали, и
тоже, как водится, чествование вышло бестолковое, и даже как бы обидное для
знаменитого гостя. То есть намерения были самые лучшие у чествующих,' и
хлопотали они усердно. Но как-то уж все само собой обернулось не так, как
следовало бы. Едва банкет начался,— все это' почувствовали,— и устроители, и
приглашенные, и, кажется, сам Верхарн. Несколько патетических речей, обращенных
к дорогому учителю под стук ножей и гавканье, ни с того ни с сего ура — с
дальнего конца стола, где успела напиться1 малая литературная братия. Сервис
Малого Ярославна;*' с запарившимися лакеями в нитяных перчатках, чересчур
большое количество бутылок не особенно важного вина... Словом, лучше бы его не
было, этого банкета.
Почти всех присутствующих я, понятно, знал, в лицо, по крайней мере. И меня
удивило, что рядом с Верхарном сидит какая-то дама, совершенно мне незнакомая.
Она была вычурно и пышно одета, бриллианты сияли в ушах, серые глаза щурились,
маленькие губы улыбались...
Кто это? Я спросил своего соседа, тот не знал. Еще кого-то — то же. Верхарн
очень оживленно и любезно, по-стариковски морща нос, разговаривал с этой
незнакомкой, не слушая приветственных речей, где через третье слово повторялось
хаос и через пятое — космос.
Кто бы она могла быть? Как раз мимо проходил Пронин, знаменитый Пронин — доктор
эстетики, директор Собаки. Жилет его фрака уже был расстегнут, на лице
блаженство, в каждой руке по горлышку шампанской бутылки .
— Борис, кто эта дама?
Вездесущий доктор эстетики пожал плечами:
— Не знаю. И никто не знает. Сама приехала, сама села рядом с
Верхарном...
И глубокомысленно добавил:
— Может быть, это его жена или (блаженная улыбка), или...' племянница.
Пронин, по-видимому, вскоре убедился в своей ошибке насчет, таинственной дамы.
По крайней мере, когда в Петербурге через

полгода появился другой поэтический гость — Поль Фор0, Пронин, знакомя его с
Верой Александровной, отрекомендовал ее:
— Voila la maitresse du Chien '.
Он желал сказать — хозяйка Бродячей собаки. Вера Александровна была уже женой
беспутного и веселого доктора эстетики.
Когда мы познакомились ближе, я услышал от Веры Александровны такие признания:
— Я бы согласилась на какую угодно муку, как андерсеновская ундина — при
каждом шаге испытывать боль, точно ходишь по гвоздям,— только бы власть, власть
над людьми...
— Власть над душами или... ну, как у исправника или царя?
— Ах,— всякую! Мне бы сначала хочь чуточку власти. Даже как у исправника
хорошо. Даже такая власть — страшная сила, уметь только воспользоваться...
— Вам бы в Мексику, Вера Александровна, там это можно — женщин в губернаторы
выбирают.
Но она не слушает.
— Власть,— говорит она протяжно, точно пробуя на вес это слово.— Власть...
Над душами? Но ведь всякая власть над душами. Властвовать — над
кем-нибудь, значит, унижать его. Унижать его — возвышать себя. Чем больше
кругом унижения, тем выше тот, кто унижает...
Она смеется.
— Что вы так на меня смотрите? Это я не сама выдумала — у Бальзака прочла. Или,
может быть, у Гюисманса...
И таинственно, точно секрет, сообщает:
— Власть — это деньги. Больше всего на свете я хочу денег.
— Все хотят. Вера Александровна,— отвечаю я ей в тон тем же
таинственным шепотом.
Она топает ногой.
— Перестаньте. Разве я так хочу? И... знаете, кстати, кто была моей
героиней в детстве?
— Лукреция Борджиа 8?

— Нет. Тереза Эмбер ч.
И — каблучком молоточа паркет '":
— Слаще всего издеваться над людьми.
От стука французского каблучка по полу с, ние чашки под6
Фор Поль (1872—1960) —французский поэт, король поэтов Выступал в
Бродячей собаке в марте 1914 года.
7 Фраза имеет двойной смысл: Вот хозяйка собаки и Вот
собачья любовница (франц.).— Ред. (Здесь обозначены примечания издания, с
которого воспроизводится текст.— // В.).
* Борджиа Лукреция (1480—1520) — сестра Цезаря Борджиа (1474— 1507), знаменита
своей красотой, богатством и преступлениями.
9 Эмбер Тереза — героиня скандального процесса во Франции в 1902— 1903 годах,
выдававшая себя за наследницу американского мультимиллионера Кроуфорда.
10 Неточная цитата из стихотворения И. Северянина Эксцессерка.

прыгивают на лакированном столике. Маленькая, пухлая, точно набеленная, рука
протягивает тарелку с кексом...
— Я, конечно, шучу. Я самая обыкновенная женщина. Даже чтобы стать актрисой, у
меня не хватило воли. А не то что...
Серые глаза холодно щурятся, накрашенные губы улыбаются. И в улыбке этой —
какое-то коварство...
Выйдя замуж за Пронина и став La maitresse du Chien, Вера Александровна сразу
начала все переделывать, изменять и расширять в Бродячей собаке. И, конечно,
на третий месяц заскучала.
Как было не заскучать? Собака — был маленький подвал, устроенный на медные
гроши — двадцатипятирублевки, собранные по знакомым. В нем становилось тесно,
если собиралось человек сорок, и нельзя было повернуться, если приходило
шестьдесят. Программы не было — Пронин устраивал все на авось — Федя (т. е.
Шаляпин) обещал прийти и спеть... Если же Шаляпин не придет, то... заставим
Мушку (дворняжку Пронина) танцевать кадриль... вообще наворотим чегонибудь...—
В главной зале стояли колченогие столы и соломенные табуретки,
прислуги не было — за едой и вином посетители сами отправлялись в буфет.
Посетители эти были, по большей части, свои люди — поэты, актеры, художники,
которым этот распорядок был по душе и менять они его не хотели... Словом, в
Собаке Вере Александровне делать было нечего. Попытавшись неудачно ввести
какие-то элегантные новшества, перессорившись со всеми, кто носил почетное
звание друга Бродячей собаки, и поскучав в слишком скромной для себя и своих
парижских туалетов роли, она, по выражению Пронина, решила скрутить шею
собачке.— По ночам бессонные бродяги из петербургской богемы перестали будить
дворника у ворот, на углу Михайловской и Итальянской, и труба вентилятора, на
которой на страх забредавшим в Собаку буржуям была зловещая надпись — не
прикасаться: смерть, перестала гудеть на узкой лесенке входа на третьем дворе.
На Марсовом поле был снят огромный подвал — не для того, чтобы возродить
Собаку,— чтобы создать что-то грандиозное, небывалое, удивительное. Над
подвалом поселилась хозяйка этого будущего грандиозного и небывалого. Квартира
была тоже огромная, с саженными окнами и необыкновенной высоты потолками. Холод
в ней был ужасный. Несколькими этажами выше, в квартире Леонида Андреева, печи
топились день и ночь, все было в коврах и портьерах, и все-таки дыхание вылетало
изо ртов — струйкой пара. Такой уж был холодный .дом. А в квартире Веры
Александровны не было ни ковров, ни портьер, часто не было и дров, даже окна ...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6

Закладка в соц.сетях