Петербургские зимы

Иванов Георгий Владимирович
ПЕТЕРБУРГСКИЕ ЗИМЫ
Поэт и прозаик Георгий Владимирович Иванов (1894 — 1958) с 1924 года по разным
эмигрантским журналам и газетам начал весьма активно печатать очерки, чаще всего
объединенные какими нибудь серийными заглавиями Китайские тени,
Петербургские зимы Невский проспект Читатели привычно называют эти вещи
воспоминаниями, ибо в них действуют во вполне реальном Петербурге Петрограде
вполне реальные люди знакомые многим, известные читающей публике, театралам,
завсегдатаям вернисажей
Писание мемуаров о живых или еще недавно живых людях всегда чревато опасностью
навлечь на себя чье то неудовольствие, но даже в этом ряд) воспоминания Г
Иванова встречались необычайно острой критикой Известны крайне резкие отзывы А
Ахматовой, публично отвечали или пытались ответить ему И Северянин, М Цветаева,
позже — Н Я Мандельштам Нетрудно представить себе и реакцию других персонажей
этих очерков, если бы они получили возможность познакомиться со своими
портретами
В 1928 год} часть очерков быта собрана в книгу получившую название
Петербургские зимы, и с тех пор она ста та объектом постоянной полемики
исследователей и запойного чтения тех, кто ищет в художественной жизни начала
века кпубнички, пикантных подробностей
Что же представляет собой этот ряд произведений Г Иванова?
Конечно, тех, кто рассчитывает получить после чтения Петербур1ских зим хоть
сколько нибудь потное и верное представпение о литературной и артистической
жизни предреволюционного Петербурга, сразу же надо преду предить не ждиге от
этой книги истины Это ни в коем случае не мемуары, не воспоминания, рассчитанные
на то, чтобы дать верную картину деистви тельности Н Н Берберова вспоминает в
одну из ночей, когда мы сплели 1де-то за столиком, вполне трезвые и он (Иванов —
Н Ь) все теребит свои перчатки (он и в то время носит желтые перчатки, трость с
набалдашником монокль, котелок) он объявит мне, что в его Петерб\р1ски\ зимах
семьдесят пять процентов выдумки и двадцать пять правды И по своей привычке
замор! ал глазами '
В Петербур1ских зимах масса фактических неточностей, которые сравни тельнолпко
исправляются перепутанные имена и отчества, искаженные цитаты слухи,
переданные в качестве увиденного собственными глазами и пр Но это в общем то
мелочи Есть в очерках и смещения гораздо более существенные В Хлебников,
Кульбин, братья Н Д и Д Д Буртюки А Крученых вовсе не были
алкоголиками и сумасшедшими Сергеи Городецкий не служит в
ОСВАГе и Ф Раскольников с Ларисой Рейснер не захватывали его у белых,
Н Берберова, Курсив мои Мюнхен, 1972, с 547
не мог И Ионов навещать умирающего А Блока и потом давать указания, как писать о
его предсмертной болезни И это лишь малая толика того, что можно и нужно
опровергать
Мало того, есть в кнше Иванова пассажи вполне анекдотические Работая Блок время
от времени поахо/шт к этому шкапу, наливает эина, залпом выпивает стакан и опять
садится за письменный стол Через час снова подходит к шкапу Без этою —не может
работать Думается источник этого места совершенно ясен Помните? Вог как
описывают мои занятия как Пушкин С1ИХИ пишет — перед ним стоит штоф спавнейшеи
настойки — он х юп стакан другой, третий — и уж начнет писать' — Это слава •
Тут уже отчетливо видно что механизм распространения слухов и анекдотов об
известных людях не претерпел за столетие никаких изменений
Но возникает вопрос зачем же в таком случае переиздавать эти очерки? ЭДожет
быть, ими следует пренебречь, ограничившись упоминанием о су щей во вании такого
недостоверного источника, и не давать в руки жаждущему скандальных подробностей
обывателю подтверждений его ожиданий•*
Думается, однако, что как книга, так и отдельно напечатанные очерки Иванова
имеют сразу несколько резонов на существование и на переиздание
Прежде всего это касается действительно верно запечатленных подроб
ностей жизни многих полузабытых а то и вовсе забытых литераторов и деяте 1ей
искусства десятых годов При тщательной проверке многие детали "Петербур1СКих
зим подтверждаются да немаловажно и то, что сами попытки разобрался что
здесь ложь а что истина, стимулируют дальнейшие разыскания
Кроме того, при всем скептическом отношении ко многим безапелляционным
высказываниям Иванова, ряду его характеристик нельзя отказывать в точно сти и
проницательности Он может перепутать, как звали Клюева приписать ему невесть
откуда взятые стихи, но сам образ ei о, возникающий на страницах Петербургских
3Hvi (и в еще более беллетризованном вил,е в романе Третий Рим), вызывал у
людей, знавших литературную действительность описываемого автором времени,
доверие При воссоздании образа Н Клюева необходимо учитывать и тот его портрет
который pucyei Георгии Иванов
И еще одно необходимо помнить когда читаешь Петербургские зимы
Для Иванова несомненно, быто важным созвать целостную картину той эпохи,
которая привела Россию к революции Внешняя разбросанность
отдельных эпизодов складывается в некое единство, пронизанное пусть и не явно
сформули рованной, но все же достаточно определенной концепцией Сели
быть макси мально кратким, то концепцию ^т\ можно, очевидно, сформулировать
словами Пир во время чумы Воссозданная Ивановым отделенносгь социально и
ингел лектуально высших слоев общества от тех что составляли в нем большинство
поглощенность собственными проблемами - будь то гворче1тво, ити мисгициш, или
просто беспечное существование не обремененное особнми заботами и
привела в конце концов к обвалу, который сперва попытались не заметить потом
просто как нибудь пережить а потом —совместить ". ним свою жизнь ю ли
приспособившись к новым условиям, то ли решительно с ними
порвав и оказавшись в эмиграции Надо сказать, что действительно
далеко не все в том кругу который Иванов описывал, ощущали будущий гул
услышанный и отмеченный Ахматовой Блоком, Мандельштамом
Все это есть в Петербургских зимах в примыкающих к ним очерках в романе
Третий Рим Уже много позже, в конце 1951 года Иванов писа i Н Берберовой о
своем замысле Я пишу, вернее записываю по памяти"/ свое подлинное отношение к
людям и событиям, которое все!да "ча дне было совсем иным, чем на поверхности,
и если отражалось — разве только в стихах тоже очень не всегда А так как память
у меня слаба то я, мне кажется нашел приход к этому самому дну легче, чем если
бы я, как в Пушкинском — как называется тоже не помню — ну, я трепещу и
проклинаю — если бы меня преслешвали воспоминания Но писать для меня
— впервые в жизни уте
шение и освобождение1 Полуосознанно, однако, все это существовало уже
А С Пушкин, Письма к жене, Л 1986, с 46 Н Берберова, Курсив
мой, с 557

т
в конце двадцатых годов, когда создавались воспоминания. Но здесь возникала
еще одна немаловажная проблема — проблема авторского образа.
Вынося на суд читателей различных персонажей литературной и артистической жизни
того времени, Иванов принимает на себя функции судьи, не имея для этого
настоящих прав. Очевидно, это являлось еще одним дополнительным раздражителем
для так резко отзывавшихся о книге читателей: ни по своей реальной роли в эпохе,
ни по своему последующему положению Иванов не являлся тем, кому можно было
доверить роль судьи. Так почему же он сам ее принимает на себя, да еще заведомо
себя исключая из числа обвиняемых' В этом противоречии между реальностью жизни и
реальностью текста заключен один из наиболее острых парадоксов Петербургских
зим...
Предлагаемые читателям главы из книги печатаются по изданию: Георгий Иванов,
Петербургские зимы, Нью-Йорк, 1952.
[1]
На визитных карточках стояло: Борис Константинович Пронин — доктор эстетики,
Honoris Causa . Впрочем, если прислуга передавала вам карточку — вы не успевали
прочитать этот громкий титул. Доктор эстетики, веселый и сияющий, уже заключал
вас в объятия. Объятье и несколько сочных поцелуев куда попало были для Пронина
естественной формой приветствия, такой же, как рукопожатие для человека менее
восторженного.
Облобызав хозяина, бросив шапку на стол, перчатки в угол, кашне на книжную
полку, он начинал излагать какой-нибудь очередной план, для исполнения которого
от вас требовались или деньги, или хлопоты, или участие. Без планов Пронин не
являлся, и не потому, что не хотел бы навестить приятеля,— человек он был до
крайности общительный,— а просто времени не хватало. Всегда у него было какоенибудь
дело, и, понятно, неотложное. Дело и занимало все его время и мысли.
Когда оно переставало Пронина занимать, механически появлялось новое. Где же тут
до дружеских визитов?
Пронин всем говорил ты.— Здравствуй,— обнимал он кого-нибудь, попавшегося ему
у входа в Бродячую собаку.— Что тебя не видно? Как живешь? Иди скорей, наши
(широкий жест в пространство) все гам...
Ошеломленный или польщенный посетитель — адвокат или инженер, впервые попавший в
Петербургское Художественное Общество, как Бродячая собака официально
называлась5,— беспокойно озирается, — он незнаком, его приняли, должно быть, за
кого-то другого? Но Пронин уже далеко.
Спросите его:
— С кем это ты сейчас здоровался?
— С кем? — широкая улыбка.— Черт его знает. Какой-то хам!
Такой ответ был наиболее вероятным. Хам, впрочем, не
* Б. К. Пронин (1875—1946) — актер, основатель артистического кабаре Бродячая
собака.
s Официальным названием Бродячей собаки было Художественное общество
Интимного театра.
значило ничего обидного в устах доктора эстетики. И обнимал он первого
попавшегося не из каких-нибудь расчетов, а так, от избытка чувств.
Явившись с проектом, Пронин засыпал собеседника словами. Попытка возразить ему,
перебить, задать вопрос — была безнадежна.— Понимаешь... знаешь... клянусь...
гениально... невероятно... три дня... Мейерхольд... градоначальник... Ида
Рубинштейн... Верхарн... смета... Судейкин... гениально...— как горох, летело из
его не перестававшего улыбаться рта. Редко кто не был оглушен и редко кто
отказывал, особенно в первый раз.
Гениальное дело, конечно, не выходило. Из-за пустяка, понятно. Пронин не
унывал. Теперь все предусмотрено. Гениально... невероятно... изумительно...
Рихард Штраус...
Умудренный опытом, обольщаемый жмется.
— Да ведь и в прошлый раз по вашим словам выходило, что все устроится.
Ах, Боже мой, ч го за человек,— выражает лицо Пронина,— не хочет понять простой
вещи.- Да ведь тогда провалилось, потому что он стал интриговать. Теперь он наш.
Теперь все пойдет изумительно, вот увидишь...
И кто-то снова, вздыхая, выписывает чек или едет хлопотать в министерство, пли
пишет пьесу, по мере сил участвуя в работе этой работающей впустую машины,
которая зовется деятельностью Бориса Пронина.
Машина, впрочем, работала не совсем впустую, какие-то • крупинки эта мельница,
рассчитанная, казалось бы, на сотни п\дов, все-таки молола. Что-то в конце
концов получалось или наворачивалось, как Пронин выражался.
Так, навернулись по очереди — Дом интермедии, потом Бродячая собака,
наконец, Привал комедиантов. Не так мало, в сущности, если не знать, сколько
энергии, и своей, и чужой, на них убито.
Пронин хлопотал над устройством Привала комедиантов. Машина работала вовсю.
Рабочие требовали денег, а денег не было; какое-то военное учреждение прислало
солдат для очистки помещения, на которое, оказывается, оно имело права; вода
бежала со всех стен (это еще ничего) и из только что устроенных каминов, что
было хуже, т. к. без каминов как же было сушить стены?

Воду откачивали насосами. Вместо подмоченных поленьев накладывались новые, вода
из Мойки, па углу которой Привал помещался, их вновь заливала. Пронин,
растрепанный, без пиджака, несмотря на холод (в волнении он всегда снимал
пиджак, где бы ни находился), в батистовой белоснежной рубашке, нос галстуком
набоку и перемазанный сажей и краской, .распоряжался, кричал, звонил в телефон,
выпроваживал солдат, давал руку па отсечение каменщикам, что завтра (это завтра
тянулось уже месяцев шесть) они получат деньги, сам хватался за насос, сам
подливал керосину в нежелающие гореть дрова... Зашедших его навестить он
встречал с энтузиазмом и вел показывать свои владения.
— Это,— Пронин кивал на грязную сводчатую комнату со стенами в бурых
подтеках и кашей из известки и грязи вместо пола,— Венецианский зал. Его
устроит мэтр Судейкин. Черный с золотом. Там будет эстрада. Никаких хамских
стульев — бархатные скамьи без спинок...
— Так ведь будет неудобно?
— Удивительно неудобно! Скамейка-то низкая и покатая, венецианская...
Но ничего, свои будут сидеть сзади, на стульях. А это специально для буржуев —
десятирублевые места...
— А здесь — монмартрское бистро. Распишет все Борис Григорьев —
изумительно распишет. Вот — смотри, газ уже проведен, будет совсем
как в Париже.
На стене уныло торчит газовый бек. По всем потолкам видны следы работы
электропроводчиков, и этот рожок единственный во всем помещении.
— Специально проводили, — горделиво щелкает по нему Пронин.— В
семьсот рублей обошелся, специальную трубу пришлось прокладывать.
Зато — шик, совсем как в Париже. Буржуи будут закуривать и ахать.
— А здесь что?
Пронин еще сам не решил, что будет здесь, между биетро и Венецией. Но не хочет
показать этого.
— Здесь...—так, уголок, бросим какую-нибудь ткань, ковер, широкий диван...
— А эта комната напоминает купальню.
— Купальню? — Пронин прищуривается.— Купальню? Гениально! Изумительно!
Именно здесь будет восточная купальня. Завтра велю ломать бассейн. Напустим
воды (ее-то хватит!). Разноцветные стены, стекла... в бассейне плавает
лебедь... свет сверху.
— Ну, свет сверху мудрено устроить...
— Ничуть — проломим потолок.
— Это шесть этажей проломаете?
— Что же такого? Сниму все квартиры и проломаю... Впрочем,
кажется, я того — фантазирую...
— Борис Константинович,— вбегает мальчишка-обойщик с озабоченновосторженным
лицом.— Вода!
— А, черт! — И с таким же озабоченно-восторженным видом, как у своего
подручною, Пронин бежит в Венецианский зал, откуда слышно глухое
плескание заливающей пол воды...
Вряд ли самому Пронину пришла бы мысль бросить насиженное место в подвале на
Михайловской площали и заняться динамитно-подрывной работой на углу Мойки и
Марсова поля. Собака была частью его души, если не всей ],ушой. Дела
шли хорошо, т. е. домой таделец --- мягкий человек — покорно ждал полагающейся
ему платы, пользуясь покуда, в виде процентов, правом бесплатного входа в свой
же подвал и почетным званием друга Бродячей собаки. Ресторатор, итальянец
Франческо Танни, тоже терпеливо отпускал на книжку свое кислое вино и
непервосортный коньяк, утешаясь тем, что его ресторанчик, до тех пор полупустой,
стал штаб-квартирой всей петербургской богемы. Большинство новых посетителей,
впрочем, тоже платили лишь в исключительных случаях — больше обедали в кредит
У этого Франческо Танни часто устраивались и импровизированные пиры. Так,
однажды Пронин, встав утром, решил, что сегодня его именины. Но поздно уже
звонить в телефон или рассылать записки. Пронин сделал так: он стал
прогуливаться по солнечной стороне Невского — и приглашать всех знакомых,
которые ему попадались. Знакомых у Пронина было достаточно. В назначенный час в
маленьком и тесном помещении Франчески набилось человек шестьдесят, желавших
чествовать дорогого именинника. Сдвинули столы; пошли в дело и кисловатое
каберне, и мутноватое шабли, и не особенно тонкий, но чрезвычайно крепкий коньяк
таинственной французской фирмы Прима. Н\, и кьянти, конечно. Пил именинник,
пили его друзья, пил хозяин, респектабельный седой итальянец, похожий на
знаменитого скрипача. Наконец все съедено, все выпито, ресторан пора
закрывать. Пронину подают счет. Неслушающимися пальцами Пронин его
разворачивает.
— Это... это что такое?
— Счег-с, Борис Константинович.
— А это?..— Палец, помотавшись некоторое время в воздухе, как птица, выбирает
место, чтобы сесть,— тычет в сумму счета.

— Двести рублей-с...
Отблеск удивления и ужаса мелькает на блаженном лице именинника. Он минуту
молчит, потом патетически восклицает:
— Хамы! Кто же будет платить!..
Нет, сам Пронин вряд ли бы по своему почину расстался с Михайловской площадью.
Идею переменить скромные комнаты Собаки, с соломенными табуретками и люстрой
из обруча, на венецианские залы и средневековые часовни Привала внушила ему
Вера Александровна.
Портрет Веры Александровны, Верочки из Привала должен был бы нарисовать
Сомов, никто другой.
Сомов — как бы холодно ни улыбнулись, читая это, строгие блюстители
художественных мод,— Сомов удивительнейший портретист своей эпохи: трагическиупоительного
заката Императорского Петербурга.
Я гак представляю это ненарисованное полотно: черные волосы, полчаса назад
тщательно завитые у Делькроа,— уже
слегка растрепаны. Сильно декольтированный лиф сползает' с одного плеча — только
что не видна грудь. Лиф черный, глубоким мысом врезающийся в пунцовый бархат
юбки. Пухлые руки, странно белые, точно набеленные, беспомощно и неловко прижаты
к груди, со стороны сердца. Во всей позе тоже какая-то беспомощность, какая-то
растерянная пышность. И старомодное что-то: складки парижского платья ложатся
как кринолин, крупная завивка напоминает парик.
Прищуренные серые глаза, маленький улыбающийся рот, И в улыбке этой
какое-то коварство...
Незадолго до войны в Петербург приехал Верхарн. Как водится — его чествовали, и
тоже, как водится, чествование вышло бестолковое, и даже как бы обидное для
знаменитого гостя. То есть намерения были самые лучшие у чествующих,' и
хлопотали они усердно. Но как-то уж все само собой обернулось не так, как
следовало бы. Едва банкет начался,— все это' почувствовали,— и устроители, и
приглашенные, и, кажется, сам Верхарн. Несколько патетических речей, обращенных
к дорогому учителю под стук ножей и гавканье, ни с того ни с сего ура — с
дальнего конца стола, где успела напиться1 малая литературная братия. Сервис
Малого Ярославна;*' с запарившимися лакеями в нитяных перчатках, чересчур
большое количество бутылок не особенно важного вина... Словом, лучше бы его не
было, этого банкета.
Почти всех присутствующих я, понятно, знал, в лицо, по крайней мере. И меня
удивило, что рядом с Верхарном сидит какая-то дама, совершенно мне незнакомая.
Она была вычурно и пышно одета, бриллианты сияли в ушах, серые глаза щурились,
маленькие губы улыбались...
Кто это? Я спросил своего соседа, тот не знал. Еще кого-то — то же. Верхарн
очень оживленно и любезно, по-стариковски морща нос, разговаривал с этой
незнакомкой, не слушая приветственных речей, где через третье слово повторялось
хаос и через пятое — космос.
Кто бы она могла быть? Как раз мимо проходил Пронин, знаменитый Пронин — доктор
эстетики, директор Собаки. Жилет его фрака уже был расстегнут, на лице
блаженство, в каждой руке по горлышку шампанской бутылки .
— Борис, кто эта дама?
Вездесущий доктор эстетики пожал плечами:
— Не знаю. И никто не знает. Сама приехала, сама села рядом с
Верхарном...
И глубокомысленно добавил:
— Может быть, это его жена или (блаженная улыбка), или...' племянница.
Пронин, по-видимому, вскоре убедился в своей ошибке насчет, таинственной дамы.
По крайней мере, когда в Петербурге через
полгода появился другой поэтический гость — Поль Фор0, Пронин, знакомя его с
Верой Александровной, отрекомендовал ее:
— Voila la maitresse du Chien '.
Он желал сказать — хозяйка Бродячей собаки. Вера Александровна была уже женой
беспутного и веселого доктора эстетики.
Когда мы познакомились ближе, я услышал от Веры Александровны такие признания:
— Я бы согласилась на какую угодно муку, как андерсеновская ундина — при
каждом шаге испытывать боль, точно ходишь по гвоздям,— только бы власть, власть
над людьми...
— Власть над душами или... ну, как у исправника или царя?
— Ах,— всякую! Мне бы сначала хочь чуточку власти. Даже как у исправника
хорошо. Даже такая власть — страшная сила, уметь только воспользоваться...
— Вам бы в Мексику, Вера Александровна, там это можно — женщин в губернаторы
выбирают.
Но она не слушает.
— Власть,— говорит она протяжно, точно пробуя на вес это слово.— Власть...
Над душами? Но ведь всякая власть над душами. Властвовать — над
кем-нибудь, значит, унижать его. Унижать его — возвышать себя. Чем больше
кругом унижения, тем выше тот, кто унижает...
Она смеется.

— Что вы так на меня смотрите? Это я не сама выдумала — у Бальзака прочла. Или,
может быть, у Гюисманса...
И таинственно, точно секрет, сообщает:
— Власть — это деньги. Больше всего на свете я хочу денег.
— Все хотят. Вера Александровна,— отвечаю я ей в тон тем же
таинственным шепотом.
Она топает ногой.
— Перестаньте. Разве я так хочу? И... знаете, кстати, кто была моей
героиней в детстве?
— Лукреция Борджиа 8?
— Нет. Тереза Эмбер ч.
И — каблучком молоточа паркет '":
— Слаще всего издеваться над людьми.
От стука французского каблучка по полу с, ние чашки под6
Фор Поль (1872—1960) —французский поэт, король поэтов Выступал в
Бродячей собаке в марте 1914 года.
7 Фраза имеет двойной смысл: Вот хозяйка собаки и Вот
собачья любовница (франц.).— Ред. (Здесь обозначены примечания издания, с
которого воспроизводится текст.— // В.).
* Борджиа Лукреция (1480—1520) — сестра Цезаря Борджиа (1474— 1507), знаменита
своей красотой, богатством и преступлениями.
9 Эмбер Тереза — героиня скандального процесса во Франции в 1902— 1903 годах,
выдававшая себя за наследницу американского мультимиллионера Кроуфорда.
10 Неточная цитата из стихотворения И. Северянина Эксцессерка.
прыгивают на лакированном столике. Маленькая, пухлая, точно набеленная, рука
протягивает тарелку с кексом...
— Я, конечно, шучу. Я самая обыкновенная женщина. Даже чтобы стать актрисой, у
меня не хватило воли. А не то что...
Серые глаза холодно щурятся, накрашенные губы улыбаются. И в улыбке этой —
какое-то коварство...
Выйдя замуж за Пронина и став La maitresse du Chien, Вера Александровна сразу
начала все переделывать, изменять и расширять в Бродячей собаке. И, конечно,
на третий месяц заскучала.
Как было не заскучать? Собака — был маленький подвал, устроенный на медные
гроши — двадцатипятирублевки, собранные по знакомым. В нем становилось тесно,
если собиралось человек сорок, и нельзя было повернуться, если приходило
шестьдесят. Программы не было — Пронин устраивал все на авось — Федя (т. е.
Шаляпин) обещал прийти и спеть... Если же Шаляпин не придет, то... заставим
Мушку (дворняжку Пронина) танцевать кадриль... вообще наворотим чегонибудь...—
В главной зале стояли колченогие столы и соломенные табуретки,
прислуги не было — за едой и вином посетители сами отправлялись в буфет.
Посетители эти были, по большей части, свои люди — поэты, актеры, художники,
которым этот распорядок был по душе и менять они его не хотели... Словом, в
Собаке Вере Александровне делать было нечего. Попытавшись неудачно ввести
какие-то элегантные новшества, перессорившись со всеми, кто носил почетное
звание друга Бродячей собаки, и поскучав в слишком скромной для себя и своих
парижских туалетов роли, она, по выражению Пронина, решила скрутить шею
собачке.— По ночам бессонные бродяги из петербургской богемы перестали будить
дворника у ворот, на углу Михайловской и Итальянской, и труба вентилятора, на
которой на страх забредавшим в Собаку буржуям была зловещая надпись — не
прикасаться: смерть, перестала гудеть на узкой лесенке входа на третьем дворе.
На Марсовом поле был снят огромный подвал — не для того, чтобы возродить
Собаку,— чтобы создать что-то грандиозное, небывалое, удивительное. Над
подвалом поселилась хозяйка этого будущего грандиозного и небывалого. Квартира
была тоже огромная, с саженными окнами и необыкновенной высоты потолками. Холод
в ней был ужасный. Несколькими этажами выше, в квартире Леонида Андреева, печи
топились день и ночь, все было в коврах и портьерах, и все-таки дыхание вылетало
изо ртов — струйкой пара. Такой уж был холодный .дом. А в квартире Веры
Александровны не было ни ковров, ни портьер, часто не было и дров, даже окна не
все замазаны. С утра до вечера снизу оглушительно стучали молотки каменщиков, с
утра до вечера на парадной и черной лестницах обрывали звонки люди, желавшие
получить по каким-то счетам, оплатить
которые было нечем. Пронин от холода и от нечего делать спал, навалив на себя
все шубы, какие только были, а Вера Александровна, завитая и накрашенная, сидела
часами у леденеющего зеркала, мечтая не знаю уж о чем,— о будущем Привале
комедиантов (так называлось новое кабаре) или о власти над душами...
От холода она куталась в свои широкие пушистые соболя. Впрочем, соболя иногда
бывали в ломбарде, и тогда она куталась в одеяла.
— Как, Вера Александровна, вам и здесь скучно?
— Очень. . ,
— И тесно?

- Да.
— Что же, будете еще перестраиваться и расширяться?
— Я уже сняла соседний подвал. Летом проломают стену, тогда венецианскую
залу будет продолжать галерея. В этой галерее...
Она машет рукой.
— Не знаю, может, и не буду перестраиваться или оставлю все Борису, пусть
делает, что хочет. Уеду куда-нибудь...
И высоко подымая подрисованные брови:
— Надоело. Скучно...
Внешность Привала была блестящая. Грязный подвал с развороченными стенами
превратился, действительно, в какое-то волшебное царство. Из-под кружевных
масок свет неясно освещал черно-красно-золотую судейкинскую залу; бистро
оказалось сплошь расписано удивительными парижскими фресками Бориса Григорьева,
смежная зала была декорирована Яковлевым. Старинная мебель, парча, деревянные
статуи из древних церквей, лесенки, уголки, таинственные коридоры — все это было
удивительно задумано и выполнено. Вера Александровна, в шелках и бриллиантах,
торжествующе встречала гостей — ну, каково? Пронин сиял. Наряженный во фрак, он
водил посетителей показывать разные чудеса Привала. Объясняя что-нибудь
особенно горячо, он, по старой привычке, хватался за лацканы фрака, чтобы его
скинуть. Но только хватался и тотчас же опускал руки. Не то место, не те времена
— бывшее в Собаке вполне естественным — здесь было бы неприличным.
Старые завсегдатаи Собаки после первых восторгов были немного охлаждены
непривычным для них тоном нового подвала. В Собаке садились где кто хочет, в
буфет за едой и вином ходили сами, сами расставляли тарелки где
заблагорассудится... Здесь оказалось, что в главном зале, где помещается
эстрада, места нумерованные, кем-то расписанные по телефону и дорого оплаченные,
а так называемые г.г. члены Петроградского Художественного Общества могут
смотреть на спектакль из другой комнаты. Но и здесь, не успевали вы сесть, как к
вам подлетал лакей с салфеткой и меню и, услышав, что вы ничего
не желаете, только что не хлопал своей накрахмаленной салфеткой
по носу нестоящего гостя.
...Улыбается Карсавина, танцует свою очаровательную по-лечку прелестная О. А.
Судейкина. Переливаются черно-красно-золотые стены Музыка, аплодисменты,
щелканье пробок, звон стаканов... Вдруг композитор Цыбульский, обрюзгший,
пьяный, встает, пошатываясь, со стаканом в руках: — Пппрошу слойа...
— За упокой собачки, господа...— начинает он коснеющим языком.— Жаль
покойницу... Борис... Эх, Борис, зачем ты огород городил... зачем позвал
сюда,— кивок на смокинги первых рядов,— всех этих фармацевтов, всю эту
ев...
В общем, получался какой-то эстетический, очень эстетический, но все же
ресторан. Публике нравилось. Публика платила дорогую входную плату, пила
шампанское и смотрела на Еврей-нова в Судейкинских костюмах...
Ну что же, раз приходят и пьют шампанское...
И я вспоминал: Больше всего я хочу денег...
Но вдруг и Привал, и верхняя квартира, и все фаянсы остиндской компании, и все
платья с глубокими декольте оказались описанными. Оказалось, что Привал — не
только не окупается — приносит страшный убыток. Все меценаты от него
отказались,—- через неделю он пойдет с молотка.
— Как же так? — спрашивал я.
Вера Александровна устало поднимала брови:
— Так. Не знаю. Не хватало денег. Я подписывала векселя...
Но через несколько дней она встретила меня веселая. Все удалось. Нашелся новый
меценат. На время Привал закроется для ремонта, для подготовки программы...
Она стояла в средневековой зале, расписанной Яковлевым, опираясь на деревянную
статую какого-то святого и держа в маленькой, пухлой, странно белой руке
старинный нож, только что присланный антикваром.
— Лукреция Борджиа,— пошутил я. Она засмеялась.
— А? Вы помните тот разговор? Нет, нет, не Лукреция... Тереза.
Вот, прочтите.
Я развернул бумагу.
— Что это?
— Договор с новым меценатом. Он обязуется платить мне, все время, пока
Привал закрыт, ежемесячно...— Она назвала какую-то большую цифру.
— Только пока закрыт? Она рассмеялась:
— Господи, какой наивный! Да ведь срок не указан. Я могу всю жизнь не
открывать Привала, и он будет всю жизнь мне платить...
— Как же он подписал такое?
Она церемонно поджала губы:
— О, это очень милый человек, друг моего отца. Он подписал, не читая.
Не знаю, запротестовал ли наконец милый человек, или самой Вере Александровне
снова захотелось похозяйничать,— но Привал все-таки открылся. Летом 1917 года
—там за одним и тем же артистическим столом сидели Колчак, Савинков и Троцкий.
И Вера Александровна выглядела уже совершенной Лукрецией в этом обществе.

Она была очень оживлена, очень хороша в эти дни. Кажется, ей стало опять не
скучно, и какие-то новые грандиозности и возможности ей замерещились. Я
заключал это по ее виду,-в разговоры со мною она не вступала,— у нее были
собеседники поинтереснее
Душа, которой не хватало Привалу в дни его расцвета, вселилась все-таки в
него ненадолго, перед самой гибелью. Те. кто бывал в нем в конце 1917, начале
1918 годов, вряд ли забудут эти вечера.
Холодно. Полчтемно. Нет ни заказных столиков, ни сигар в зубах, ни упитанных
физиономий. Роскошь мебели и стен пообтрепалась. Электричество не горит — коегде
оплывают толстые восковые свечи .
Идет репетиция Зеленого попугая ". Пронзительная идея — сыграть такую пьесу в
такой обстановке, не правда ли' Шницле-ровские диалоги звучат чересчур
убедительно и для зрителей, и для актеров. Вера Александровна, бледная, бе^
драгоценностей, в черном платье, слушает, скрестив руки на груди. Это она
придумала поставить Зеленого попугая.
Холодно. Полутемно. С улицы слышны выстрелы... Вдруг топот ног за стеной, стук
прикладов в ворота. Десяток красноармейцев, под командой безобразной, увешанной
оружием женщины, вваливается в Венецианскую залу.— Граждане, ваши документы!
Их смиряют какой-то бумажкой, подписанной Луначарским. Уходят, ворча: погодите,
доберемся до вас... И снова — оплывающие свечи, стихи Ахматовой или Бодлера;
музыка Дебюсси или Артура Лурье ..
...Привал не был закрыт,— он именно погиб, развалился, превратился в прах
Сырость, не сдерживаемая жаром каминов, вступила в свои права. Позолота
обсыпалась, ковры начали гнить, мебель расклеилась. Большие голодные крысы стали
бегать, не боясь людей, рояль отсырел, занавес оборвался...
Однажды, в оттепель, лопнули какие-то трхбы, и вода из Мойки, старый враг этих
разоренных стен, их затопила.
" Эта пьеса австрийского драматурга и прозаика А. Шницлера (1862 1931)
планировалась к постановке в Привале комедиантов в 1918 году, ни
планы не были осуществлены
...И все. стоит в Привале Невыкачанной вода. Вы знаете? Вы бывали? Неужели
никогда?
[Г. Иванов. Оттепель. Похоже...]
[2]12
Ротонда. Обычная вечерняя толкотня. Я ищу свободный столик. И вдруг мои глаза
встречаются с глазами, так хорошо знакомыми когда-то (Петербург, снег, 1913
год...), русскими, серыми глазами. Это Судейкпна. Жена известного художника.
— Вы здесь! Давно?
Улыбка — рассеянная петербургская улыбка.— Месяц как из России.
— Из Петербурга?
Судейкина — подруга Ахматовой п. И, конечно, один из моих первых вопросов — что
Ахматова?
— Аня? Живет там же, на Фонтанке, у Летнего сада. Мало куда выходит — только в
церковь. Пишет, конечно. Издавать? Нет, не думает. Где уж теперь издавать...
...На Фонтанке... У Летнего сада...
1922 год, осень. Послезавтра я уезжаю за границу. Иду к Ахматовой — проститься.
Летний сад шумит уже по-осеннему. Инженерный замок в красном цвете заката. Как
пусто! Как тревожно! Прощай, Петербург...
Ахматова протягивает мне руку.— А я здесь сумерничаю. Уезжаете?
Ее тонкий профиль рисуется на темнеющем окне. На плечах знаменитый темный платок
в большие розы:
Спадает с плеч твоих, о, Федра, Ложноклассическая шаль... |4
12 Очерк Г. Иванова об А. Ахматовой (1889—1966) вызвал резкое неприятие
поэтессы, писавшей: ...я предупреждаю Вас, что писаниями Георгия Иванова и Л.
Страховского пользоваться нельзя. В них нет ни одного слова правды (А.
Ахматова, Сочинения, Нью-Йорк, 1968, т. 2, с. 304). Однако многие эпизоды очерка
Иванова подтверждаются другими источниками. Для Ахматовой, по всей видимости,
было неприемлемо даже маленькое искажение истины, которых у Иванова все же
немало, а также тот несколько развязный тон, в каком ведется повествование,
особенно в той его части, где рассказывается о событиях, свидетелем которых
Иванов никак не мог быть.
О. А. Г л е б о в а-С " д е и к и и а (1885 -1945) -актриса и художница,
последнее время перед отъездом за границу жила в одной квартире с Ахматовой.
14 Неточная цитата из стихотворения О. Мандельштама Вполоборота, о печаль...
(Печаталось также под заглавием Ахматова).
— Уезжаете? Кланяйтесь от меня Парижу.
— А вы, Анна Андреевна, не собираетесь уезжать?
— Пет. Я из России не уеду.
— Но ведь жить все труднее.
— Да. Все труднее.
— Может стать совсем невыносимо.
— Что ж делать.
— Не уедете?

— Не уеду.
...Нет, издавать не думает — где уж теперь издавать... Мало выходит — только в
церковь... Здоровье? Да, здоровье все хуже. И жизнь такая — все приходится самой
делать. Ей бы на юг, в Италию. Но где денег взять? Да если бы и были...
— Не уедег?
— Не уедет.
— Знаете,— серые глаза смотрят на меня почти строго,— знаете,— Аня раз
шла по Моховой. С мешком. Муку, кажется, несла. Устала, остановилась
отдохнуть. Зима. Она одета плохо. Шла мимо какая-то женщина... Подала
Ане копейку.— Прими, Христа ради.— Аня эту копейку спрятала за образа.
Бережет... 15
1911 год18. В Башне — квартире Вячеслава Иванова — очередная литературная
среда. Весь цвет поэтического Петербурга здесь собирается. Читают стихи по
кругу, и таврический мудрец, щурясь из-под пенсне и потряхивая золотой
гривой,— произносит приговоры. Вежливо-убийственные, но большей части.
Жестокость приговора смягчается только одним — невозможно с ним не согласиться,
так он едко-точен. Похвалы, напротив, крайне скупы. Самое легкое одобрение —
редкость.
Читаются стихи по кругу. Читают и знаменитости и начинающие. Очередь доходит до
молодой дамы, тонкой и смуглой.
Это жена Гумилева. Она тоже пишет. Ну, разумеется, жены писателей всегда
пишут, жены художников возятся с красками, жены музыкантов играют. Эта
черненькая смуглая Анна Андреевна, кажется, даже не лишена способностей.
Еще барышней она писала:
И для кого эти бледные губы Станут смертельной отравой?
15 См.: Показала мне раз копейку, хранимую ею: старушка ей подала на улице,
приняв за нищенку (В. Вейдле, О поэтах и поэзии, Париж, [1973],
с. 59).
16 Дебют А. Ахматовой на Ьашне Вяч. Иванова состоялся 13
июня 1910 года. См.: Вячеслав очень сурово прослушал ее стихи, одобрил
несколько, об остальн[ых] промолчал, одно раскритиковал; Вяч.
Иванов равнодушно и иронично произнес: Какой чистый романтизм... (письмо М.
М. Замятниной к В. К. Шварсалон и запись Ахматовой циг. по:
Superfin G. Timencik R., A propos de deux lettres de A. A. Akhmatova a V.
Brjusov // Cahiers du Monde russe et sovietique, 1974, vol. 15, № 1—2, p. 190.
См. также: Л. К. Чуковская, Записки об Анне Ахматовой, Париж, [1976], т. 1, с.
64).
Негр за спиною, надменный и грубый, Смотрит лукаво ''.
Мило, не правда ли? И непонятно, почему Гумилев так раздражается, когда говорят
о его жене как о поэтессе?
А Гумилев действительно раздражается '8. Он тоже смотрит на ее стихи как на
причуду жены поэга. И причуда эта ему не по вкусу. Когда их хвалят —
насмешливо улыбается.— Вам нравится? Очень рад. Моя жена и по канве прелестно
вышивает.
— Анна Андреевна, вы прочтете?
Лица присутствующих настоящих расплываются в снисходительную улыбку. Гумилев,
с недовольной гримасой, стучит папиросой о портсигар.
— Я прочту.
На смуглых щеках появляются два пятна. Глаза смотрят растерянно и гордо. Голос
слегка дрожит.
— Я прочту.
Так беспомощно грудь холодела, Но шаги мои были легки. Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки...
На лицах — равнодушно-любезная улыбка. Конечно, не серьезно, но мило, не правда
ли? — Гумилев бросает недокуренную папиросу. Два пятна еще резче выступают на
щеках Ахматовой...
Что скажет Вячеслав Иванов? Вероятно, ничего. Промолчит, отметит какую-нибудь
техническую особенность. Ведь свои уничтожающие приговоры он выносит- серьезным
стихам настоящих поэтов. А тут... Зачем же напрасно обижать...
Вячеслав Иванов молчит минуту. Потом встает, подходит к Ахматовой, целует ей
руку.
— Анна Андреевна, поздравляю вас и приветствую. Это стихотворение — событие в
русской поэзии.
17 Неточная цитата из стихотворения А. Ахматовой Старый портрет.
18 По записям Л. Чуковской, А. Ахматова в 1940 году ответила
на ее вопрос: любил ли Николай Степанович ее стихи? — так:
Сначала терпеть не мог. Он выслушивал их внимательно, потому что
это была я, но очень осуждал... В сентябре (1910 г.— Я. В.) он
уехал в Африку и пробыл там несколько месяцев. За это время я
много писала и пережила свою первую славу... Он вернулся (25 марта 1911
г.— Н. В.). Я ему ничего не говорю. Потом он спрашивает: Писала стихи? - -
Писала. И прочла ему. Это были стихи и.) книги Вечер. Он
ахнул. С тех пор он мои стихи всегда очень любил Л. К.
Чуковская, Записки об Анне Ахматовой, т. 1, с. 119—120

В обставленном удивительной александровской мебелью кабинете Аркадия Руманова
|ч висит большое полотно Альтмана, художника, только что вошедшего в славу:
Руманов положил ей начало, купив этот портрет за фантастические для
начинающего художника деньги.
Несколько оттенков зелени. Зелени ядовито-холодной. Даже не малахит — медный
купорос. Острые линии рисунка тонут в этих беспокойно-зеленых углах и ромбах.
Это должно изображать деревья, листву, но не только не напоминает, но, напротив,
кажется чем-то враждебным:
...в океане первозданной мглы Нет облаков и нет травы зеленой, А только кубы,
ромбы да углы, Да злые металлические звоны20.
Это фон картины
Цвет едкого купороса, злой звон меди.
Альтмана.
На этом фоне женщина — очень тонкая, высокая и бледная. Ключицы резко выдаются.
Черная, точно лакированная, челка закрывает лоб до бровей. Смугло-бледные щеки,
бледно-красный рот. Тонкие ноздри просвечивают. Глаза, обведенные кругами,
смотрят холодно и неподвижно — точно не видят окружающего.
...только кубы, ромбы да углы
и все черты лица, все линии фигуры — в углах. Угловатый рот, угловатый изгиб
спины, углы пальцев, углы локтей. Даже подъем тонких, длинных ног — углом. Разве
бывают такие женщины в жизни? Это вымысел художника! Нет — это живая Ахматова.
Не верите? Приходите в Бродячую собаку попозже, часа в четыре утра.
Да, я любила их, те сборища ночные,—
На маленьком столе стаканы ледяные, '•
Над черным кофием пахучий, тонкий пар, ' .' - '
Камина красного тяжелый зимний жар, -( ".
Веселость едкую литературной шутки,
И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.
Четыре-пять часов утра. Табачный дым, пустые бутылки. Час назад было весело и
шумно— кто-то пел, подыгрывая сам себе, глупые куплеты, кто-то требовал еще
вина. Теперь шумевшие либо разошлись, либо дремлют. В подвале почти тишина. Мало
кто сидит за столиками посредине зала. Больше по углам, у пестро расписанных
стен, под заколоченными окнами.
Навсегда забиты окошки• Что там, изморозь или гроза?
''' А. В. Руманов (1878- I960) —с 1911 года возглавлял петербургское
отделение газеты Русское слово
211 Неточная цитата из стихотворения Н Гумилева Больной.
Не все ли равно, что там, на улице, в Петербурге, в мире... От выпитого вина
кружится голова, дым застилает глаза. Разговоры идут полушепотом.
Здесь цепи многие развязаны, Все сохранит подземный зал, И те слова, что мочью
сказаны, Другой бы утром не сказал2'.
И вдруг — оглушительная, шалая музыка. Дремавшие вздрагивают. Рюмки подпрыгивают
на столах. Пьяный музыкант ударил изо всех сил по клавишам. Ударил, оборвал,
играет что-то другое, тихое и грустное. Лицо играющего красно, потно. Слезы
падают из его блаженно-бессмысленных глаз на клавиши, залитые ликером.
Пятый час утра. Бродячая собака.
Ахматова сидит у камина. Она прихлебывает черный кофе, курит тонкую папироску.
Как она бледна!
Да, она очень бледна — от усталости, от вина, от резкого электрического света.
Концы губ — опущены. Ключицы резко выдаются. Глаза глядят холодно и неподвижно,
точно не видят окружающего.
Все мы ]решники здесь, блудницы, Как невесело вместе нам! На степах цветы и
птицы Томятся по облакам 22.
Но —
в океане первозданной мглы
Нет облаков и нет травы зеленой.
Трава, облака, жизнь, смех --- все осталось там — за навсегда забитыми
окошками. Здесь только:
Веселость едкая литературной шутки
И друга первый взыяд, беспомощный и жуткий...
Слишком едкая веселость. Слишком жуткие взгляды.
Ахматова никогда не сидит одна. Друзья, поклонники, влюбленные, какие-то дамы в
больших шляпах и с подведенными глазами. С памятного вечера у Вячеслава Иванова,
когда она срывающимся голосом читала стихи, прошло два года. Она всероссийская
знаменитость. Ее слава все растет.
Папироса дымится в тонкой руке. Плечи, укутанные в шаль, вздрагивают от кашля.
— Вам холодно? Вы простудились?
— Нет, я совсем здорова.
— Но вы кашляете.
— Ах, это? — Усталая улыбка.— Это не простуда, это чахотка.
21 Четверостишие М. Кузмина печаталось на' программах Бродячей
собаки.
22 Неточная цитата из стихотворения А. Ахматовой Все мы
бражники здесь, блудницы....

•
И, отворачиваясь от встревоженного собеседника, говорит другому:
— Я никогда не знала, что такое счастливая любовь... ...Несла мешок.
Остановилась отдохнуть. Какая-то женщина... ...Молодые люди в смокингах
почтительно ловят каждое
слово Ахматовой. Влюбленные глаза следят за каждым ее движением.
...Аня эту копейку спрятала... бережет...
В Царском Селе у. Гумилевых дом. Снаружи такой же, как и большинство
царскосельских особняков. Два этажа, обсыпающаяся штукатурка, дикий виноград на
стене. Но внутри — тепло, просторно, удобно. Старый паркет поскрипывает, в
стеклянной столовой розовеют большие кусты азалий, печи жарко натоплены.
Библиотека в широких диванах, книжные полки до потолка... Комнат много, какие-то
все кабинетики с горой мягких подушек, неярко освещенные, пахнущие
невыветриваемым запахом книг, старых стен, духов, пыли...
Тишину вдруг прорезает пронзительный крик. Это горбоносый какаду злится в своей
клетке. Тот самый:
А теперь я игрушечной стала, Как мой розовый друг какаду.
Розовый друг хлопает крыльями и злится.— Маша,— накиньте платок на его
клетку...
Дома, и то очень редко, можно увидеть совсем другую Ахматову.
У Гумилевых — последний прием. Конец мая. Все разъезжаются.
— Я так рада,— говорит Ахматова,--что в этом году мы не поедем за
границу. В прошлый раз в Париже я чуть не умерла от скуки ".
— От скуки? В Париже!..
— Ну да. Коля целые дни бегал по каким-то экзотическим музеям. Я экзотики
не выношу. От музеев у меня делается мигрень. Сидишь одна, такая,
бывало, скука. Я себе даже черепаху завела. Черепаха ползает — смотрю. Все-таки
развлечение.
— Аня,— недовольным тоном перебивает ее Гумилев,— ты забываешь, что в
Париже мы почти каждый день ездили в театры, в рестораны.
— Ну уж и каждый вечер,— дразнит его Ахматова.— Всего два раза.
И смеется, как девочка.
— Как вы не похожи сейчас на свой альтмановский портрет! Она насмешливо
пожимает плечами.
— Благодарю вас. Надеюсь, что не похожа.
— Вы так его не любите?
21 В Париже А. Ахматова и Н Гумилев были весной 1910 и весной 1911 годов.
т
— Как портрет? Еще бы. Кому же нравится видеть себя зеленой мумией?
— Но иногда сходство кажется поразительным. Она снова смеется:
— Вы говорите мне дерзости.— И открывает альбом.
— А здесь — есть сходство?
Фотография снята еще до свадьбы. Веселое девическое лицо...
— Какой у вас тут гордый вид.
— Да! Тогда я была очень гордой. Это теперь присмирела...
— Гордились своими стихами?
— Ах, нет, какими стихами. Плаванием. Я ведь плаваю как рыба.
Тот же дом, та же столовая. Ахматова в те же чашки разливает чай и протягивает
тем же гостям. Но лица как-то желтей, точно состарились за два года, голоса
тише. На всем — и на лицах, и на разговорах — какая-то тень.
И хозяйка не похожа ни на декадентскую даму с альтманов-ского портрета, ни на
девочку, гордящуюся тем, что она плавает как рыба. Теперь в ней что-то
монашеское.
...В Августовских лесах погибло два корпуса...
— Нет ни оружия, ни припасов...
— У Z. убили двух сыновей.
— Говорят, скоро не будет хлеба... Гумилева нет — он на фронте.
— Прочтите стихи, Анна Андреевна.
— У меня теперь стихи скучные. И она читает Колыбельную:
...Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,
Я дурная мать.
Долетают редко вести
К нашему крыльцу.
Подарили белый крестик
Твоему отцу.
Было горе, будет юре,
Горю нет конца,
Да хранит Святой Егорий
Твоего отца...
Еще два года. Две-три случайные встречи с Ахматовой. Все меньше она похожа на
ту, прежнюю. Все больше на монашенку. Только шаль на ее плечах прежняя — темная,
в красные розы. Ложно-классическая шаль. Какая там шаль ложно-классическая —
простой бабий платок, накинутый, чтобы не зябли плечи!
Еще год. Пушкинский вечер24. Странное торжество — кто во фраке, кто в тулупе — в
нетопленом зале. Блок на эстраде говорит о Пушкине — невнятно и взволнованно.

Ахматова стоит
24 13 февраля 1921 года в Доме литераторов, где А. Блок читал речь О назначении
поэта. Во фраке на этом вечере был Н. Гумилев.
в углу. На ней старомодное шелковое платье с высокой талией. Худое — жалкое —
прекрасное лицо. Она стоит одна. К ней подходят, целуют руку. Чаще всего —
молча. Что ей, такой, сказать. Не спрашивать же, как поживаете.
...Еще полгода. Смоленское кладбище25. Гроб Блока в цветах. Еще две недели —
панихида в Казанском соборе по только что расстрелянном Гумилеве.
...Да, я любила их, те сборища ночные, На низких столиках стаканы ледяные...
Ладан. Заплаканные лица. Певчие.
...Веселость едкую литературной шутки... И друга первый взгляд. (...)
[3] 2Ь
Осенью 1910 года из третьего класса заграничного поезда вышел молодой человек.
Никто его не встречал, багажа у него не было,— единственный чемодан он потерял в
дороге.
Одет путешественник был странно. Широкая потрепанная крылатка, альпийская
шапочка, ярко-рыжие башмаки, нечищеные и стоптанные. Через левую руку был
перекинут клетчатый плед, в правой он держал бутерброд...
Так, с бутербродом в руке, он и протолкался к выходу. Петербург встретил его
неприязненно: мелкий холодный дождь над Обводным каналом — веял безденежьем.
Клеенчатый городовой под мутным небом, в мрачном пролете Измайловского
проспекта, напоминал о правожительстве.
Звали этого путешественника — Осип Эмильевич Мандельштам. В потерянном в
Эйдкунене чемодане, кроме зубной щетки и Бергсона, была растрепанная тетрадка со
стихами. Впрочем, существенна была только потеря зубной щетки — и свои стихи, и
Бергсона он помнил наизусть...
...В твои годы я сам зарабатывал свой хлеб!
Растрепанные брови грозно нахмуриваются над птичьим личиком. Тарелка с супом,
расплескиваясь, отскакивает на середину стола. Салфетка летит в угол...
"5 Похороны А. Блока состоялись 10 августа 1921 года на Смоленском кладбище в
Петрограде. См.: Вдали от себя, в толпе, я вдруг увидала горько плачущую и
молящуюся молодую женщину. Лицо ее было так необыкновенно и нритягивающе, что я
не могла оторвать взгляда or нее. Лицо прекрасное, очень красиво — но совсем
необыкновенной, не светской красотой, и я почувствовала, кто это, узнала ее —
которую никогда не видала. Это была Анна Ахматова (письмо В. С. Люблинской к Т.
С Люблинской. — Литературное наследство, т. 92, кн. 3, М , 1983, с. 535).
26 Г. Иванов и О. Мандельштам (1891 —1938) были близкими друзьями, однако в
воспоминаниях Иванова велик элемент беллетризации. Данная глава страдает этим в
меньшей степени, чем более поздний очерк, вызвавший резкую критику М. Цветаевой
в воспоминаниях История одного посвящения.— М. И. Ц в с-таева, Сочинения, т.
2, М., 1980, с. 159—189.
Отец — не в духе. Он всегда не в духе, отец Мандельштама. Он — неудачниккоммерсант,
чахоточный, затравленный, вечно фантазирующий. Постоянные надежды:
вот наладится кожевенное дело. И сейчас же на смену разочарование: не повезло,
не вышло, провалилось...
Мать — грузная, вялая, добрая, беспомощная, тайком сующая сыну рубль,
сэкономленный на хозяйстве. Девяностолетняя высохшая бабушка, с тройными очками
на носу, сгорбленная над Библией: высчитывает сроки пришествия Мессии...
Мрачная петербургская квартира зимой, унылая дача летом. И зимой и летом — обеды
в грозном молчании, разговоры вполголоса, страх звонка, страх телефона. Тень
судебного пристава, вежливая и неумолимая, дымящийся бурый сургуч... Слезы
матери — что мы будем делать? Отец, точно лейденская банка, только тронь - -
убьет ..
Висячая лампа уныло горит. Чай нейдет в горло. Что мы будем делать? — Вексель
предъявлен к протесту...
Тяжелая тишина. Из соседней комнаты — хриплый шепот бабушки, сгорбленной над
Библией: страшные, непонятные, древнееврейские слова.
Ничего — как-то обходится. Пристав снял печати. Вексель согласились переписать.
Снова — надежда: кажется, наладится экспорт масла...
Но все знают, что ничего не наладится, все неверно, неустойчиво — должно
кончиться чем-нибудь страшным — разрывом сердца, самоубийством, нищетой...
...Х\дой, смуглый, некрасивый подросток, отделавшись наконец от томительного
чаепития, читает у себя в комнате Критику чистого разума. Трудно читать. Но
Куно Фишер валяется под столом — к черту Куно Фишера.
Головой — трудно еще уследить за Кантом, но уже все существо впитывает как
воздух его чудный холод. В голове шумок тоже чудный: самое сладкое читать
так—не умом, предчувствием...
Он откладывает книгу и подходит к окну. На пустом Камен-ноостровском — фонари.
На морозном небе — зимние звезды. Как просторно там, в Петербурге, в мире, в
пространстве...
— Осип, ложись спать Опять отец рассердится.

— Ах, сейчас, мама.
...В голове туман. Кант... Музыка... Жизнь... Смерть... Сердце начинает
стучать... Губы начинают шевелиться.
Образ твой, мучительный и зыбкий, Я не мог в тумане осязать Господи! сказал я по
ошибке. Сам того не думая сказать.
Божье имя, как большая птица, Вылетело из моей гр"ди Впереди густой туман
клубится И пустая клетка позади..
Мандельштам —самое смешливое существо на свете.
Где бы он ни находился, чем бы ни был занят — только подмигните ему, и вся
серьезность пропала. Только что вел важный и ученый разговор с не менее важным и
ученым собеседником, и вдруг:
— Ха-ха-ха-ха. .
Он хохочет до удушья. Лицо делается красным, глаза полны слез. Собеседник
удивлен и шокирован. Что такое с молодым человеком, рассуждавшим так умно, так
вдумчиво? Не болен ли он?..
О, нет, не болен. Впрочем - пусть болен. Все-таки это более правдоподобно, чем
если объяснять действительную причину смеха: кто-то чихнул, муха села кому-то на
лысину...
— Зачем пишется юмористика? - искренне недоумевает Мандельштам.— Ведь и так
все смешно.
Раз мы проходили по Сергиевской, мимо дома, где года два назад Мандельштам,
временно проклятый и изгнанный отцом (это случалось часто), жил у тетушки с
дядюшкой. Жилось Мандельштаму там несравненно лучше, чем дома. И дядюшка, и
тетушка ухаживали за племянником чрезвычайно. Тетушка, веселая, розовая,
круглая, как шар, закармливала его чем-то жирным и вкусным, худощавый и лысый
дядюшка потчевал хорошими папиросами, коньяком и совал в карман пятирублевки.
Мандельштам тоже их искренне любил.
Славные старики, милые старики...
Мы проходили мимо дома этих славных стариков. Я заметил на окнах их квартиры
белые билетики о сдаче.
— Твои родные переехали? Где же они теперь живут?
— Живут?.. Ха... ха... ха... Нет, не здесь. . Ха... ха... ха... Да,
переехали...
Я удивился.
— Ну, переехали,— что ж тут смешного5 Он совсем залился краской.
— Что смешного? Ха... ха... А ты спроси, куда они переехали!
Задыхаясь от хохота, он пояснил:
— В прошлом году... Тю-тю... от холеры... на тот свет
переехали!
И оправдываясь от своей неуместной веселости:
— Стыдно смеяться... Они были такие славные... Но так смешно —
оба от холеры... А ты... ты... еще спрашиваешь... Куда пе... Ха... ха... ха...
Пе... переехали...
Смешлив — и обидчив.
Поговорив с Мандельштамом час,— нельзя его не обничь, так же, как нельзя не
рассмешить. Часто одно и то же " и (ча.та рассмешит его, потом обидит. Или —
наоборот.
Это, впрочем, общепо-ггическое — чувствовать оби,ил, па-стоящие и выдуманные,
с необыкновенной остротой. И iyi же смеяться и над ними, и над собой.
Мандельштам обижался за то, что он некрасив, беден, за то, что стихов его не
слушают, над пафосом его смеются...
Ну, а Байрон? Он был красив, знаменит и богат, но зато прихрамывал. О, чутьчуть,
почти незаметно. А вряд ли не с этого прихрамывания пошел весь
байронизм...
Да, это общепоэтическое. Только о Мандельштаме как-то особенно
позаботилась недобрая фея, ведающая судьбами поэтов. Она дала ему
самый чистый, самый ангельский дар и бросила в мир вполне голым, беззащитным,
неприспособленным... Барахтайся как можешь.
Он и барахтался:
^
"
Нам ли, брошенным в пространстве, Обреченным умереть, О прекрасном постоянстве И
о верности жалеть!
Стихи, сочинявшиеся в Швейцарии или Гейдельберге27 русским студентом, удивлявшим
местных жителей смешным клетчатым пледом, общипанными рыжими бачками и привычкой
в учебные часы прогуливаться где-нибудь в парке, монотонно бормоча себе под нос
(так стихи и сочинялись), стихи эти, рукопись которых потерялась вместе с
Бергсоном и зубной щеткой, появились в ноябрьской книжке Аполлона.
Дано мне тело. Что мне делать с ним, Таким единым и таким моим?
За радость тихую дышать и жить Кого, скажите, мне благодарить?
Я и садовник, я же и цветок, В темнице мира я не одинок.
Я прочел это и еще несколько таких же качающихся туманных стихотворений,
подписанных незнакомым именем, и почувствовал толчок в сердце:
— Почему это не я написал!

Такая поэтическая зависть — очень характерное чувство. Гумилев считал, что она
безошибочней всех рассуждений определяет вес чужих стихов. Если шевельнулось —
зачем не я — значит, стихи настоящие.
Стихи были удивительные. Именно удивительные. Они прежде всего удивляли.
Я очень уважал тогда Аполлон, чрезмерно, пожалуй, уважал. Сам еще там не
печатался и на всех печатавшихся смотрел как на каких-то посвященных. До этой
ноябрьской книжки 1910 года все, печатавшееся в стихотворном отделе Аполлона,
я искренне считал поэзией. Но книжка со стихами Мандельштама впервые ввела меня
в роковое раздумье. Она
27 О Мандельштам учился в Гейдельбергском университете в 1909 году, оттуда на
краткий срок ездил и Швейцарию.
выглядела особенной, непохожей на прежние. И не к украшению это ей служило...
Впервые блеск Сребролукого показался мне несколько... оловянным.
...На стекла вечности уже легло Мое дыхание, мое тепло .
Стихи, подписанные неизвестным именем О. Мандельштам, переливались, сияли,
холодели, как звезды в воде. И от этого звездного соседства — очень уж явно
обнаруживалась природа всего окружающего,— типографская краска и верже высшего
качества.
Недели через две, в своей царскосельской гостиной, Гумилев, снисходительно
улыбаясь (он всегда улыбался снисходительно), нас познакомил:
— Мандельштам. Георгий Иванов.
Так вот он какой — Мандельштам!
На щуплом теле (костюм, разумеется, в клетку, и колени, разумеется, вытянуты до
невозможности, что не мешает явной франтоватости: шелковый платочек, галстук на
боку, но в горошину и пр.), на щуплом маленьком теле несоразмерно большая
голова. Может быть, она и не такая большая,— но она так утрированно откинута
назад на чересчур тонкой шее, так пышно вьются и встают дыбом мягкие рыжеватые
волосы (при этом посередине черепа лысина — и порядочная), так торчат
оттопыренные уши... И еще чичиковские баки пучками!.. И голова кажется
несоразмерно большой.
Глаза прищурены, полузакрыты веками — глаз не видно. Движения странно
несвободные. Подал руку и сразу же отдернул. Кивнул — и через секунду еще прямее
вытянулся. Точно на веревочке.
Заговорил он со мной, неизвестно почему, по-французски, старательно грассируя.
На каком-то слишком парижском ррр... как-то споткнулся. Споткнулся, замолчал,
залился густой малиновой краской, выпрямился еще надменней.,..
Это он, совсем меня не зная, не сказав со мной ни одной связной фразы,— уже
обиделся на меня. За что? — За то, что он не так что-то выговорил или не так
подал руку, и я это заметил и, про себя, что-нибудь непременно подумал...
А через четверть часа он за чаем смеялся до слез какому-то вздору, который я
рассказал случайно. Что-то о везшем меня извозчике — чушь какую-то. Смеялся, как
ребенок, уткнувшись лицом в салфетку и задыхаясь.
Когда я услышал стихи Мандельштама в его чтении, я был удивлен еще раз.
К странным манерам читать — мне не привыкать было. Все поэты читают
своеобразно — один пришепетывает, другой подвывает. Я без всякого удивления
слушал и шансонетное чтение Северянина, и рыканье Городецкого, и панихиду
Чулкова.
И все-таки чтение Мандельштама поразило меня.
Он тоже пел и подвывал. В такт этому пенью он еще покачивал обремененной ушами и
баками головой и делал руками как бы пассы. В соединении с его внешностью пение
это должно было казаться очень смешным. Однако не казалось.
Напротив, -г чтение Мандельштама, несмотря на всю его нелепость, как-то
околдовывало. Он подпевал и завывал, покачивая головой на тонкой шее, и я
испытывал какой-то холодок, страх, волнение, точно перед сверхъестественным.
Такого беспримесного проявления всего существа поэзии, как в этом чтении, как в
этом человеке (во всем, во всем, даже в клетчатых штанах),— я еще не видал в
жизни.
И еще раз мне пришлось удивиться в этот первый день нашего знакомства. Кончив
читать — Мандельштам медленно, как страус, поднял веки. Под красными веками без
ресниц были сияющие, пронизывающие, прекрасные глаза28.
Над желтизной правительственных зданий светит, не грея, шар морозного солнца.
Извозчики везут седоков, министры сидят в величественных кабинетах, прачки
колотят ледяное белье, конногвардейцы завтракают у Медведя,— но что же делать
в этом распорядке царского Петербурга — ему, Мандельштаму, точно и впрямь
свалившемуся с какого-то Марса на петербургскую мостовую? Денег у него нет. Его
оттопыренные уши мерзнут.
Летит в гуман моторов вереница, Самолюбивый скромный пешеход, Чуцак Евгений —
бедности стыдится, Бензин вдыхает и судьбу клянет...
Что же, чем не занятие — шагать по тротуару, вдыхая бензин и стыдясь бедности!
Тем более что —
И в мокром асфальте поэт Захочет — так счастье находит. [И Анненский,
Дождик)
Вскоре по приезде из-за границы (в родительском доме стало ему совсем не
житье) Мандельштам зажил самостоятельно.

Мандельштам и самостоятельная жизнь!
Жил все-таки. Ценою долгих переговоров, сложных обменов готового белья на
превосходящую его груду нестираного,— из цепких, красных рук прачек вырывались
ослепительные пестрые рубашки, которыми любил блистать Мандельштам. Каким-то
'" У Осипа Мандельштама ресницы пушистые, в полщеки - Л. К Чуковская
Записки об Анне Ахматовой, т. 2, [Париж], 1980, с. 179
чудом поддавались уговорам и непреклонные по природе мелкие портные и кроили в
кредит, вздыхая и качая головами, крупноклетчатые костюмы на его нелепую фигуру.
Это и карманные деньги было самой сложной частью самостоятельного существования.
Квартира и стол были делом пустяшным: симпатичные полковники в отставке и
добродушные старые евреи, сдающие комнаты и не слишком притесняющие жильцов, в
дореволюционные времена водились в Петербурге... Карманные деньги были нужны на
табак и на черный кофе: для написания стихотворения в пять строф — Мандельштаму
требовалось, в среднем, часов восемь, и в течение этого времени он уничтожал не
менее пятилесяти папирос и полуфунта кофе.
Если денег окончательно нет — остается последний выход, утомительный, но верный.
Броситься, как в пучину, под замороженную полость извозчика.- Пошел...
Заплатить нечем. Но ведь придется заплатить. Значит, кто-то, где-то заплатит. А
уж, наверно, -у того, кто заплатит извозчику, найдется трехрублевка и для
седока...
Замороженный ванька плетется в неизвестном направлении. Мелькают другие
извозчики, знающие, куда ехать, с седоками, имеющими квартиры и текущие счета в
банке. В вигринах Елисеева мелькают тени ананасов и винных бутылок, призрак
омара завивает во льду красный чешуйчатый хвост. На углу Конюшенной и Невского
продаются плацкарты международных вагонов в Берлин, Париж, Италию ..
Раскрасневшиеся от мороза женщины кутаются в соболя; за стеклами цветочных
магазинов — груды срезанных роз.— И все это так... кажущееся..,
Реально — пальто, подбитое ветром, комната, из которой выселяют, извозчик, за
которого неизвестно кто заплатит, некрасивое лицо с багровеющими от холода
ушами, обиды настоящие и выдуманные,— выдуманные часто больнее настоящих... И
все то же, единственное жалкое утешение:
И в мокром асфальте почт Захочет так счастье находит.
...Зачем пишут юмористику,— не понимаю. Ведь и так все смешно...
Раз Мандельштам должен был срочно ехать в Варшаву. Он был влюблен (разумеется,
безнадежно). И от этой поездки зависела как-то (или ему казалось, что зависела)
вся его судьба. Было военное время, но он проявил небывалую энергию и
выхлопотал все пропуски и разрешения. Но в хлопотах он забыл о пустяшном —
деньги на поездку.
Ему надо было — непременно, или умереть,— быть в Варшаве к определенному
сроку. И вот — нет денег. И полная, абсолютная' невозможность их достать. Я
столкнулся с ним в дверях одной редакции, где высоко ценили его прекрасное
дарование, но аванса, конечно, не дали. Он сказал тогда:
— Я только теперь понял, что можно умереть на глазах у всех, и никто даже не
обернется...
В Варшаву он попал все-таки,— его взял в свой санитарный поезд покойный Н. Н.
Врангель24. В Варшаве с его судьбой произошла какая-то катастрофа,—
Мандельштам стрелялся, конечно, неудачно. Отлежавшись в госпитале, он вернулся в
Петербург. На другой день после его приезда я встретил его в Бродячей собаке.
Давясь от смеха, он читал кому-то четверостишие, только что им сочиненное:
LI 'Не унывай.
-.-.).
, , . ' Садись в трамвай,
" " ••
Такой пустой, ,(
Такой восьмой.. "0
Когда пришел Октябрь и неудачникам всех стнан были обещаны и дворцы, и
обеды, и всяческие удачи, Мандельштам оказался на той стороне — у
большевиков31. Точнее.— около большевиков. В партию он не поступил (по робости,
должно быть: придут белые — повесят), товарищем народного комиссара не
пристроился. Но терся где-то около, кому-то льстил, пожимал какие-то руки,
которые не следовало пожимать,— пожимал и какими-то благами за это пользовался.
Это было, конечно, не совсем хорошо, но и не так уж страшно, если подумать,
какой безответственной — (притом голодной, беспомощной, одинокой) птицей
Божьей был Мандельштам. Да и не одному ему из литераторов российских, и
отнюдь при этом не птицам, вроде Мандельштама, увы, придется элегически
вздохнуть:
Какие грязные не пожимал я руки, Не соглашался с чем.. u
вспомнив 1918—1920 годы, Смольный, Асторию, Белый коридор
Кремля...33
...1918 год. Мирбах еще не убит. Советское правительство еще коалиционное —
большевики и левые эсеры. И вот в каком-то
2"| Н. Н. Врангель (1880—1915) —искусствовед, был уполномоченным санитарного
поезда им великой княжны Ольги Николаевны. О. Мандельштам был в Варшаве около
недели в декабре 1914 года, попытавшись стать санитаром по протекции
уполномоченного другого санитарного поезда — Д. В. Кузьмина-Караваева.— См.:
Мандельштам в записях дневника С. П. Каблукова.— Вестник русского
христианского движения, Париж, 1972, № 129, с. 146 —147.

"' В других воспоминаниях Г Иванова рассказана иная история создания
экспромта.
Отношение О. Мандельштама к революции и событиям 1918 года у Г. Иванова
чрезвычайно упрощено и не соответствуют действительности.
12 Неточная цитата из стихотворения И. Анненского Ямбы.
" Имеется в виду помещение в Кремле, где в годы гражданской войны жили члены
Советского правительства. См. одноименный очерк Вл. Ходасевича - Наше
наследие, 1988, № 3
реквизированном московском особняке идет коалиционная попойка. Изобразить эту
или подобную ей попойку не могу по простой причине: не бывал. Но вообразить не
трудно: интеллигентские бородки и золотые очки вперемежку с кожаными куртками.
Советские дамы. За милых женщин, прелестных женщин.., Пупсик..,
Интернационал. Много народу, много выпивки и еды. Тут же, среди этих очков,
Пупсика, Интернационала, водки и икры — Мандельштам. Божья птица,
пристроившаяся к этой икре, к этим натопленным и освещенным комнатам, к
ассигновочке, которую Каменева 'и завтра выпишет, если сегодня ей умело
польстить. Все пьяны, Мандельштам тоже навеселе. Немного, потому что пить не
любит. Он больше насчет пирожных, икры, ветчинки...
Советская попойка, конечно, тоже смешна: и как всякое сборище пьяных людей, и
индивидуально; и советскими манерами прелестных женщин, и этим мощным
Интернационалом, и мало ли чем. Коалиция пьет, Мандельштам ест икру и
пирожные. Каменева на тонкую лесть мило улыбнулась и сказала: Зайдите завтра к
моему секретарю. Пупсик гремит. Тепло. Все хорошо. Все приятно. Все забавно.
И... много пить не следует, но рюмку, другую...
Но вдруг улыбка на лице Мандельштама как-то бледнеет, вянет, делается
растерянной... Что такое? Выпил лишнее? Или пепел душистой хозяйской сигары
прожег сукно только что с такими хлопотами сшитого костюма?..
Или зубы, несчастные его зубы, которые вечно болят, потому что к дантисту,
который начнет их сверлить, пойти не хватает храбрости,— зубы эти заныли от
сахара и конфет?..
Нет, другое.
С растерянной улыбкой, с недоеденным пирожным в руках Мандельштам смотрит на
молодого человека в кожаной куртке, сидящего поодаль. Мандельштам знает его. Это
Блюмкин, левый эсер35. Знает и боится, как боится, впрочем, всех, кто в кожаных
куртках. Он решительно предпочитает мягко поблескивающие очки Луначарского или
надушенные, отманикюренные ручки Каменевой. Кожаные куртки его пугают, этот же
Блюмкин особенно. Это чекист, расстрелыдик, страшный, ужасный человек...
Обыкновенно Мандельштам старается держаться от него подальше, глазами боится
встретиться. И вот теперь смотрит на него, не сводя глаз, с таким странным,
жалким, растерянным видом. В чем дело?
Блюмкин выпил очень много. Но нельзя сказать, чтобы он
'" О. Д. Каменева (1883—1941) —жена Л. Б. Каменева, сестра Л. Д Троцкого. В
1918—1919 годах заведовала Театральным отделом Нар-компроса.
Я. Г. Блюмкин (1898—1929) —левый эсер, сотрудник ВЧК, убийца В. Мирбаха, посла
Германии в России (был убит 6 июля 1918 года). Об описанном Г. Ивановым эпизоде
см.: Из истории ВЧК. 1917—1921 гг. Сб. документов, М., 1958, с. 154—155. По
воспоминаниям Н. Я Мандельштам, Блюмкин приглашал
Мандельштама сотрудничать в ВЧК Описанный Ивановым инцидент upon юшел Е
выглядел совершенно пьяным. Его движения тяжелы, но уве- -ренны. Вот он
раскладывает перед собою на столе лист бумаги — какой-то список, разглаживает
ладонью, медленно перечитывает, медленно водит по листу карандашом, делая какието
отметки. Потом, так же тяжело, но уверенно, достает из кармана своей кожаной
куртки пачку каких-то ордеров...
— Блюмкин, чем ты там занялся? Пей за революцию...
И голосом, таким же тяжелым, с трудом поворачивающим н но уверенным, тот
отвечает: '*'
— Погоди. Выпишу ордера... контрреволюционеры... -^
— Сидоров? А, помню. В расход. Петров? Какой Петров? Ну, все равно,
в расх. .
Вот на это-то смотрит, это и слушает Мандельштам. Бездо"~ птица Божья,
залетевшая сюда погреться, поклевать n!%ii|6 выпросить ассигновочку.
-' *'
Слышит и видит: 9
Hf
— ...Сидоров'3 А, помню, в расх... );j
* ...Ордера уже подписаны Дзержинским. Заранее. И &
приложена. Золотое сердце доверяет своим - сотруд всецело.
Остается только вписать фамилии и... И во, пачкой таких ордеров
тяжело, но уверенно поднимается кар^, $ пьяного чекиста.
"""•
— . Петров? Какой такой Петров? Ну, все равно...
И Мандельштам, который перед машинкой дантиста дроР*1' как перед гильотиной,
вдруг вскакивает, подбегает к Блюмкину, выхватывает ордера, рвет их на куски.

Потом, пока еще ни Блюмкин, никто не успел опомлиться,— опрометью выбегает из
комнаты, катится по лестнице и дальше, дальше, без шапки, без пальто, по ночным
московским улицам, по снегу, по рельсам, с одной лишь мыслью: погиб, погиб,
погиб... Всю ночь он пробродил по Москве, в страшном возбуждении. Может,
благодаря этому возбуждению он, хватавший ангину от простого сквозняка, тут,
пробыв на морозе без пальто всю ночь, даже не простудился.— О чем же ты думал?
— спросил я его--Ни о чем. Читал какие-то стихи, свои, чужие Курил. Когда
начался рассвет и Кремль порозовел, сел на скамейку у Москва-реки и заплакал ..
Сел на скамейку, заплакал. Потом встал и пошел в этот самый зарозовевший Кремль,
к Каменевой.
Каменева, конечно, еще спала, он ждал. В десять часов Каменева проснулась. Ей
доложили о Мандельштаме. Она вышла, всплеснула руками и сказала:
— Пойдите в ванную, причешитесь, почиститесь' Я вам дам
не в реквизированном особняке, а в одном ш поэтических кафе, никакого ордера,
подписанною Ф Дзержинским, у Ьлюмкина не было и не могло быть, к Дзержинскому
Мандельштама привела не О. Д. Каменева, а Л М Рейснер Впоследствии, в 1926 году,
Блюмкин и Мандепьштам примирились — См Н Я Мандельштам, Воспоминания, Нью-Йорк,
1970, с. 108 -115 Вскоре после стычки с Блюмкииым Мандельштам уехал в Петроград
пальто Льва Борисовича. Нельзя же в таком виде везти вас к товарищу
Дзержинскому.
И Мандельштам чистился в каменевской ванной, лил себе на голову каменевский
одеколон, перевязывал галстук, ваксил башмаки. Потом пил с Каменевой чай. Пили
молча.
Она молчала, и он молчал.
И о чем говорить, мой друг5. зь
отом поехали.
(ержинский принял сейчас же, выслушал внимательно 1еву. Выслушал,
потеребил бородку. :тал. Протянул Мандельштаму руку.
- Благодарю вас, товарищ. Вы поступили так, как должен
..поступить всякий честный гражданин на вашем месте.—
глефон: — Немедленно арестовать товарища Блюмкина
з час собрать коллегию ВЧК для рассмотрения его дела.—
зва, к дрожащему дрожью счастья и ужаса Мандель,
Сегодня же Блюмкин будет расстрелян. Т|Тттоварищ...— начал Мандельштам, но
язык не слушался, енева уже тянула его за рукав из кабинета Так он и не
"•"•"••юрил того, что хотел выговорить: просьбу арестовать Блюм•л,
сослать его куда-нибудь (о, еще бы, какая же, если .
.1мкин останется в Москве, будет жизнь для Мандельштама!). . ли... если можно,
не расстреливать.
Но Каменева увела его из кабинета, довела до дому, сунула в руку денег и велела
сидеть дня два, никуда не показываясь,— пока вся эта история не уляжется ..
Выполнить этот совет Мандельштаму не пришлось. В двенадцать дня Блюмкина
арестовали. В два — над ним свершился строжайший революционный суд, а в пять
какой-то доброжелатель позвонил Мандельштаму по телефону и сообщил: Блюмкин на
свободе и ищет вас по всему городу.
Мандельштам вздохнул свободно только через несколько дней, когда оказался в
Грузии37. Как он добрался туда — одному Богу известно. Но добрался-таки,
вздохнул свободно. Свобода, впрочем, была довольно относительная: его посадили в
тюрьму, приняв за большевистского шпиона.
Через несколько месяцев Блюмкин провинился посерьезнее, чем подписыванием в
пьяном виде ордеров на расстрел: он убил графа Мирбаха. Мандельштам из
осторожности выждал события: мало ли, как еще обернется. Но все шло отлично —
левые эсеры рассажены по тюрьмам. Блюмкин, заочно приговоренный к расстрелу,
исчез. Мандельштам стал собираться в Москву. Денег у него не было, той энергии
ужаса, которая
л" Неточная цитата из стихотворения Вл. Ходасевича Сквозь ненастный
зимний денек. .
Мандельштам был в Грузии в 1920 и 1921 годах.
чудом перенесла его из Москвы в Грузию, тоже. Все ничего — устроилось. Помогли
друзья — грузинские поэты: выхлопотали для Мандельштама... высылку из Грузии в
административном
порядке.
Первый человек, который попался Мандельштаму, только что приехавшему и зашедшему
поглядеть, что и как в кафе поэтов, был... Блюмкин. Мандельштам упал в
обморок. Хозяева кафе — имажинисты — уговорили Блюмкина спрятать маузер.
Впрочем, гнев Блюмкина, по-видимому, за два года поостыл: Мандельштама,
бежавшего от него в Петербург чуть ли не в тот же вечер, он не преследовал...
(...)
[41*
Я близко знал Блока и Гумилева. Слышал от них их только что написанные стихи,
пил с ними чай, гулял по петербургским улицам, дышал одним с ними воздухом в
августе 1921 года — месяце их общей — такой разной и одинаково трагической
смерти... Как ни неполны мои заметки о них — людей, знавших обоих так близко,
как знал я, в России осталось, может быть, два-три человека, в эмиграции — нет
ни одного...

Блок и Гумилев. Антиподы — в стихах, во вкусах, мировоззрении, политических
взглядах, наружности — решительно во всем. Туманное сияние поэзии Блока — и
точность, ясность, выверенное совершенство Гумилева. Левый эсер
Блок39, прославивший в Двенадцати Октябрь: мы на горе всем буржуям —
мировой пожар раздуем, и белогвардеец, монархист Гумилев. Блок,
относившийся с отвращением к войне, и Гумилев, пошедший воевать
добровольцем. Блок, считавший мир страшным, жизнь бессмысленной, Бога жестоким
или несуществующим, и Гумилев, утверждавший — с предельной искренностью,— что
все в себе вмещает человек, который любит мир и верит в Бога. Блок,
мечтавший всю жизнь о революции как о прекрасной неизбежности,— Гумилев,
считавший ее синонимом зла и варварства. Блок, презиравший литературную
технику, мастерство, выучку, самое звание литератора, обмолвившийся о ком-то:
Был он только литератор модный, Только слов кощунственных творец...
и Гумилев, назвавший кружок своих учеников Цехом поэтов, чтобы
подчеркнуть важность, необходимость изучать поэзию
38 Эта глава воспоминаний была написана уже после войны (Возрождение, 1949, №
6) и представляет интерес не с точки зрения мемуарной (в этом смысле гораздо
информативнее и точнее более ранние очерки), а как представление о жизненном и
творческом пути А. Блока и Н. Гумилева, сложившееся у Г. Иванова к концу жизни.
С его оценками и анализами можно спорить, но в качестве одной из точек зрения
они имеют полное право на существование, тем более что опираются не только на
опубликованные тексты, но и на собственные впечатления автора от личности
поэтов. Следует отметить, что эти воспоминания — источник многих легенд о Блоке
и Гумилеве.
39 Сам А. Блок всегда отрицал свою принадлежность к партии левых эсеров.
1 CJ I\ L" I It.
с лицом скальда, прелестно вьющимися волосами, в поэтической бархатной куртке с
мягким расстегнутым воротником белой рубашки — Блок, и некрасивый, подтянутый,
разноглазый, коротко подстриженный, в чопорном сюртуке Гумилев...
Противоположные во всем — всю свою недолгую жизнь Блок и Гумилев то глухо, то
открыто враждовали. Последняя статья, написанная Блоком, О душе40, появившаяся
незадолго до его смерти,— резкий выпад против Гумилева, его поэтики и
мировоззрения. Ответ Гумилева на эту статью, по-гумилевски сдержанный и
корректный, но по существу не менее резкий, напечатан был уже после его
расстрела.
Осенью 1909 года Георгий Чулков привел меня к Блоку41. Мне только что
исполнилось пятнадцать лет. На мне был кадетский мундир. Тетрадку моих стихов
прочел Чулков и стал моим литературным покровителем.
Что же описывать чувства, с которыми я входил в квартиру Блока?.. Блок жил тогда
на Малой Монетной, в пятом этаже.
Большое, ничем не занавешенное окно с широким видом на крыши, деревья,
Каменноостровский. Блок всегда нанимал квартиры высоко, так, чтобы из окон
открывался простор. На Офицерской, 57, где он умер, было еще выше, вид на Новую
Голландию еще шире и воздушней... Мебель красного дерева — русский ампир,
темный ковер, два больших книжных шкапа по стенам, друг против друга. Один с
отдернутыми занавесками — набит книгами. Стекла другого плотно затянуты зеленым
шелком. Потом я узнал, что в этом шкапу, вместо книг, стоят бутылки вина — Нюи
елисеевского розлива № 22. Наверху полные, внизу опорожненные. Тут же пробочник,
несколько стаканов и полотенце. Работая, Блок время от времени подходит к этому
шкапу, наливает вина, залпом выпивает стакан и опять садится за письменный стол.
Через час снова подходит к шкапу. Без этого — не может работать.
Каждый раз Блок наливает вино в новый стакан. Сперва тщательно вытирает его
полотенцем, потом смотрит на свет — нет ли пылинки. Блок, самый серафический,
самый неземной из поэтов,— аккуратен и методичен до странности. Например, если
Блок заперся в кабинете, все в доме ходят на цыпочках, трубка с телефона (помню
до сих пор номер блоковского телефона — 612-00 '..) снята — все это совсем не
значит, что он пишет стихи или статью. Гораздо чаще он отвечает на письма. Блок
получает множество писем, часто от незнакомых, часто вздорные
4и Статьи с таким названием у А Блока нет Очевидно, речь идет о статье Без
божества, без вдохновенья, впервые напечатанной в 1925 году Никакого ответа Н
Гумилева на эту статью не существует.
41 Вероятнее всего, знакомство Г. Иванова с А. Блоком произошло весной 1911
года.— См.: Литературное наследство, т. 92, кн. 3, с 386
или сумасшедшие. DLC рсшпи — от кого ь; ;:н было пись*" — Блок на него
непременно ответит. Все письма перенумерованы и ждут своей очереди. Но этого
мало. Каждое письмо отмечается Блоком в особой книжке,42. Толстая, с золотым
обрезом, переплетенная в оливковую кожу, она лежит на видном месте на его
аккуратнейшем — ни пылинки — письменном столе. Листы книжки разграфлены: №
письма. От кого. Когда получено. Краткое содержание ответа и дата...

Почерк у Блока ровный, красивый, четкий. Пишет он не торопясь, уверенно, твердо.
Отличное перо (у Блока все письменные принадлежности отборные) плавно движется
по плотной бумаге. В до блеска протертых окнах — широкий вид. В квартире тишина.
В шкапу, за зелеными занавесками, ряд бутылок, пробочник, стаканы...
— Откуда в тебе это, Саша? — спросил однажды Чулков, никак не могший привыкнуть
к блоковской методичности.— Немецкая кровь, что ли? — И передавал удивительный
ответ Блока.— Немецкая кровь? Не думаю. Скорее — самозащита от хаоса.
Чулков, близкий к Блоку человек, вошел в кабинет, потряхивая своей лохматой
гривой, улыбаясь бритым актерским лицом, тыча пальцем в мой кадетский мундир.—
Вот привел к тебе военного человека, ты хоть не любишь армию, а его не обижай...
Я, вслед за Чулковым, робко ступал не совсем слушавшимися от робости
ногами.
Больше всего меня поразило то, как Блок заговорил со мной. Как с давно знакомым,
как со взрослым, и точно продолжая прерванный разговор. Заговорил так, что мое
волнение не то что прошло — я просто о нем забыл. Я вспомнил о нем с новой силой
уже потом, спустя часа два, спускаясь вниз по лестнице с подаренным мне Блоком
экземпляром первого издания Стихов о Прекрасной Даме с надписью: На память о
разговоре.
Потом у меня собралось несколько таких книг, все с одинаковой надписью, только с
разными датами. О чем были эти разговоры? Была у меня и пачка писем Блока — из
его Шахматова в наше виленское имение, где я проводил каникулы. Письма были
длинные. О чем Блок мне писал? О том же, что в личных встречах, о том же, что в
своих стихах. О смысле жизни, о тайне любви, о звездах, несущихся в бесконечном
пространстве... Всегда туманно, всегда обворожительно... Почерк красивый,
четкий. Буквы оторваны одна от другой. Хрустящая бумага из английского волокна.
Конверты на карминной подкладке. Туманные слова, складывающиеся в зыбкомерцающие
фразы...
Зачем Блок писал длинные'письма или вел долгие разговоры
42 Это утверждение Г. Иванова неверно.— См.: В. Орлов. Переписка Александра
Блока.— В книге: Александр Блок, Переписка. Аннотированный каталог, вып. 1,
М., 1975, с. 3—19.
со мной, желторотым подростком, с вечными вопросами о технике поэзии на языке?
Время от времени какой-нибудь такой вопрос с моего языка срывался.
— Александр Александрович, нужна ли кода к сонету? — спросил я как-то. К моему
изумлению, Блок, знаменитый мэтр, вообще не знал, что такое кода...
В дневнике Блока 1909 г. есть запись: говорил с Георгием Ивановым о Платоне. Он
ушел от меня другим человеком. В этой записи, быть может, объяснение и писем, и
разговоров. Должно быть, Блок не замечал моего возраста и не слушал моих наивных
реплик. Должно быть, он говорил не столько со мной, сколько с самим собой.
Случай — я был перед ним, в его орбите,— и он посылал мне свои туманные лучи,
почти не видя меня.
В эту блоковскую орбиту попадали немногие — но те, что попадали, все казались
попавшими в нее случайно. Настоящих друзей, сколько-нибудь ему равных, у Блока
не было. Связи его молодости либо оборвались, либо переродились, как в
отношениях Блока с Андреем Белым,—в мучительно сложную, неразрешимую путаницу.
Обычной литературной среды Блок чуждался. А близкие к нему люди, приходившие к
нему запросто, спутники его долгих утренних прогулок и частых ночных кутежей —
были все какие-то чудаки.
Нормальным человеком и к тому же, все-таки,— хотя и второстепенным,— писателем
был среди них один Чулков.— Но что связывало Блока с этим милым, поверхностно
талантливым изобретателем мистического анархизма, в который никто, в том числе
и сам Чулков, всерьез не верил?
Непонятна его дружба с Пястом, еще непонятней — с Евгением Ивановым и В.
Зоргенфреем, которым, кстати, посвящены два шедевра блоковской поэзии: одному —
У насыпи во рву некошенном43, другому — потрясающие Шаги Командора.
Пяст, поэт-дилетант, лингвист-любитель, странная фигура в вечных клетчатых
штанах, носивший канотье чуть ли не в декабре, постоянно одержимый какой-нибудь
идеей: то устройства колонии лингвистов на острове Эзеле, то подсчетом
ударений в цоканье соловья — и реформы стихосложения на основании этого
подсчета, и с упорством маниака говоривший только о своей, очередной, идее,
пока он был ею одержим... Евгений Иванов — рыжий Женя — рыжий от бороды до
зрачков, готовивший сам себе обед на спиртовке из страха, что кухарка обозлится
вдруг на что-нибудь и возьмет да подсыпет мышьяку. Рыжий Женя, в
противоположность болтливому Пясту, молчал часами, потом произносил ни с того'
ни с сего какое-нибудь многозначительное слово: Бог, или смерть, или
судьба,
41 Правильно: Под насыпью.... Стихотворение посвящено А. Блоком не
Е. П. Иванову, а его сестре, М. П. Ивановой.

и снова замолкал.— Почему Бот? Что смерть? Но рыжий Женя смотрит странно,
странными рыжими глазами, скалит белые, мелкие зубы, точно хочет укусить, и не
отвечает. Зоргенфрей — среднее между Пястом и Ивановым — говорит вполне
вразумительно и логично. Только заводит разговор большею частью на тему о
ритуальных убийствах — это его конек. Он большой знаток вопроса — изучил
Каббалу, в переписке с знаменитым ксендзом Пранайгисом. Точно в насмешку,
природа дала ему характерную еврейскую внешность, хотя по отцу он прибалтийский
немец, а но матери грузин...
Почему эти люди близки Блоку? Чем близки?44 Вернее всего — он их не замечает.
Они попали в его орбиту — общаясь с ними, он видит только себя, свое одиночество
в Страшном мире 4э. И их лица, их голоса, даже их странности, к которым он
привык,— то же, что аккуратно протираемый полотенцем стакан, разграфленная
получено — отвечено книжка с золотым обрезом, методический порядок на
письменном столе. Все та же самозащита от хаоса...
Эти четверо — Зоргенфрей, Иванов, Пяст и Чулков — неизменные собутыльники Блока,
когда, время от времени, его тянет на кабацкий разгул. Именно — кабацкий.
Холеный, барственный, чистоплотный Блок любит только самые грязные, проплеванные
и прокуренные злачные места: Слон на Разъезжей, Яр на Большом проспекте.
После Слона или Яра — к цыганам... ...Чад, несвежие скатерти, бутылки,
закуски. Машина хрипло выводит — Пожалей ты меня, дорогая или На сопках
Маньчжурии. Кругом пьяницы. Навеселе и спутники Блока. Бог,— неожиданно
выпаливает Иванов и замолкает, скалясь и поводя рыжими зрачками. Зоргенфрей
тягуче толкует о Бейлисе. Пяст, засыпая, что-то бормочет о Лопе де Вега...
Блок такой же, как всегда, как на утренней прогулке, как в своем светлом
кабинете. Спокойный, красивый, задумчивый. Он тоже много выпил, но на нем это не
заметно.
Проститутка подходит к нему. О чем задумались, интересный мужчина? Угостите
портером. Она садится на колени к Блоку. Он не гонит ее. Он наливает ей вина,
гладит ее нежно, как ребенка, по голове, о чем-то ей говорит. О чем? Да о том
же, что всегда. О страшном мире, о бессмысленности жизни. О том, что любви нет.
О том, что на всем, даже на этих окурках, затоптанных на кабацком полу, как луч,
отражена любовь...
— Саша, ты великий поэт! — кричит пришедший в пьяный экстаз Чулков и,
расплескивая стакан, лезет целоваться. Блок смотрит на него ясно, трезво,
задумчиво, как всегда. И таким же, как всегда, трезвым, глуховатым голосом,
медленно, точно обдумывая ответ, отвечает:
44 А. Блок записывал: Мои действительные друзья: Женя
(Иванов), А. В. Гиппиус, Пяст (Пестовский), Зоргенфрей.— См.1 А.
Блок, Записные книжки, М , 1965, с. 309.
45 Заглавие цикла стихов А. Блока.
— Нет. Я не великий поэт. Великие поэты сгорают в своих стихах и гибнут. А я пью
вино и печатаю стихи в Ниве. По полтиннику за строчку. Я делаю то же самое,
что делает Гумилев, только без его сознания правоты своего дела.
С тем, что Блок одно из поразительнейших явлений русской поэзии за все время ее
существования,— уж никто не спорит, а те, кто спорят, не в счет. Для них, по
выражению Зинаиды Гиппиус, дверь поэзии закрыта навсегда. Но вокруг создателя
этой поэзии, ее первоисточника,— Блока-человека — еще долго будут идти
противоречивые толки. Если они теперь утихли, это только потому, что спорить
некому... Там — Блок забыт, по циркуляру Политбюро4Ь, как несозвучный эпохе,
здесь — в силу все возрастающей усталости и равнодушия ко всему, кроме грустно
доживаемой жизни... Но когда-нибудь споры о личности Блока вспыхнут с новой
силой. Это неизбежно, если Россия останется Россией и русские люди русскими
людьми. Русский читатель никогда не был и, даст Бог, никогда не будет холодным
эстетом, равнодушным ценителем прекрасного, которому мало дела до личности
поэта. Любя стихи, мы тем самым любим их создателя — стремимся понять,
разгадать, если надо,— оправдать его.
Блок как раз как будто нуждается в оправдании. Двенадцать — одна из вершин
поэзии Блока, и именно потому, что она одна из вершин, на имя Блока и на все
написанное им ложится от нее зловещий отблеск кощунства в отношении и России, и
Христа. Стихи подлинных поэтов вообще, а шедевры их поэзии в особенности,
неотделимы от личности поэта. И раз Блок написал Двенадцать,— значит...
Дальше я расскажу, как умирал Блок. Одного его предсмертного бреда достаточно,
по-моему, чтобы это значит потеряло значение. Но прежде чем показать, как он
сам, умирая, относился к своей прекрасной и отвратительной поэме, я хочу
попытаться объяснить, почему Блок не ответствен за создание * Двенадцати, не
запятнан, невинен.

Первое — чистые люди не способны на грязный поступок.
Второе— люди самые чистые могут совершать ошибки, иногда
, страшные, непоправимые. Блок был человек исключительной
душевной чистоты. Он и низость — исключающие друг друга
понятия. Говоря его же стихами, он
.. был весь дитя добра и света, был весь свободы торжество4'.
' И он же написал Двенадцать, где во главе красногвар|
дейцев, идущих приканчивать штыками Россию, поставил —
40 Хотя в 1940-е годы А. Блок и не пользовался официальным признанием, но
никаких циркуляров Политбюро по этому поводу не было.
*' Неточная цитата из стихотворения А. Блока Да, я хочу безумно жить...
в снежном венчике из роз48 Христа!.. Как же совместить с этим свет, свободу,
добро? Если Блок, действительно, дитя добра и света, как он мог благословить
преступление и грязь?
Объяснение в том, что Блок только казался литератором, взрослым человеком,
владельцем Шахматова, квартиронанимателем, членом каких-то союзов... Все это
было призрачное. В нереальной реальности, в которой он жил и писал стихи. Блок
был заблудившимся в Страшном мире ребенком, боявшимся жизни и не понимавшим
ее...
Одаренный волшебным даром, добрый, великодушный, предельно честный с жизнью, с
людьми и с самим собой, Блок родился с ободранной кожей, с болезненной
чувствительностью к несправедливости, страданию, злу. В противовес страшному
миру с его мирской чепухой, он с юности создал мечту о революции-избавлении и
поверил в нее как в реальность.
Февральская революция, после головокружения первых дней, разочаровала Блока.
Предпарламент, министры, выборы в Учредительное собрание — казались ему
профанацией, лозунг Война до победного конца — приводил в негодование.
И в картавых, домогательских выкриках человеконенавистника Ленина Блоку
почудилась любовь к людям и христианская
правда...
Предельная искренность и душевная честность Блока — вне сомнений. А если это
так, то кощунственная, прославляющая октябрьский переворот поэма Двенадцать не
только была создана им во имя добра и света, но она и есть, по существу,
проявление света и добра, обернувшееся страшной ошибкой.
Я не прощу. Душа твоя невинна. Я не прощу ей никогда,—
[3. Гиппиус, А. Блок]
писала, прочтя Двенадцать, Зинаида Гиппиус. Эти ее строчки подтверждают мои
слова. Их противоречивость только кажущаяся. По существу, они — как все у
Гиппиус — очень точны и ясны. Гиппиус близко знала Блока и очень любила его. То,
что в своей непримиримости она так резко отказывается Блока простить, только
усиливает силу ее признания-утверждения: Душа твоя невинна.
За создание Двенадцати Блок расплатился жизнью. Это не красивая фраза, а
правда. Блок понял ошибку Двенадцати и ужаснулся ее непоправимости. Как
внезапно очнувшийся лунатик, он упал с высоты и разбился. В точном смысле слова
он умер от Двенадцати, как другие умирают от воспаления легких или разрыва
сердца.
Вот краткий перечень фактов. Врачи, лечившие Блока, так и не могли определить,
чем он, собственно, был болен49. Сначала
48 У А. Блока: В белом венчике из роз.
49 Это утверждение неверно. О болезни А. Блока см. работу: М. М. Щ е р б а,
Л. А. Батурина, История болезни. Блока.— Литературное наследство,
т. 92, кн. 4, М., 1987, с. 732—733.
они старались подкрепить его' быстро падавшие без явной причины силы, потом,
когда он стал, неизвестно от чего, невыносимо страдать, ему стали впрыскивать
морфий... Но все-таки от чего он умер? Поэт умирает-, потому что дышать ему
больше нечем. Эти слова, сказанные Блоком на пушкинском вечере, незадолго до
смерти, быть может, единственно правильный диагноз его болезни. За несколько
дней до смерти Блока в Петербурге распространился слух: Блок сошел с ума. Этот
слух определенно шел из большевизанствовавших литературных кругов. Впоследствии
в советских журналах говорилось в разных вариантах о предсмертном
помешательстве Блока. Но никто не упомянул одну многозначительную подробность:
умирающего Блока навестил просвещенный сановник, кажется, теперь благополучно
расстрелянный, начальник Петрогослитиздата Ионов 50. Блок был уже без сознания.
Он непрерывно бредил. Бредил об одном и том же: все ли экземпляры Двенадцати
уничтожены? 5| Не остался ли где-нибудь хоть один? — Люба, хорошенько поищи, и
сожги, все сожги, Любовь Дмитриевна, жена Блока, терпеливо повторяла, что все
уничтожены, ни одного не осталось. Блок ненадолго успокаивался, потом опять
начинал: заставлял жену клясться, что она его не обманывает, вспомнив об
экземпляре, посланном Брюсову, требовал везти себя в Москву.— Я заставлю его
отдать, я убью его... И начальник Петрогослитиздата Ионов слушал этот бред
умирающего...

Брюсов, бывший безумец, маг, теург, во время войны сильно начавший
склоняться к союзу русского народа, теперь занимал ряд правительственных
постов — комиссарствовал, заседал, реквизировал частные библиотеки в пользу
пролетариата. Писал, как всегда, множество стихов, тоже, разумеется,
прославлявших пролетариат и его вождей. Возможно, что по привычке теургов
заглядывать в будущее — славя живогр Ленина, сочинял, уже про запас, оду на его
смерть:
Вот лежит он, Ленин, Ленин, Вот лежит он скорбен, тленен... 52
Пильняк рассказывал как курьез, что на второй или третий день после посещения
Блока Ионовым Брюсов в московском
50 И. И. Ионов (Бернштейн, 1887—1942) —поэт, заведовал петроградским
Госиздатом, умер в заключении. Его посещение А. Блока невероятно,
т. к. они были в плохих отношениях, а во время предсмертной болезни Блока к
нему, кроме родных, приходил лишь С. М. Алянский.
51 Известия такого рода нередко появлялись в эмигрантской печати. Однако вряд
ли они соответствуют действительности. По воспоминаниям К. А. Федина, после
пушкинского вечера в феврале 1921 года Блок сказал: Я сейчас думаю так же, как
думал, когда писал Двенадцать (Александр Блок в воспоминаниях
современников, т. 2, М., 1980, с. 417) В марте 1921 года, во время
Кронштадтского восстания, Блок подарил экземпляр Двенадцати поэту Владимиру
Познеру (В. Познер, Наши страстные печали над таинственной Невой.
(Предисл. А Н. Парниса).— Литературное обозрение, 1987, № 12, с. 92).
52 Неточная цитата из Реквиема В. Брюсова.
Кафе поэтов подробно, с научными терминами, объяснял характер помешательства
Блока и его причины. Партийная директива была уже принята бывшим безумцем к
исполнению.
В дни, когда Блок умирал, Гумилев из тюрьмы писал жене: Не беспокойся обо мне.
Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы. Гумилев незадолго до ареста
вернулся в Петербург из поездки в Крым. В Крым он ездил в поезде Немитца,
царского адмирала, ставшего адмиралом красным 5li. He знаю, кто именно, сам ли
Немитц или кто-то из его ближайшего окружения состоял в том же, что и Гумилев,
таганцевском заговоре54 и, объезжая в специальном поезде, под охраной красы и
гордости революции — матросов-коммунистов, Гумилев и его товарищ по заговору
заводили в крымских портах среди уцелевших офицеров и интеллигенции
связи, раздавали, кому надо, привезенное в адмиральском поезде из
Петербурга оружие и антисоветские листовки. О том, что в окружении Немитца был
и агент чека, провокатор, следивший за ним, Гумилев не подозревал55. Гумилев
вообще был очень доверчив, а к людям молодым, да еще военным — особенно.
Провокатор был точно по заказу сделан, чтобы расположить к себе Гумилева.
Он был высок, тонок, с веселым взглядом и открытым юношеским лицом. Носил имя
известной морской семьи и сам был моряком — был произведен в мичманы незадолго
до революции. Вдобавок к этим располагающим свойствам этот приятный во всех
отношениях молодой человек писал стихи, очень недурно подражая Гумилеву...
Вернулся Гумилев в Петербург загоревший, отдохнувший, полный планов и надежд. Он
был доволен и поездкой, и новыми стихами, и работой с учениками-студистами.
Ощущение полноты жизни, расцвета, зрелости, удачи, которое испытывал в последние
дни своей жизни Гумилев, сказалось, между прочим, в заглавии, которое он тогда
придумал для своей будущей книги: Посере53
А. В. Немитц (1879—1967) —в 1920—1921 годах был командующим морскими
силами России.
54 Причастность Н. Гумилева к заговору остается проблематичной. По
свидетельству Г. А. Терехова, бывшего старшим помощником Генерального прокурора
СССР и имевшего возможность ознакомиться с делом Гумилева, в этом деле
содержались лишь материалы, свидетельствующие, что Гумилеву предлагали вступить
в контрреволюционную организацию, он категорически отказался от этого, но не
донес о готовящемся заговоре (Г. А. Терехов, Возвращаясь к
делу Н. С. Гумилева.— Новый мир, 1987, № 12, с. 257—258).
Это свидетельство, не имея юридической силы, пока остается
единственным сколько-нибудь достоверным источником. См. также: Д.
Фельдман, Дело Гумилева.— Новый мир, 1989, № 4.
05 Г. Иванов имеет в виду В. А. Павлова, автора сборника стихов Снежный путь,
М., 1921. О роли провокации в деле Гумилева говорит также Вл. Ходасевич (В. Ф.
Ходасевич, Некрополь, Брюссель, 1965, с. 136—137). Однако никаких достоверных
доказательств его провокаторской деятельности не существует, о чем пишут И. В.
Одоевцева (И. Одоевцева, На берегах Невы, Вашингтон, 1967, с. 55) и Н. Я.

Мандельштам (Н. Я. Мандельштам. Вторая книга, Париж, [1972], с. 115—116).
дине странствия земного. Странствовать на земле, вернее, ждать расстрела в
камере на Шпалерной56, ему оставался неполный месяц...
Гумилев в день ареста вернулся домой около двух часов ночи57. Он провел этот
последний вечер в кружке преданно влюбленной в него молодежи. После лекции
Гумилева — было, как всегда, чтение новых стихов и разбор их по всем правилам
акмеизма — обязательно с придаточным предложением — т. е. с мотивировкой
мнения: Нравится или не нравится, потому что..., Плохо, оттого что... Во
время лекции и обсуждения стихов царила строгая дисциплина, но когда занятия
кончались, Гумилев переставал быть мэтром, становился добрым товарищем. Потом
студисты рассказывали, что в этот вечер он был очень оживлен и хорошо настроен —
потому так долго, позже обычного, и засиделся. Несколько барышень и молодых
людей пошли Гумилева провожать. У подъезда Дома искусств на Мойке, где жил
Гумилев, ждал автомобиль. Никто не обратил на это внимания — был нэп,
автомобили перестали быть, как в недавние времена военного коммунизма,
одновременно и диковиной и страшилищем. У -подъезда долго прощались, шутили,
.уславливались на завтра. Люди, приехавшие в стоявшем у подъезда автомобиле с
ордером чека на обыск и арест, ждали Гумилева в его квартире.
Двадцать седьмого августа 1921 года, тридцати пяти лет от роду, в расцвете жизни
и таланта, Гумилев был расстрелян. Ужасная, бессмысленная гибель? Нет — ужасная,
но имеющая глубокий смысл. Лучшей смерти сам Гумилев не мог себе пожелать.
Больше того, именно такую смерть, с предчувствием, близким к ясновидению, он
себе предсказал:
умру я не на постели, При нотариусе и враче.
Сергей Бобров, автор Лиры лир, редактор Центрофуги, сноб, футурист и
кокаинист, близкий к ВЧК и вряд ли не чекист сам5И, встретив после расстрела
Гумилева М. Л. Лозинского, дергаясь своей скверной мордочкой эстета-преступника,
сказал между прочим, небрежно, точно о забавном пустяке:
56 По высказываниям А. Ахматовой, Н. Гумилев был расстрелян не в камере на
Шпалерной. Она рассказывала Лидии Чуковской: Я про Колю знаю... их расстреляли
близ Бернгардовки, по Ирининской дороге... я узнала через девять лет и туда
поехала. Поляна; кривая маленькая сосна; рядом другая, мощная, но с
вывороченными корнями. Это и была стенка. Земля запала, понизилась, потому что
там не насыпали могил. Ямы. Две братские ямы на шестьдесят человек...
Приговоренных везли на ветхом грузовике, везли долго, грузовик останавливался
.. (Л. К. Чуковская, Записки об Анне Ахматовой, т. 2, с. 432).
57 История, рассказанная Г. Ивановым, противоречит мемуарам Вл. Ходасевича,
который рассказывает, что 3 августа 1921 года он провел с Гумилевым вечер
с 10 часов и до 2 часов ночи, а утром узнал, что Гумилев арестован.— См.: В. Ф.
Ходасевич, Некрополь, с. 137—139. Спор с Ходасевичем, см.: И. Одоевцева, На
берегах Невы, с. 440—441.
58 Это предположение вряд ли основательно. С. II. Бобров (1889—1971) -поэт и
литературовед, лидер умеренно-футуристической группы Центрифуга.
— Да... Этот ваш Гумилев... Нам, большевикам, это смешно. Но, знаете, шикарно
умер. Я слышал из первых рук. Улыбался, докурил папиросу... Фанфаронство,
конечно. Но даже на ребят из особого отдела произвел впечатление. Пустое
молодечество, но все-таки крепкий тип. Мало кто так умирает. Что ж — свалял
дурака. Не лез бы в контру, шел бы к нам, сделал бы большую карьеру. Нам такие
люди нужны...
Эту жуткую болтовню дополняет рассказ о том, как себя держал Гумилев на
допросах, слышанный лично мной уже не от получекиста, как Бобров, а от чекиста
подлинного, следователя петербургской чека, правда, по отделу спекуляции —
Дзержиба-шева. Странно, но и тон рассказа, и личность рассказчика выгодно
отличались от тона и личности Боброва. Дзержибашев говорил о Гумилеве с
неподдельной печалью, его расстрел он назвал кровавым недоразумением. Этого
Дзержибашева знали многие в литературных кругах тогдашнего Петербурга. И многие,
в том числе Гумилев,— как это ни дико — относились к нему... с симпатией.
Впрочем, Дзержибашев был человек загадочный. Возможно, что должность следователя
была маской. Тогда объясняется и необъяснимая симпатия, которую он внушал, и его
неожиданный индивидуальный расстрел в 1924 году.
Допросы Гумилева больше походили на диспуты, где обсуждались самые разнообразные
вопросы — от Принца Макиавелли до красоты православия. Следователь Якобсон,
ведший таганцевское дело, был, по словам Дзержибашева, настоящим инквизитором,
соединявшим ум и блестящее образование с убежденностью маниака. Более опасного
следователя нельзя было бы выбрать, чтобы подвести под расстрел Гумилева. Если
бы следователь испытывал его мужество или честь, он бы, конечно, ничего от
Гумилева не добился. Но Якобсон Гумилева чаровал и льстил ему. Называл его
лучшим русским поэтом, читал наизусть гумилевские стихи, изощренно спорил с
Гумилевым и потом уступал в споре, сдаваясь или притворяясь, что сдался перед
умственным превосходством противника...

Я уже говорил о большой доверчивости Гумилева. Если прибавить к этому его
пристрастие ко всякому проявлению ума, эрудиции, умственной изобретательности —
наконец, не чуждую Гумилеву слабость к лести,— легко себе представить, как,
незаметно для себя, Гумилев попал в расставленную ему Якобсоном ловушку. Как
незаметно в отвлеченном споре о принципах монархии он признал себя убежденным
монархистом. Как просто было Якобсону после диспута о революции вообще
установить и запротоколить признание Гумилева, что он непримиримый враг
Октябрьской революции. Вернее всего, сдержанность Гумилева не изменила бы его
судьбы. Таганцевский процесс был для петербургской чека предлогом
продемонстрировать перед чека всероссийской свою самостоятельность и
незаменимость. Как раз тогда шел вопрос о централизации власти и права казней в
руках коллегии ВЧК в Москве. Именно поэтому так старался
и спешил Якобсон Но кто знает!.. Притворись Гумилев человеком искусства,
равнодушным к политике, замешанным в заговор случайно, может быть, престиж его
имени — в те дни для большевиков еще не совсем пустой звук — перевесил бы
обвинение? Может быть, в этом случае и доводы Горького, специально из-за
Гумилева ездившего в Москву, убедили бы Ленина...
...Семилетний Гумилев упал в обморок от того, что другой мальчик перегнал его,
состязаясь в беге. Одиннадцати лет он покушался на самоубийство: неловко сел на
лошадь — домашние и гости видели это и смеялись. Год спустя он влюбляется в
незнакомую девочку-гимназистку. Он следит за ней, бродит за ней по улицам,
наконец однажды подходит и, задыхаясь, признается: Я вас люблю. Девочка
ответила дурак и убежала. Гумилев был потрясен. Ему казалось, что он ослеп и
оглох. Он не спал ночами, обдумывал способы мести: сжечь дом, где она живет?
похитить ее? вызвать на дуэль ее брата? Обида, нанесенная двенадцатилетнему
Гумилеву, была так глубока, что в тридцать лет он вспоминал о ней смеясь, но с
оттенком горечи...
Гумилев подростком, ложась спать, думал об одном: как бы прославиться. Мечтая о
славе, он вставал утром, пил чай, шел в Царскосельскую гимназию. Часами блуждая
по парку, он воображал тысячи способов осуществить свою мечту. Стать
полководцем? Ученым? Изобрести перпетуум-мобиле? Безразлично что — только бы
люди повторяли имя Гумилева, писали о нем книги, удивлялись и завидовали ему
Понемногу эти детские мечты сложились в стройное мировоззрение, которому Гумилев
был верен всю жизнь. Гумилев твердо считал, что право называться поэтом
принадлежит тому, кто не только в стихах, но и в жизни всегда стремится быть
лучшим, первым, идущим впереди остальных. Быть поэтом, по его понятиям, достоин
только тот, кто, яснее других сознавая человеческие слабости, эгоизм,
ничтожество, страх смерти, на личном примере, в главном и в мелочах, силой воли
преодолевает ветхого Адама. И. от природы робкий, застенчивый, болезненный
человек, Гумилев приказал себе стать охотником на львов, уланом, добровольно
пошедшим воевать и заработавшим два Георгия, заговорщиком. То же, что с
собственной жизнью, он проделал и над поэзией. Мечтательный, грустный лирик, он
стремился вернуть поэзии ее прежнее значение, рискнул сорвать свой чистый,
подлинный, но негромкий голос, выбирал сложные формы, грозовые слова, брался
за трудные эпические темы. Девиз Гумилева в жизни и в поэзии был: всегда линия
наибольшего сопротивления Это мировоззрение делало его в современном ему
литературном кругу одиноким, хотя и окруженным поклонниками и подражателями,
признанным мэтром и все-таки непонятым поэтом. Незадолго до смерти — так, за
полгода — Гумилев мне сказал: Знаешь, я сегодня смотрел, как кладут печку, и
завидовал — угадай, кому? — кирпичикам. Так плотно
их кладут, так тесно, и еще замазывают каждую щелку. Кирпич к кирпичу, друг к
другу, все вместе, один за всех, все за одного. Самое тяжелое в жизни —
одиночество. А я так одинок...
Всю свою короткую жизнь Гумилев, признанный, становившийся знаменитым, был
окружен непониманием и враждой. Очень остро сам сознавая это, он иронизировал
над окружающими и над собой.
Я вежлив с жизнью современною, Но между нами есть преграда — Все, что смешит ее,
надменную, Моя единая отрада.
Победа, слава, подвиг — бледные Слова, затерянные ныне, Гремят в душе, как громы
медные, Как голос Господа в пустыне.
О нет, я не актер трагический, Я ироничнее и суше Я злюсь, как идол
металлический Среди фарфоровых игрушек.
Он помнит головы курчавые, Склоченные к его подножью, Жрецов молитвы величавые,
Леса, охваченные дрожью,
И видит, горестно смеющийся, Всегда недвижные качели, Где даме с грудью
выдающейся • Пастух играет на свирели.
Наперекор этой чуждой ему современности, не желавшей знать ни подвигов, ни
славы, ни побед, Гумилев и в стихах, и в жизни старался делать все, чтобы
напомнить людям о божественности дела поэта, о том, что
в Евангелии от Иоанна Сказано, что слово — это Бог59.

Всеми ему доступными средствами, всю жизнь, от названия своей юношеской книги
Путь конквистадора до спокойно докуренной перед расстрелом папиросы,— Гумилев
доказывал это и утверждал. И когда говорят, что он умер за Россию, необходимо
добавить — и за поэзию.
Блок и Гумилев ушли из жизни, разделенные взаимным непониманием. Блок считал
поэзию Гумилева искусственной, теорию акмеизма ложной, дорогую Гумилеву работу с
молодыми
поэтами в литературных студиях вредной. Гумилев как поэт и человек вызывал в
Блоке отталкивание, глухое раздражение. Гумилев особенно осуждал Блока за
Двенадцать60. Помню фразу, сказанную Гумилевым незадолго до их общей смерти,
когда он убежденно говорил: Он (т.е. Блок), написав Двенадцать, вторично
распял Христа и еще раз расстрелял Государя.
Я возразил, что, независимо от содержания, Двенадцать как стихи близки к
гениальности.— Тем хуже, если гениальна. Тем хуже и для поэзии, и для него
самого. Диавол, заметь, тоже гениален — тем хуже и для диавола, и для нас...
Теперь, когда со дня их смерти прошло столько лет, когда больше нет Александра
Александровича и Николая Степановича, левого эсера и белогвардейца,
ненавистника войны, орденов, погон и гусара смерти, гордившегося нашим
славным полком и собиравшегося писать его историю, когда остались только Блок
и Гумилев,-- как грустное утешение нам, пережившим их,— ясно то, чего они сами
не понимали.
Что их вражда была недоразумением, что и как поэты и как русские люди они не
только не исключали, а скорее дополняли друг друга. Что разъединяло их временное
и второстепенное, а в основном, одинаково дорогом для обоих, они, не сознавая
этого, братски сходились.
Оба жили и дышали поэзией — вне поэзии для обоих не было жизни. Оба беззаветно,
мучительно любили Россию. Оба ненавидели фальшь, ложь, притворство,
недобросовестность — в творчестве и в жизни были предельно честны. Наконец, оба
были готовы во имя этой метафизической чести — высшей ответственности поэта
перед Богом и перед собой — идти на все, вплоть до гибели, и на страшном личном
примере эту готовность доказали.
[5]
27 декабря 1925 годаы Сергей Есенин покончил с собой в гостинице Англетер,
известном всем петербуржцам стареньком, скромно-барственном отеле на
Исаакиевской площади
Из окон этой гостиницы виден, направо за Исаакием, дворец из черного мрамора —
дом Зубовых. Налево, по другую сторон\
Из стихотворения Н. Гумилева Слово.
ьо Согласно другим воспоминаниям, П. Гумилев высоко ценил Двенадцать именно
как произведение искусства, не будучи согласным с идейным смыслом поэмы. Блок
считал поэзию Гумилева искусственной... — это не вполне верно, хотя
подтверждено и другими мемуаристами: К поэзии Гумилева относился он
отрицательно до конца. . (В. 3 о р г е н ф р е и, Александр Блок в
воспоминаниях современников, т. 2 с. 33). Об обратном свидетельствует инскрипг
Блока, сделанный в 1919 году: Дорогому Николаю Степановичу Гумилеву— автору
Костра, читанного не только днем, когда я не понимаю стихов, но и ночью,
когда понимаю.— Литературное наследство, т. 92, кн. 3, с. 57.
61 С.Есенин покончил с собой ранним утром 26 декабря.
Мойки, высится здание Государственного контроля В обоих этих домах, в
предреволюционные годы, бился пульс литературно-артистической жизни, в обоих —
частым гостем бывал Есенин... Не раз, вероятно, сквозь зеркальные окна кабинета
графа Валентина Зубоваь2 он смотрел на приютившийся на другой стороне площади
двухэтажный Англетер. Смотрел, читая стихи, кокетничая, как всегда, нарочито
мужицкой грубостью непонятных слов:
Пахнет рыжими драченами, У порога в дежке квас, Над печурками точеными Тараканы
лезут в паз
.Прелестно... Прелестно... Аплодисменты, любезные улыбки.— Сергей Александрович,
Сережа... Прочтите еще или, еще лучше, спойте. Вы так грациозно поете эти... как
их?., частушки
Шелест шелка, запах духов, смешанная русско-парижская болтовня... Рослые лакеи в
камзолах и белых чулках разносят чай, шерри-бренди, сладости. И среди всего
этого звонкий голос Есенина как предостережение из другого мира, как ледяной
ветерок в душистой оранжерее:
.Я одну мечту, скрывая, нежу. Что я сердцем чист,— Но и я кого-нибудь зарежу Под
осенний свист!
Налево от Исаакия. по той стороне Мойки, в бельэтаже здания Государственного
контроля гостиные менее пышные, мебель не такая редкостная, как у Зубовых. Но
общество почти то же. Это квартира известного сановника X.ьз.
Впрочем, сам X. на приемах этих никогда не показывается. Гости — приятели его
племянника М. А. Ковалева, поэта Рюрика Ивнева. Рюрик Ивнев — ближайший друг и
неразлучный спутник Есенина. Щуплая фигурка, бледное птичье личико, черепаховая
дамская лорнетка у бесцветных щурящихся глаз. Одет изысканно-неряшливо. На
дорогом костюме — пятно. Изящный галстук на боку. Каблуки лакированных туфель —
стоптаны. Рюрик Ивнев все время дергается, суетится, оборачивается. И почти к
каждому слову прибавляет — полувопросительно, полурастерянно — Что? Что? —
Сергей Есенин? Что? Что? Его стихи — волшебство. Что? Посмотрите на его волосы.

Они цвета спелой ржи — что?
Общество почти то же, как и в зубовском дворце, однако не совсем Здесь
вперемежку с лощеными костюмами мелькают подрясники, волосы в скобку и сапоги
бутылками.
"2 В П Зубов (1884—1969) —петербургский меценат, основатель Института
истории искусств в Петербурге-Петрограде
bj Имеется в виду П А Харитонов — государственный контролер, был
родственником поэта Р ю р и к а Ивнева (1891 —1981)
Есенин сидит на почетном месте. С ним нараспев беседует, вернее, поучает его
человек средних лет, одетый под ямщика. На его лице расплывается сахарная
улыбочка, но серые глаза умны и холодны. Это тоже мужицкий поэт — олонецкий
гусляр, как он сам себя рекомендует,— Николай Клюев.
— Скоро, скоро, Сереженька, забьют фонтаны огненные, застрекочут
птицы райские, вскроется купель слезная и правда Божья обнаружится,— воркует
Клюев. Есенин почтительно слушает, но в глубине его глаз прячется лукавый
огонек. Он очень любит Клюева и находится под его большим
влиянием. Но в фонтаны огненные, по-видимому, не особенно верит...
— Что? Что? — слышится рядом шепелявый голос Рюрика Ивнева.— Я? Я —
убежденный пацифист! Что? Даже, вернее сказать,— пораженец.
Единственный шанс России — открыть фронт и принять победителей с
колокольным звоном. Единственная возможность спастись.— Что?
Кстати, оба — Клюев и Ивнев — сыграют в жизни Есенина роковую роль. Через них он
заведет те знакомства, которые сблизят, его впоследствии с большевиками. Судьбы
этих двух, таких различных, людей тоже различны. Последнее, что дошло до меня в
конце 20-х, начале 30-х годов об Ивневе, был слух о назначении его... советским
полпредом не то в Персию, не то в Афганистан... Клюева, в эпоху раскулачивания,
сослали в Сибирь. Из Сибири он обратился к Сталину с патетическим прошением в
стихах, кончавшимся так: Дай жить или умереть позволь!Ь4 Отец народов
великодушно позволил Клюеву умереть...
Поздно вечером в день самоубийства Есенин неожиданно пришел именно к Клюеву65.
Отношения их уже давно испортились, и они почти не встречались... Вид Есенина
был страшен. Перепугавшийся Клюев, по-стариковски лепеча: Уходи, уходи,
Сереженька, я тебя боюсь... — поспешил выпроводить своего бывшего друга в
декабрьскую петербургскую ночь. От Клюева Есенин поехал прямо в отель
Англетер.
Есенин покончил с собой на рассвете. Сперва неудачно, пытался вскрыть вены,
потом повесился, дважды обмотав вокруг шеи ремень от заграничного чемодана —
память свадебного путешествия с Айседорой Дункан. Перед смертью он произвел в
комнате невероятный разгром. Стулья были перевернуты, матрац и белье стянуты с
постели на пол, зеркало разбито, все кругом забрызгано кровью. Кровью же, из
неудачно вскрытой вены, Есенин написал предсмертное письмо-восьмистишие,
начинающееся словами:
До свиданья, друг мой, до свиданья...
Такого стихотворения Н. Клюева не существует 65 С. Есенин виделся с Н. Клюевым
25 декабря Обстоятельства их свидания
Г. Иванов излагает неверно.
Всю свою короткую, романтическую, бесшабашную жизнь Есенин возбуждал в
окружающих бурные, противоречивые страсти и сам раздирался страстями столь же
бурными и противоречивыми. Ими жил и от них погиб. Может быть, оттого, что зти
страсти не нашли себе полного выхода ни в его стихах, ни в оборванной судорогой
самоубийства жизни — с посмертной судьбой Есенина произошла волшебная
странность. Он мертв уже четверть века, но все связанное с ним, как будто
выключенное из общего закона умирания, умиротворения, забвения, продолжает жить.
Живут не только его стихи, а все есенинское, Есенин вообще, если можно так
выразиться. Все, что его окружало, волновало, мучило, радовало, все, что с ним
как-нибудь соприкасалось,— до сих пор продолжает дышать трепетной жизнью
сегодняшнего дня...
Я ощущаю это приблизительно так. Если, например, где-нибудь сохранилось и висит
на вешалке пальто и шляпа Есенина,— то висят они как шляпа и пальто живого
человека, которые он только что снял. Они еще сохраняют его тепло, дышат его
существом. Неясно? Недоказуемо? Согласен. Ни пояснять, ни доказывать не берусь.
Убежден, однако, что не я один из числа тех, кому дорог Есенин, ощущаю эту
недоказуемо неопровержимую жизненность всего есенинского... вплоть до его
старой шляпы. И это же необычайное свойство придает всем, даже неудачным, даже
совсем слабым стихам Есенина особые силу и значение. И, заодно, заранее лишает
объективности наши суждения о них. Беспристрастно оценят творчество Есенина те,
на кого это очарование перестанет действовать. Возможно, даже вероятно, что их
оценка будет более сдержанной, чем наша. Только произойдет это очень нескоро.

Произойдет не раньше, чем освободится, исцелится физически и духовно Россия. В
этом исключительность, я бы сказал гениальность, есенинской судьбы. Пока
Родине, которую он так любил, суждено страдать, ему обеспечено не пресловутое
бессмертие,— а временная, как русская мука, и такая же долгая, как она,—
жизнь.
Впервые имя Есенина я услышал осенью или зимой 1913 года. Федор Сологуб со своим
обычным, надменно-брюзгливым выражением гладко выбритого белого каменного лица
— кирпич в сюртуке, словцо Розанова о Сологубе,— рассказывал в редакции
журнала Новая жизнь о юном крестьянском поэте, приходившем к нему
представляться.
...— Смазливый такой, голубоглазый, смиренный...— неодобрительно описывал
Есенина Сологуб.— Потеет от почтительности, сидит на кончике стула — каждую
минуту готов вскочить. Подлизывается напропалую: Ах, Федор Кузьмич! Ох, Федор
Кузьмич! И все это чистейшей воды притворство! Льстит, а про себя думает,—
ублажу старого хрена,— пристроит меня в печать. Ну, меня не проведешь,— я этого
рязанского теленка сразу за ушко да на солнышко. Заставил его признаться, что
стихов он моих не читал и что успел до меня уже к Блоку и Мережковским
подлизаться, а насчет лучины, при которой якобы грамоте обучался,— тоже вранье.
Кончил, оказывается, учительскую школу. Одним словом, прощупал хорошенько его
фальшивую бархатную шкурку и обнаружил под шкуркой настоящую суть: адское
самомнение и желание прославиться во что бы то ни стало. Обнаружил, распушил,
отшлепал по заслугам — будет помнить старого хрена!..
И тут же, не меняя брюзгливо-неодобрительного тона, Сологуб протянул редактору
Н. Архипову тетрадку стихов Есенина.
— Вот. Очень недурные стишки. Искра есть. Рекомендую напечатать — украсят
журнал. И аванс советую выдать. Мальчишка все-таки прямо из деревни — в кармане,
должно быть, пятиалтынный. А мальчишка стоящий, с волей, страстью, горячей
кровью. Не чета нашим тютькам из Аполлона.
Потом о Есенине заговорили сразу со всех сторон. Вскоре мы Познакомились и стали
постоянно то там, то тут встречаться. Начало карьеры Есенина прошло у меня на
глазах. Но после февральской революции он, примкнув к имажинистам, перебрался в
Москву, и я его больше, кроме одной случайной встречи в Берлине,— не видел.
За три, три с половиной года жизни в Петербурге Есенин стал известным поэтом.
Его окружали поклонницы и друзья. Многие черты, которые Сологуб первый прощупал
под его бархатной шкуркой, проступили наружу. Он стал дерзок, самоуверен,
хвастлив. Но странно, шкурка осталась. Наивность, доверчивость, какая-то детская
нежность уживались в Есенине рядом с озорным, близким к хулиганству,
самомнением, не далеким от наглости. В этих противоречиях было какое-то особое
очарование. И Есенина любили. Есенину прощали многое, что не простили бы
другому. Есенина баловали, особенно в лево-либеральных литературных кругах.
Кончился петербургский период карьеры Есенина совершенно неожиданно. Поздней
осенью 1916 года вдруг распространился и потом подтвердился чудовищный слух: —
Наш Есенин, душка-Есенин, прелестный мальчик Есенин — представлялся
Александре Федоровне'в царскосельском дворце, читал ей стихи, просил и получил
от императрицы разрешение посвятить ей целый цикл в своей новой книгеьь!
Теперь даже трудно себе представить степень негодования, охватившего тогдашнюю
передовую общественность, когда обнаружилось, что гнусный поступок Есенина
не выдумка, не навет черной сотни, а непреложный факт. Бросились к Есенину за
объяснениями. Он сперва отмалчивался. Потом признался.
66 В 1916—1917 годах С. Есенин дважды встречался с членами царской фамилии, в
том числе с императрицей.
Потом взял признание обратно. Потом куда-то исчез — не то на фронт, не то в
рязанскую деревню...
Возмущение вчерашним любимцем было огромно. Оно принимало порой комические
формы. Так, С. И. Чацкина, очень богатая и еще более передовая дама, всерьез
называвшая издаваемый ею журнал Северные записки — тараном искусств^ по
царизму, на пышном приеме в своей гостеприимной квартире истерически рвала
рукописи и письма Есенина, визжа: 'Отогрели змею! Новый Распутин! Второй
Протопопов! Тщетно ее более сдержанный супруг Я. Л. Сакер уговаривал
расходившуюся меценатку не портить здоровья из-за какого-то ренегата.
Книга Есенина Голубень вышла уже после февральской революции. Посвящение
государыне Есенин успел снять. Некоторые букинисты в Петербурге и в Москве
сумели, однако, раздобыть несколько корректурных оттисков Голубени с роковым:
Благоговейно посвящаю... В магазине Соловьева на Литейном такой экземпляр, с
пометкой чрезвычайно курьезно, значился в каталоге редких книг. Был он и в
руках В. Ф. Ходасевича07.

Не произойди революции, двери большинства издательств России,' притом самых
богатых и влиятельных, были бы для Есенина навсегда закрыты. Таких
преступлений, как монархические чувства,— русскому писателю либеральная
общественность не прощала. Есенин не мог этого не понимать и, очевидно,
сознательно шел на разрыв. Каковы были планы и надежды, толкнувшие его на такой
смелый шаг, неизвестно. Но, конечно, зря Есенин не стал бы так рисковать.
Революция, разрушив эти загадочные расчеты Есенина, забавным образом освободила
его и'от неизбежных либеральных репрессий. Произошла забавная метаморфоза:
всесильная оппозиция, свергнув монархию, превратившись из оппозиции во власть,
неожиданно стала бессильной. Соль земли русской вдруг потеряла вкус... До
революции, чтобы выгнать из литературы любого отступника,— достаточно было
двух-трех телефонных звонков папы Милюкова кому следует из редакционного
кабинета Речи. Дальше машина общественного мнения работала уже сама —
автоматически и беспощадно. Но на Милюкова-министра и на всех остальных,
недавних вершителей литературных судеб, превратившихся в сановников великой,
бескровной,— Есенину, как говорится, было плевать с высокого дерева. Ему было
прекрасно известно, что настоящие люди сидят' не в министерствах Временного
правительства, а на даче Дурново, в особняке Кшесинской, в Совете рабочих,
крестьянских и солдатских депутатов... 'Связи в этой среде — открывали все
двери, уничтожали послед67
Книга С. Есенина Голубень вышла в мае 1918' года. Вл. Ходасевич вспоминал:
. летом 1918 г один московский издатель, библиофил и любитель книжных
редкостей, предлагал мне купить у него или выменять раздобытый окольными путями
корректурный оттиск второй есенинской книги Голубень. ...Набиралась... она еще
в 1916 году, и полная корректура содержала целый цикл стихов, посвященных
императрице (В.Ф.Ходасевич, Некрополь, с. 195) ' '
ствия любого, не только опрометчивого поступка, но и любого преступления. У
Есенина же через Рюрика Ивнева, Клюева, Горького, Иванова-Разумника, БончБруевича'
знакомства, разветвляясь, поднимались до самых вершин — Мамонта
Даль-ского, Луначарского, Троцкого... до самого Ленина...
Сразу же после Октябрьского переворота Есенин оказался не в партии — членом ВКП
он никогда так и не стал,— но в непосредственной близости к советским верхам.
Ничего странного в этом не было. Было бы, напротив, удивительно, если бы этого
не случилось.
Представить себе Есенина у Деникина, Колчака или тем более в старой эмиграции
психологически невозможно. От'проис-хождения до душевного склада — все
располагало его отвернуться от керенской России и не за страх, а за совесть
поддержать рабрче-крестьянскую.
Прежде всего, для Есенина сближение с большевиками не имело неизбежного для
любого русского интеллигента зловещего оттенка измены. Наоборот,— по его
тогдашним понятиям, это Временное правительство изменило царю и народу, а Ленин,
отняв у Керенского ' власть,— выполнил народную волю. Так, по-мужицки,
инстинктивно рассуждал он сам. Так думали и его тогдашние друзья: Клюев, Пимен,
Карпов, Клычков.
Напротив, кадетско-эсеровские круги, в которых Есенин вращался до революции,
ставшие февральской властью, были ему органически чужды. Там его в Свое время
любили и баловали, а он позволял себя баловать и любить. Этим и исчерпывались
отношения. Уже случай с императрицей вскрыл глубину взаимного непонимания между
Есениным и его интеллигентными покровителями. Для Ленина и К° ужасный поступок
Есенина был просто забавным пустяком.— Ну, пробрался парень с заднего крыльца
к царице в расчете поживиться! Экая, подумаешь, важность! Раз теперь он с нами,
да к тому же, как человек талантливый, нам нужен — и дело с концом.— Ты за
кого? За нас или против? Если против — к стенке. Если за, иди к нам и работай
Ь8. Эти слова Ленина, сказанные еще в 1905 году, оставались в 1918 в полной
силе. Есенин был за. И ценность этого за вдобавок увеличивалась его
искренностью.
Да, искренностью. Среди примкнувших к большевикам интеллигентов большинство
было проходимцами и авантюристами. Есенин примкнул к ним, так
сказать, идейно. Он не был проходимцем и не продавал себя. В
Смольный его привели г те же надежды, с которыми полтора года тому назад он
входил i-в царскосельский дворец. От Ленина он, вероятно, ждал прибли-1зительно
того же, что от царицы. Ждал осуществления мечты, [которая красной нитью
проходит через все его ранние стихи.
№ Карикатурно искаженные мысли В. И. Ленина из статьи Партийная
"рганизация и партийная литература.

исконно русской, проросшей сквозь века в народную душу, мечты о справедливом,
идеальном, святом мужицком царстве, осуществиться которому не дают господа.
Клюев, повлиявший на Есенина больше, чем кто-нибудь другой, называл эту мечту то
Новым Градом, то Лесной Правдой. Есенин назвал ее Инонией. Поэма под этим
названием, написанная в 1918 г.,— ключ к пониманию Есениным эпохи военного
коммунизма. Как стихи, это, вероятно, самое совершенное, что он создал за всю
свою жизнь. Как документ — яркое свидетельство искренности его безбожных и
революционных убеждений.
Очищенная от стилистических украшений и поэтических иносказаний, эта мужицкая
мечта Есенина — Клюева сводилась в общих чертах к следующему. Идеальное Лесное
Царство наступит на Святой Руси, когда в ней будет уничтожено все наносное,
искусственное, чуждое народу, называемое империей, культурой, интеллигенцией,
правовым порядком и т. д. Надо запустить красного петуха, который все это
сожжет. Тогда-то и встанет из пепла, как Китеж со дна озера, Новый Град Откуда
запустят красного петуха — справа или слева, что поможет осуществиться на Руси
Лесной Правде — дубинка союза Михаила Архангела или динамитные жилеты и бомбы
террористов, особого значения не имеет ..
Клюев вскоре после захвата власти большевиками выразил все это в замечательном
стихотворении. К сожалению, помню из него только несколько строк, но и они
достаточно выразительны:
Есть в Смольном потемки трущоб,
Где привкус хвои с костяникой,
Там нищий, колодовый гроб
С останками Руси Великой. i"
Есть в Ленине Керженский дух,
Игуменский окрик в декретах...69
То, что Великая Русь лежит в Смольном в гробу,— отнюдь не выражение горя
Клюева по поводу ее смерти или негодования по адресу ее убийц из Смольного.
Совсем наоборот. Скорее, радость — долгожданное начало сбываться. Былая Русь,
пусть великая, но господская, интеллигентская, не наша, наконец умерла,—
туда ей и дорога. Место для Нового Града расчищено. И Ленин — сегодняшний
убийца былой Руси — подходящий строитель будущей. Стихи отмечают радующие Клюева
в Ленине черты: керженский, т е. народный, мужицкий дух Игуменский, т. е.
одновременно хозяйский и монастырско-церковный окрик в декретах. Ясно: Ленин —
человек стоящий, правильный, свой. И помогать ему — правильное дело, долг
каждого мужика.
Боже, свободу храни, Красного государя коммуны1 —
69 Неточная цитата из стихотворения Н. Клюева Есть в Ленине Керженский
дух....
тогда же восклицал Клюев. И в те дни для него, для Есенина и для близких им по
духу людей, а таких было много, это звучало не нелепостью, как теперь, а
торжественным ныне отпущаеши...
Есенин в СССР давно развенчан и разоблачен. В учебниках словесности ему
посвящают несколько строк, цель которых внушить советским школьникам, что
Есенина не за что любить, да и незачем читать: он поэт второстепенный,
мелкобуржуазный, не созвучный эпохе...
Ни в печати, ни в радио имя Есенина никогда не упоминается. Из библиотек его
книги изъяты. Одним словом, официально Есенин забыт и навсегда сдан в архив...
А популярность Есенина между тем все растет. Стихи его в списках расходятся по
всем углам России. Их заучивают наизусть, распевают как песни. Возникают,
несмотря на неодобрение властей, кружки его поклонниц под романтическим
названием невесты Есенина. Оказавшись в условиях относительной лагерной
свободы, Ди-Пи 70 переиздают его стихи. И эти, неряшливо отпечатанные и недешево
стоящие книжки,— бойко расходятся не только в лагерях, но и в среде старых
эмигрантов,— людей, как известно, к поэзии на редкость равнодушных.
В чем же все-таки секрет этого, все растущего, обаяния Есенина?
Без сомнения, Есенин очень талантливый поэт. Но так же несомненно, что дарование
его нельзя назвать первоклассным. Он не только не Пушкин, но и не Некрасов или
Фет. К тому же ряд обстоятельств — от слишком легкой и быстрой славы до
недостатка культуры — помешали дарованию Есенина гармонически развиться. И в его
литературном наследстве больше падений и ошибок, чем счастливых находок и
удач...
Но как-то само собой случилось так, что по отношению к Есенину формальная оценка
кажется ненужным делом. Конечно, стихи Есенина, как всякие стихи, состоят из
разных пеонов, пиррихиев, анакруз.... Конечно, и их можно под этим углом
взвесить и разобрать. Но это вообще скучное занятие, особенно скучное, когда в
ваших руках книжка Есенина. Химический состав весеннего воздуха можно тоже
исследовать и определить, но... насколько естественней просто вдохнуть его
полной грудью...
И совершенно так же не хочется подходить к биографии и к личности Есенина с
обычными мерками: нравственно — безнравственно, допустимо — недопустимо, белое —
красное. В отношении Есенина это тоже неважно и бесполезно.

Важно другое. Например, такой удивительный, но неопровержимый факт: на любви к
Есенину сходятся и шестнадцатилетняя невеста Есенина, комсомолка, и
пятидесятилетний, сохранивший стопроцентную непримиримость, белогвардеец. Два
полюса искаженного и раздробленного революцией русского
От английского выражения displaced persons — перемещенные лица.
т
сознания, между которыми, казалось бы, нет ничего общего, сходятся на Есенине,—
т. е. сходятся на русской поэзии. Т. е. на поэзии вообще.— Т. е на том, суть
чего Жуковский когда-то так хорошо определил: Поэзия есть Бог в святых мечтах
земли... [Камоэнс], Бог в святых мечтах, т. е. противоядие против безбожия,
диамата, рабства тела, растления душ... т. е. в конечном счете антибольшевизм.
Распространенное объяснение опалы Есенина тем, что он крестьянский поэт,—
неудовлетворительно. Доживи Есенин, как Клюев, до коллективизации, вероятно, и
ему бы пришлось ответить за кулацкие тенденции. Но Есенин давно мертв. А,
беспощадный к живым, большевизм, мы знаем, на редкость снисходителен к
покойникам, особенно знаменитым Это понятно: атрибутов Великого Октября,
которые можно сохранить без опасности для нынешнего режима, становится все
меньше и меньше. Одной мумии Ленина, как-никак, недостаточно. Эту недохватку и
заполняют с успехом разные прославленные мертвецы; разные города Горького,
площади Маяковского и т д. Не сомневаюсь, что нашлась бы площадь и все
остальное и для Есенина, если бы за ним числились только грехи, совершенные им
при жизни... Но у Есенина есть перед Советской властью другой непростительный
грех — грех посмертный. Из могилы Есенин делает то, что не удалось за тридцать
лет никому из живых: объединяет русских людей звуком русской песни, где сознание
общей вины и общего братства сливается в общую надежду на освобождение...
Оттого-то так и стараются большевики внушить гражданам СССР, что Есенина не за
что любить. Оттого-то и объявлен не созвучным эпохе...
В конце 1921 года в Москву, в погоне за убывающей славой, приехала Айседора
Дункан.
Она была уже очень немолода, раздалась и отяжелела. От божественной босоножки,
ожившей статуи — осталось мало. Танцевать Дункан уже почти не могла. Но это
ничуть не мешало ей наслаждаться овациями битком набитого московского Большого
театра. Айседора Дункан, шумно дыша, выбегала на сцену с красным флагом в руке.
Для тех, кто видел прежнюю Дункан,— зрелище было довольно грустное. Но все-таки
она была Айседорой, мировой знаменитостью, и, главное, танцевала в еще не
избалованной знатными иностранцами красной столице. И вдобавок танцевала с
красным флагом! Восторженные аплодисменты не прекращались. Сам Ленин, окруженный
членами Совнаркома, из царской ложи подавал к ним сигнал.
После первого спектакля на банкете, устроенном в ее честь,— знаменитая
танцовщица увидела Есенина. Взвинченная успехом, она чувствовала себя попрежнему
прекрасной. И, по своему обыкновению, оглядывала участников банкета,
ища среди присутствующих достойного разделить с ней сегодняшний триумф...
Дункан подошла к Есенину своей и, недолго думая, обняла его и поцеловала в губы.
Она не сомневалась, что ее поцелуй осчастливит этого скромного простачка. Но
Есенина, уже успевшего напиться, поцелуй Айседоры привел в ярость. Он оттолкнул
ее — Отстань, стерва! Не понимая, она поцеловала Есенина еще крепче. Тогда он,
размахнувшись, дал мировой знаменитости звонкую пощечину. Айседора ахнула и в
голос, как деревенская баба, зарыдала.
Сразу протрезвившийся Есенин бросился целовать ей руки, утешать, просить
прощения. Так началась их любовь. Айседора простила. Бриллиантом кольца она тут
же на оконном стекле выцарапала:
Esenin is a huligan, Esenin is an angel! —
— Есенин хулиган, Есенин ангел. Вскоре роман танцовщицы и годившегося ей в
сыновья крестьянского поэта — завершился законным браком. Айседора и Есенин,
зарегистрировавшись в московском ЗАГСе, уехали за границу — в Европу, в Америку,
из Америки обратно в Европу. Брак оказался недолгим и неудачным...
...Весной 1923 года71 я был в берлинском ресторане Ферстера, на Мотцштрассе.
Кончив обедать, я шел к выходу. Вдруг меня окликнули по-русски из-за стола, где
сидела большая шумная компания. Обернувшись, я увидел Есенина. Я не удивился.
Что он со своей Айседорой в Берлине, я уже слышал на днях от М. Горького.
Я не встречался с Есениным несколько лет. На первый взгляд — он почти не
изменился. Те же васильковые глаза и светлые волосы, тот же мальчишеский вид. Он
легко, как на пружинах, вскочил, протягивая мне руку.— Здравствуйте! Сколько
лет, сколько зим. Вы что же, проездом или эмигрантом заделались? Если не
торопитесь, выпьем чего-нибудь. Не хотите? Ну, тогда давайте я вас провожу...

Швейцар подал ему очень широкое, короткое черное пальто и цилиндр. Поймав мой
удивленный взгляд, он ухмыльнулся: — Люблю, знаете, крайности. Либо лапти, либо
уже цилиндр и паль-мерстон...— Он лихо нахлобучил цилиндр на свои кудри.—
Помните, как я когда-то у Городецкого, в плисовых штанах, подпоясанный золотым
ремешком, выступал? Не забыли?
— Помните? — Есенин смеется.— Умора! На что я тогда похож был! Ряженый!..— Да,
конечно, ряженый. Только и сейчас в Берлине, в этом пальто, которое он почему-то
зовет пальмерсто-ном, и цилиндре, у него тоже вид ряженого. Этого я ему,
понятно, не говорю.
Мы идем по тихим улицам Вестена. Есенин, помолчав, говорит: — А признайтесь,—
противен я был вам, петербуржцам. И вам, и Гумилеву, и этой осе Ахматовой. В
Аполлоне меня

1

С. Есенин был в Берлине в феврале — начале апреля 1923 года
т
так и не напечатали. А вот Блок, тот меня сразу признал. И совет мне отличный
дал: Раскачнитесь посильнее на качелях жизни '•'.— Я и раскачнулся! И еще
раскачнусь! Интересно, что бы сказал Александр Александрович, если бы видел мою
раскачку, а?
Я молчу, но Есенин как будто и не ждет от меня ответа. Он продолжает о Блоке: —
Ах, как я любил Александра Александровича. Влюблен в него был. Первым поэтом его
считал. А вот теперь,— он делает паузу.— Теперь многие — Луначарский там, да и
другие, пишут, что я первый. Слыхали, наверно? Не Блок, а я. Как вы находите?
Врут, пожалуй? Брехня?
Он вдруг останавливается: — Хотите, махнем к нам в Адлон? Айседору разбудим. Она
рада будет. Кофе нам турецкий сварит. Поедем, право? И мне с вами удобней — без
извинений, объяснений... Я ведь оттого сегодня один обедал, потому что опять
поругался с ней. Ругаемся мы часто. Скверно это, сам знаю. Злит она меня.
Замечательная баба, знаменитость, умница,— а недостает чего-то, самого главного.
Того, что мы, русские, душой зовем...
— Поедем, право, в Адлон.— Не хотите? — Ну, как-нибудь в другой раз. Следует вам
все-таки с ней познакомиться. Посмотреть, как она с шарфом танцует.
Замечательно. Оживает у ней в руках шарф. Держит она его за хвост, а сама в
пляс. И кажется, не шарф — а хулиган у нее в руках. Будто не она одна, а двое
танцуют. Глазам не веришь, такая,— как это? — экспрессия получается... Хулиган
ее и обнимает, и треплет, и душит. . А потом вдруг — раз! — и шарф у ней под
ногами. Сорвала она его, растоптала — и крышка! — Нет хулигана, смятая тряпка
под ногами валяется... Удивительно она это проделывает. Сердце сжимается. Видеть
спокойно не могу. Точно это я \ нее под ногами лежу. Точно мне это крышка.
Я тороплюсь, меня ждут. Описание танца с шарфом оставляет меня холодным. Мне
представляется запыхавшаяся Дункан, тяжело прыгающая с красным флагом по сцене
Большого московского театра. Волнение, с которым говорит Есенин, не передается
мне. Волнение я испытаю потом, когда прочту, как Есенин повесился на ремне
одного из тех самых чемоданов, которые сейчас лежат в его номере Адлона — самой
шикарной гостиницы Берлина. И еще потом, года два спустя, узнав, что Айседору
Дункан в Ницце,— на Promenade des Anglais, задушил ее собственный шарф...
Да:
...Бывают странными пророками Поэты иногда...
[М. Кузмин, Бывают странными пророками...]
Как не согласиться — бывают...
72 В более ранних воспоминаниях о А. Блоке Г. Иванов писал, что
эти слова находились в письме, написанном Блоком ему, а не Есенину.
И останавливаюсь у подъезда дома, где меня ждут.— Как.' Уже? — удивляется
Есенин.— А я только разоткровенничался с вами Жаль, жаль, как говорит заяц в
скажах Афанасьева. Ну, все равно. Со мной ведь всегда так Только
разоткровенничаюсь — сейчас что-нибудь и заткнет глотку. И в жизни, и в стихах —
всегда. Скучно это. Завидуют мне многие, а чему завидовать, раз я так скучаю. И
хулиганю я, и пьянствую — все от скуки. Правильно я как-то сам себе сказал:
Проплясал, проплакал день весенний, Замерла гроза.
Скучно мне с тобой, Сергей Есенин, Поднимать глаза
Ах, до чего скучно! До черта. Ну... до свиданья... я уж со скуки этой закачусь
куда-нибудь.
Пущу дым коромыслом. Раскачнусь.
Взмах цилиндра, широкая пола пальмеретона, мелькнувшая в дверцах такси...
После этой нашей последней встречи — Есенин прожил два года с небольшим. Но
испытанного и пережитого им за это время хватило бы на целую — долгую, бурную и
очень несчастную жизнь. Было с ним, до 23 ноября 1925 года'*, много, очень много
всякого.
Был разрыв с Айседорой и одинокое возвращение в Москву. Была новая женитьба и
новый разрыв. Было, попутно, много .других любовных встреч и разлук. Было
путешествие в Персию и вынужденный отдых... в лечебнице душевнобольных. Была
последняя, очень грустная, поездка в деревню, где все разочаровало поэта. Были,
наконец, новые кутежи и дебоши, отличавшиеся от прежних тем, что теперь они
неизменно кончались антисоветскими и антисемитскими выходками. Пьяный Есенин
чуть ли не каждую ночь кричал на весь ресторан, а то и на всю Красную площадь:
Бей коммунистов — спасай Россию — и прочее в том же духе. Всякого другого на
месте Есенина, конечно бы, расстреляли. Но с первым крестьянским поэтом
озадаченные власти не знали, как поступить. Пробовали усовестить —
безрезультатно. Пытались припугнуть, устроив над Есениным общественный суд в
Доме печати, — тоже не помогло. В конце концов, как это ни странно, большевики
уступили. Московской милиции было приказано: скандалящего Есенина отправлять в
участок для вытрезвления, не давая делу дальнейшего хода. Скоро все
милиционеры Носквы знали Есенина в лицо..

Есенин — типичный представитель своего народа и своего времени. За Есениным
стоят миллионы таких же, как он, только безымянных, Есениных,— его братья но
духу, соучастники-жертвы революции. Такие же, как он, закруженные ее вихрем,
ослепленные ею, потерявшие критерий добра и зла, правды и лжи,
п Следовало бы до 27 декабря ..
вообразившие, что летят к "зве'зДам, ' и' шлепнувшиеся лицом в грязь.
Променявшие Бога на диамат, Россию на Интернационал и, в конце концов,
очнувшиеся от угара у разбитого корыта революции. С\дьба Есенина — их судьба, в
его голосе звучат их голоса. Поэтому-то стихи Есенина и ударяют с такой
неведомой силой по русским сердцам, и имя его начинает сиять для России наших
дней п\шкпнскн просветленно, пушкински незаменимо.
Подчеркиваю: для России наших дней. То есть для того, что уцелело после тридцати
двух лет нового татарского ига от Великой России.
Ту былую Россию даже скупой на похвалы холодный сноб Поль Валери назвал в своем
дневнике одним из трех чудес мировой истории — Эллада, итальянский Ренессанс и
Россия
XIX в.
Сознаемся, как это ни горько, что от этого чуда мировой истории в-нынешнем
СССР сохранилось не многим больше, чем от Эллады Фидия... в современной Греции.
Достоевский сказал: Пушкин — наше все74. И нельзя было точнее и вернее
определить взаимоотношения Пушкина и России до революции. Наше все значило,
что величие Пушкина равно величию породившей его культуры, что имена Пушкина и
России почти синонимы.
ув"Ь[| _1 Пушкин и СССР не только не синонимы, но просто несравнимые величины
Нельзя, пожалуй, опуститься ниже по сравнению с уровнем его божественной,
нравственной^ и творческой гармонии, чем опустилась страна пролетарской
культуры, наша несчастная Родина!
Обрести право опять назвать Пушкина нашим всем, подняться до него — дело
долгое и трудное, которое еще очень нескоро удастся России.
Значение Есенина именно в том, что он оказался как раз на уровне сознания
русского народа страшных лет России, совпал с ним до конца, стал синонимом и
ее падения, и ее стремления возродиться. В этом пушкинская незаменимость
Есенина, превращающая и его грешную жизнь, и несовершенные стихи в источник
света и добра. И поэтому о Есенине, не преувеличивая, можно сказать, что он
наследник Пушкина наших дней.
Вступление, подготовка текста и комментарии Н. БОГОМОЛОВА.
7i На самом деле эта формула принадлежит критику, поэту Аполлону Григорьеву
(1822 — 1864), статья Взгляд на русскую литературу после Пушкина, 1859.
т
МОСКВА.
Отсканировано 30 мая 2004 года.
М.М.Михеев.

Закладка в соц.сетях