Жанр: Мемуары
Петербургские зимы
...обернется. Но все шло отлично —
левые эсеры рассажены по тюрьмам. Блюмкин, заочно приговоренный к расстрелу,
исчез. Мандельштам стал собираться в Москву. Денег у него не было, той
энергии
ужаса
, которая
л" Неточная цитата из стихотворения Вл. Ходасевича
Сквозь ненастный
зимний денек. .
Мандельштам был в Грузии в 1920 и 1921 годах.
чудом перенесла его из Москвы в Грузию, тоже. Все ничего — устроилось. Помогли
друзья — грузинские поэты: выхлопотали для Мандельштама... высылку из Грузии в
административном
порядке.
Первый человек, который попался Мандельштаму, только что приехавшему и зашедшему
поглядеть,
что и как
в кафе поэтов, был... Блюмкин. Мандельштам упал в
обморок. Хозяева кафе — имажинисты — уговорили Блюмкина спрятать маузер.
Впрочем, гнев Блюмкина, по-видимому, за два года поостыл: Мандельштама,
бежавшего от него в Петербург чуть ли не в тот же вечер, он не преследовал...
(...)
[41*
Я близко знал Блока и Гумилева. Слышал от них их только что написанные стихи,
пил с ними чай, гулял по петербургским улицам, дышал одним с ними воздухом в
августе 1921 года — месяце их общей — такой разной и одинаково трагической
смерти... Как ни неполны мои заметки о них — людей, знавших обоих так близко,
как знал я, в России осталось, может быть, два-три человека, в эмиграции — нет
ни одного...
Блок и Гумилев. Антиподы — в стихах, во вкусах, мировоззрении, политических
взглядах, наружности — решительно во всем. Туманное сияние поэзии Блока — и
точность, ясность, выверенное совершенство Гумилева.
Левый эсер
Блок39, прославивший в
Двенадцати
Октябрь:
мы на горе всем буржуям —
мировой пожар раздуем
, и
белогвардеец
,
монархист
Гумилев. Блок,
относившийся с отвращением к войне, и Гумилев, пошедший воевать
добровольцем. Блок, считавший мир
страшным
, жизнь бессмысленной, Бога жестоким
или несуществующим, и Гумилев, утверждавший — с предельной искренностью,— что
все в себе вмещает человек, который любит мир и верит в Бога
. Блок,
мечтавший всю жизнь о революции как о
прекрасной неизбежности
,— Гумилев,
считавший ее синонимом зла и варварства. Блок, презиравший литературную
технику, мастерство, выучку, самое звание литератора, обмолвившийся о ком-то:
Был он только литератор модный, Только слов кощунственных творец...
и Гумилев, назвавший кружок своих учеников Цехом поэтов, чтобы
подчеркнуть важность, необходимость изучать поэзию
38 Эта глава воспоминаний была написана уже после войны (
Возрождение
, 1949, №
6) и представляет интерес не с точки зрения мемуарной (в этом смысле гораздо
информативнее и точнее более ранние очерки), а как представление о жизненном и
творческом пути А. Блока и Н. Гумилева, сложившееся у Г. Иванова к концу жизни.
С его оценками и анализами можно спорить, но в качестве одной из точек зрения
они имеют полное право на существование, тем более что опираются не только на
опубликованные тексты, но и на собственные впечатления автора от личности
поэтов. Следует отметить, что эти воспоминания — источник многих легенд о Блоке
и Гумилеве.
39 Сам А. Блок всегда отрицал свою принадлежность к партии левых эсеров.
1 CJ I\ L" I It.
с лицом скальда, прелестно вьющимися волосами, в поэтической бархатной куртке с
мягким расстегнутым воротником белой рубашки — Блок, и некрасивый, подтянутый,
разноглазый
, коротко подстриженный, в чопорном сюртуке Гумилев...
Противоположные во всем — всю свою недолгую жизнь Блок и Гумилев то глухо, то
открыто враждовали. Последняя статья, написанная Блоком,
О душе
40, появившаяся
незадолго до его смерти,— резкий выпад против Гумилева, его поэтики и
мировоззрения. Ответ Гумилева на эту статью, по-гумилевски сдержанный и
корректный, но по существу не менее резкий, напечатан был уже после его
расстрела.
Осенью 1909 года Георгий Чулков привел меня к Блоку41. Мне только что
исполнилось пятнадцать лет. На мне был кадетский мундир. Тетрадку моих стихов
прочел Чулков и стал моим литературным покровителем.
Что же описывать чувства, с которыми я входил в квартиру Блока?.. Блок жил тогда
на Малой Монетной, в пятом этаже.
Большое, ничем не занавешенное окно с широким видом на крыши, деревья,
Каменноостровский. Блок всегда нанимал квартиры высоко, так, чтобы из окон
открывался простор. На Офицерской, 57, где он умер, было еще выше, вид на Новую
Голландию еще шире и воздушней... Мебель красного дерева —
русский ампир
,
темный ковер, два больших книжных шкапа по стенам, друг против друга. Один с
отдернутыми занавесками — набит книгами. Стекла другого плотно затянуты зеленым
шелком. Потом я узнал, что в этом шкапу, вместо книг, стоят бутылки вина —
Нюи
елисеевского розлива № 22. Наверху полные, внизу опорожненные. Тут же пробочник,
несколько стаканов и полотенце. Работая, Блок время от времени подходит к этому
шкапу, наливает вина, залпом выпивает стакан и опять садится за письменный стол.
Через час снова подходит к шкапу.
Без этого
— не может работать.
Каждый раз Блок наливает вино в новый стакан. Сперва тщательно вытирает его
полотенцем, потом смотрит на свет — нет ли пылинки. Блок, самый серафический,
самый
неземной
из поэтов,— аккуратен и методичен до странности. Например, если
Блок заперся в кабинете, все в доме ходят на цыпочках, трубка с телефона (помню
до сих пор номер блоковского телефона — 612-00 '..) снята — все это совсем не
значит, что он пишет стихи или статью. Гораздо чаще он отвечает на письма. Блок
получает множество писем, часто от незнакомых, часто вздорные
4и Статьи с таким названием у А Блока нет Очевидно, речь идет о статье
Без
божества, без вдохновенья
, впервые напечатанной в 1925 году Никакого ответа Н
Гумилева на эту статью не существует.
41 Вероятнее всего, знакомство Г. Иванова с А. Блоком произошло весной 1911
года.— См.:
Литературное наследство
, т. 92, кн. 3, с 386
или сумасшедшие. DLC рсшпи — от кого ь; ;:н было пись*" — Блок на него
непременно ответит. Все письма перенумерованы и ждут своей очереди. Но этого
мало. Каждое письмо отмечается Блоком в особой книжке,42. Толстая, с золотым
обрезом, переплетенная в оливковую кожу, она лежит на видном месте на его
аккуратнейшем — ни пылинки — письменном столе. Листы книжки разграфлены: №
письма. От кого. Когда получено. Краткое содержание ответа и дата...
Почерк у Блока ровный, красивый, четкий. Пишет он не торопясь, уверенно, твердо.
Отличное перо (у Блока все письменные принадлежности отборные) плавно движется
по плотной бумаге. В до блеска протертых окнах — широкий вид. В квартире тишина.
В шкапу, за зелеными занавесками, ряд бутылок, пробочник, стаканы...
— Откуда в тебе это, Саша? — спросил однажды Чулков, никак не могший привыкнуть
к блоковской методичности.— Немецкая кровь, что ли? — И передавал удивительный
ответ Блока.— Немецкая кровь? Не думаю. Скорее — самозащита от хаоса.
Чулков, близкий к Блоку человек, вошел в кабинет, потряхивая своей лохматой
гривой, улыбаясь бритым актерским лицом, тыча пальцем в мой кадетский мундир.—
Вот привел к тебе военного человека, ты хоть не любишь армию, а его не обижай...
Я, вслед за Чулковым, робко ступал не совсем слушавшимися от робости
ногами.
Больше всего меня поразило то, как Блок заговорил со мной. Как с давно знакомым,
как со взрослым, и точно продолжая прерванный разговор. Заговорил так, что мое
волнение не то что прошло — я просто о нем забыл. Я вспомнил о нем с новой силой
уже потом, спустя часа два, спускаясь вниз по лестнице с подаренным мне Блоком
экземпляром первого издания
Стихов о Прекрасной Даме
с надписью:
На память о
разговоре
.
Потом у меня собралось несколько таких книг, все с одинаковой надписью, только с
разными датами. О чем были эти разговоры? Была у меня и пачка писем Блока — из
его Шахматова в наше виленское имение, где я проводил каникулы. Письма были
длинные. О чем Блок мне писал? О том же, что в личных встречах, о том же, что в
своих стихах. О смысле жизни, о тайне любви, о звездах, несущихся в бесконечном
пространстве... Всегда туманно, всегда обворожительно... Почерк красивый,
четкий. Буквы оторваны одна от другой. Хрустящая бумага из английского волокна.
Конверты на карминной подкладке. Туманные слова, складывающиеся в зыбкомерцающие
фразы...
Зачем Блок писал длинные'письма или вел долгие разговоры
42 Это утверждение Г. Иванова неверно.— См.: В. Орлов. Переписка Александра
Блока.— В книге:
Александр Блок, Переписка. Аннотированный каталог
, вып. 1,
М., 1975, с. 3—19.
со мной, желторотым подростком, с вечными вопросами о технике поэзии на языке?
Время от времени какой-нибудь такой вопрос с моего языка срывался.
— Александр Александрович, нужна ли кода к сонету? — спросил я как-то. К моему
изумлению, Блок, знаменитый
мэтр
, вообще не знал, что такое кода...
В дневнике Блока 1909 г. есть запись:
говорил с Георгием Ивановым о Платоне. Он
ушел от меня другим человеком
. В этой записи, быть может, объяснение и писем, и
разговоров. Должно быть, Блок не замечал моего возраста и не слушал моих наивных
реплик. Должно быть, он говорил не столько со мной, сколько с самим собой.
Случай — я был перед ним, в его орбите,— и он посылал мне свои туманные лучи,
почти не видя меня.
В эту блоковскую орбиту попадали немногие — но те, что попадали, все казались
попавшими в нее случайно. Настоящих друзей, сколько-нибудь ему равных, у Блока
не было. Связи его молодости либо оборвались, либо переродились, как в
отношениях Блока с Андреем Белым,—в мучительно сложную, неразрешимую путаницу.
Обычной литературной среды Блок чуждался. А близкие к нему люди, приходившие к
нему запросто, спутники его долгих утренних прогулок и частых ночных кутежей —
были все какие-то чудаки.
Нормальным человеком и к тому же, все-таки,— хотя и второстепенным,— писателем
был среди них один Чулков.— Но что связывало Блока с этим милым, поверхностно
талантливым изобретателем
мистического анархизма
, в который никто, в том числе
и сам Чулков, всерьез не верил?
Непонятна его дружба с Пястом, еще непонятней — с Евгением Ивановым и В.
Зоргенфреем, которым, кстати, посвящены два шедевра блоковской поэзии: одному —
У насыпи во рву некошенном
43, другому — потрясающие
Шаги Командора
.
Пяст, поэт-дилетант, лингвист-любитель, странная фигура в вечных клетчатых
штанах, носивший канотье чуть ли не в декабре, постоянно одержимый какой-нибудь
идеей
: то устройства колонии лингвистов на острове Эзеле, то подсчетом
ударений в цоканье соловья — и реформы стихосложения на основании этого
подсчета, и с упорством маниака говоривший только о своей, очередной,
идее
,
пока он был ею одержим... Евгений Иванов —
рыжий Женя
— рыжий от бороды до
зрачков, готовивший сам себе обед на спиртовке из страха, что кухарка обозлится
вдруг на что-нибудь и
возьмет да подсыпет мышьяку
.
Рыжий Женя
, в
противоположность болтливому Пясту, молчал часами, потом произносил ни с того'
ни с сего какое-нибудь многозначительное слово:
Бог
, или
смерть
, или
судьба
,
41 Правильно:
Под насыпью...
. Стихотворение посвящено А. Блоком не
Е. П. Иванову, а его сестре, М. П. Ивановой.
и снова замолкал.— Почему Бот? Что смерть? Но
рыжий Женя
смотрит странно,
странными рыжими
глазами, скалит белые, мелкие зубы, точно хочет укусить
, и не
отвечает. Зоргенфрей — среднее между Пястом и Ивановым — говорит вполне
вразумительно и логично. Только заводит разговор большею частью на тему о
ритуальных убийствах — это его конек. Он большой знаток вопроса — изучил
Каббалу, в переписке с знаменитым ксендзом Пранайгисом. Точно в насмешку,
природа дала ему характерную еврейскую внешность, хотя по отцу он прибалтийский
немец, а но матери грузин...
Почему эти люди близки Блоку? Чем близки?44 Вернее всего — он их не замечает.
Они попали в его орбиту — общаясь с ними, он видит только себя, свое одиночество
в
Страшном мире
4э. И их лица, их голоса, даже их странности, к которым он
привык,— то же, что аккуратно протираемый полотенцем стакан, разграфленная
получено — отвечено
книжка с золотым обрезом, методический порядок на
письменном столе. Все та же
самозащита от хаоса
...
Эти четверо — Зоргенфрей, Иванов, Пяст и Чулков — неизменные собутыльники Блока,
когда, время от времени, его тянет на кабацкий разгул. Именно — кабацкий.
Холеный, барственный, чистоплотный Блок любит только самые грязные, проплеванные
и прокуренные
злачные места
:
Слон
на Разъезжей,
Яр
на Большом проспекте.
После
Слона
или
Яра
— к цыганам... ...Чад, несвежие скатерти, бутылки,
закуски.
Машина
хрипло выводит —
Пожалей ты меня, дорогая
или
На сопках
Маньчжурии
. Кругом пьяницы. Навеселе и спутники Блока.
Бог
,— неожиданно
выпаливает Иванов и замолкает, скалясь и поводя рыжими зрачками. Зоргенфрей
тягуче толкует о Бейлисе. Пяст, засыпая, что-то бормочет о Лопе де Вега...
Блок такой же, как всегда, как на утренней прогулке, как в своем светлом
кабинете. Спокойный, красивый, задумчивый. Он тоже много выпил, но на нем это не
заметно.
Проститутка подходит к нему.
О чем задумались, интересный мужчина? Угостите
портером
. Она садится на колени к Блоку. Он не гонит ее. Он наливает ей вина,
гладит ее нежно, как ребенка, по голове, о чем-то ей говорит. О чем? Да о том
же, что всегда. О страшном мире, о бессмысленности жизни. О том, что любви нет.
О том, что на всем, даже на этих окурках, затоптанных на кабацком полу, как луч,
отражена любовь...
— Саша, ты великий поэт! — кричит пришедший в пьяный экстаз Чулков и,
расплескивая стакан, лезет целоваться. Блок смотрит на него ясно, трезво,
задумчиво, как всегда. И таким же, как всегда, трезвым, глуховатым голосом,
медленно, точно обдумывая ответ, отвечает:
44 А. Блок записывал:
Мои действительные друзья: Женя
(Иванов), А. В. Гиппиус, Пяст (Пестовский), Зоргенфрей
.— См.1 А.
Блок, Записные книжки, М , 1965, с. 309.
45 Заглавие цикла стихов А. Блока.
— Нет. Я не великий поэт. Великие поэты сгорают в своих стихах и гибнут. А я пью
вино и печатаю стихи в
Ниве
. По полтиннику за строчку. Я делаю то же самое,
что делает Гумилев, только без его сознания правоты своего дела.
С тем, что Блок одно из поразительнейших явлений русской поэзии за все время ее
существования,— уж никто не спорит, а те, кто спорят, не в счет. Для них, по
выражению Зинаиды Гиппиус,
дверь поэзии закрыта навсегда
. Но вокруг создателя
этой поэзии, ее первоисточника,— Блока-человека — еще долго будут идти
противоречивые толки. Если они теперь утихли, это только потому, что спорить
некому... Там — Блок забыт, по циркуляру Политбюро4Ь, как
несозвучный эпохе
,
здесь — в силу все возрастающей усталости и равнодушия ко всему, кроме грустно
доживаемой жизни... Но когда-нибудь споры о личности Блока вспыхнут с новой
силой. Это неизбежно, если Россия останется Россией и русские люди русскими
людьми. Русский читатель никогда не был и, даст Бог, никогда не будет холодным
эстетом, равнодушным
ценителем прекрасного
, которому мало дела до личности
поэта. Любя стихи, мы тем самым любим их создателя — стремимся понять,
разгадать, если надо,— оправдать его.
Блок как раз как будто нуждается в оправдании.
Двенадцать
— одна из вершин
поэзии Блока, и именно потому, что она одна из вершин, на имя Блока и на все
написанное им ложится от нее зловещий отблеск кощунства в отношении и России, и
Христа. Стихи подлинных поэтов вообще, а шедевры их поэзии в особенности,
неотделимы от личности поэта. И раз Блок написал
Двенадцать
,— значит...
Дальше я расскажу, как умирал Блок. Одного его предсмертного бреда достаточно,
по-моему, чтобы это
значит
потеряло значение. Но прежде чем показать, как он
сам, умирая, относился к своей прекрасной и отвратительной поэме, я хочу
попытаться объяснить, почему Блок не ответствен за создание *
Двенадцати
, не
запятнан, невинен.
Первое — чистые люди не способны на грязный поступок.
Второе— люди самые чистые могут совершать ошибки, иногда
, страшные, непоправимые. Блок был человек исключительной
душевной чистоты. Он и низость — исключающие друг друга
понятия. Говоря его же стихами, он
.. был весь дитя добра и света, был весь свободы торжество4'.
' И он же написал
Двенадцать
, где во главе красногвар|
дейцев, идущих приканчивать штыками Россию, поставил —
40 Хотя в 1940-е годы А. Блок и не пользовался официальным признанием, но
никаких
циркуляров Политбюро
по этому поводу не было.
*' Неточная цитата из стихотворения А. Блока
Да, я хочу безумно жить...
в снежном венчике из роз
48 Христа!.. Как же совместить с этим свет, свободу,
добро? Если Блок, действительно,
дитя добра и света
, как он мог благословить
преступление и грязь?
Объяснение в том, что Блок только казался литератором, взрослым человеком,
владельцем Шахматова,
квартиронанимателем
, членом каких-то союзов... Все это
было призрачное. В нереальной реальности, в которой он жил и писал стихи. Блок
был заблудившимся в
Страшном мире
ребенком, боявшимся жизни и не понимавшим
ее...
Одаренный волшебным даром, добрый, великодушный, предельно честный с жизнью, с
людьми и с самим собой, Блок родился с
ободранной кожей
, с болезненной
чувствительностью к несправедливости, страданию, злу. В противовес
страшному
миру
с его
мирской чепухой
, он с юности создал мечту о революции-избавлении и
поверил в нее как в реальность.
Февральская революция, после головокружения первых дней, разочаровала Блока.
Предпарламент, министры, выборы в Учредительное собрание — казались ему
профанацией, лозунг
Война до победного конца
— приводил в негодование.
И в картавых, домогательских выкриках человеконенавистника Ленина Блоку
почудилась любовь к людям и христианская
правда...
Предельная искренность и душевная честность Блока — вне сомнений. А если это
так, то кощунственная, прославляющая октябрьский переворот поэма
Двенадцать
не
только была создана им во имя
добра и света
, но она и есть, по существу,
проявление света и добра, обернувшееся страшной ошибкой.
Я не прощу. Душа твоя невинна. Я не прощу ей никогда,—
[3. Гиппиус,
А. Блок
]
писала, прочтя
Двенадцать
, Зинаида Гиппиус. Эти ее строчки подтверждают мои
слова. Их противоречивость только кажущаяся. По существу, они — как все у
Гиппиус — очень точны и ясны. Гиппиус близко знала Блока и очень любила его. То,
что в своей непримиримости она так резко отказывается Блока простить, только
усиливает силу ее признания-утверждения:
Душа твоя невинна
.
За создание
Двенадцати
Блок расплатился жизнью. Это не красивая фраза, а
правда. Блок понял ошибку
Двенадцати
и ужаснулся ее непоправимости. Как
внезапно очнувшийся лунатик, он упал с высоты и разбился. В точном смысле слова
он умер от
Двенадцати
, как другие умирают от воспаления легких или разрыва
сердца.
Вот краткий перечень фактов. Врачи, лечившие Блока, так и не могли определить,
чем он, собственно, был болен49. Сначала
48 У А. Блока:
В белом венчике из роз
.
49 Это утверждение неверно. О болезни А. Блока см. работу: М. М. Щ е р б а,
Л. А. Батурина, История болезни. Блока.—
Литературное наследство
,
т. 92, кн. 4, М., 1987, с. 732—733.
они старались подкрепить его' быстро падавшие без явной причины силы, потом,
когда он стал, неизвестно от чего, невыносимо страдать, ему стали впрыскивать
морфий... Но все-таки от чего он умер?
Поэт умирает-, потому что дышать ему
больше нечем
. Эти слова, сказанные Блоком на пушкинском вечере, незадолго до
смерти, быть может, единственно правильный диагноз его болезни. За несколько
дней до смерти Блока в Петербурге распространился слух: Блок сошел с ума. Этот
слух определенно шел из большевизанствовавших литературных кругов. Впоследствии
в советских журналах говорилось в разных вариантах о предсмертном
помешательстве
Блока. Но никто не упомянул одну многозначительную подробность:
умирающего Блока навестил
просвещенный сановник
, кажется, теперь благополучно
расстрелянный, начальник Петрогослитиздата Ионов 50. Блок был уже без сознания.
Он непрерывно бредил. Бредил об одном и том же: все ли экземпляры
Двенадцати
уничтожены? 5| Не остался ли где-нибудь хоть один? —
Люба, хорошенько поищи, и
сожги, все сожги
, Любовь Дмитриевна, жена Блока, терпеливо повторяла, что все
уничтожены, ни одного не осталось. Блок ненадолго успокаивался, потом опять
начинал: заставлял жену клясться, что она его не обманывает, вспомнив об
экземпляре, посланном Брюсову, требовал везти себя в Москву.— Я заставлю его
отдать, я убью его... И начальник Петрогослитиздата Ионов слушал этот бред
умирающего...
Брюсов, бывший
безумец
,
маг
,
теург
, во время войны сильно начавший
склоняться к
союзу русского народа
, теперь занимал ряд правительственных
постов — комиссарствовал, заседал, реквизировал частные библиотеки
в пользу
пролетариата
. Писал, как всегда, множество стихов, тоже, разумеется,
прославлявших пролетариат и его вождей. Возможно, что по привычке
теургов
заглядывать в будущее — славя живогр Ленина, сочинял, уже про запас, оду на его
смерть:
Вот лежит он, Ленин, Ленин, Вот лежит он скорбен, тленен... 52
Пильняк рассказывал как курьез, что на второй или третий день после посещения
Блока Ионовым Брюсов в московском
50 И. И. Ионов (Бернштейн, 1887—1942) —поэт, заведовал петроградским
Госиздатом, умер в заключении. Его посещение А. Блока невероятно,
т. к. они были в плохих отношениях, а во время предсмертной болезни Блока к
нему, кроме родных, приходил лишь С. М. Алянский.
51 Известия такого рода нередко появлялись в эмигрантской печати. Однако вряд
ли они соответствуют действительности. По воспоминаниям К. А. Федина, после
пушкинского вечера в феврале 1921 года Блок сказал:
Я сейчас думаю так же, как
думал, когда писал Двенадцать
(Александр Блок в воспоминаниях
современников
, т. 2, М., 1980, с. 417) В марте 1921 года, во время
Кронштадтского восстания, Блок подарил экземпляр Двенадцати
поэту Владимиру
Познеру (В. Познер, Наши страстные печали над таинственной Невой.
(Предисл. А Н. Парниса).— Литературное обозрение
, 1987, № 12, с. 92).
52 Неточная цитата из Реквиема
В. Брюсова.
Кафе поэтов
подробно, с научными терминами, объяснял характер помешательства
Блока и его причины. Партийная директива была уже принята бывшим безумцем
к
исполнению.
В дни, когда Блок умирал, Гумилев из тюрьмы писал жене: Не беспокойся обо мне.
Я здоров, пишу стихи и играю в шахматы
. Гумилев незадолго до ареста
вернулся в Петербург из поездки в Крым. В Крым он ездил в поезде Немитца,
царского адмирала, ставшего адмиралом красным 5li. He знаю, кто именно, сам ли
Немитц или кто-то из его ближайшего окружения состоял в том же, что и Гумилев,
таганцевском заговоре54 и, объезжая в специальном поезде, под охраной красы и
гордости революции
— матросов-коммунистов, Гумилев и его товарищ по заговору
заводили в крымских портах среди уцелевших офицеров и интеллигенции
связи, раздавали, кому надо, привезенное в адмиральском поезде из
Петербурга оружие и антисоветские листовки. О том, что в окружении Немитца был
и агент чека, провокатор, следивший за ним, Гумилев не подозревал55. Гумилев
вообще был очень доверчив, а к людям молодым, да еще военным — особенно.
Провокатор был точно по заказу сделан, чтобы расположить к себе Гумилева.
Он был высок, тонок, с веселым взглядом и открытым юношеским лицом. Носил имя
известной морской семьи и сам был моряком — был произведен в мичманы незадолго
до революции. Вдобавок к этим располагающим свойствам этот приятный во всех
отношениях
молодой человек писал стихи, очень недурно подражая Гумилеву...
Вернулся Гумилев в Петербург загоревший, отдохнувший, полный планов и надежд. Он
был доволен и поездкой, и новыми стихами, и работой с учениками-студистами.
Ощущение полноты жизни, расцвета, зрелости, удачи, которое испытывал в последние
дни своей жизни Гумилев, сказалось, между прочим, в заглавии, которое он тогда
придумал для своей будущей
книги: Посере53
А. В. Немитц (1879—1967) —в 1920—1921 годах был командующим морскими
силами России.
54 Причастность Н. Гумилева к заговору остается проблематичной. По
свидетельству Г. А. Терехова, бывшего старшим помощником Генерального прокурора
СССР и имевшего возможность ознакомиться с делом Гумилева, в этом деле
содержались лишь материалы, свидетельствующие, что Гумилеву предлагали вступить
в контрреволюционную организацию, он категорически отказался от этого, но не
донес о готовящемся заговоре (Г. А. Терехов, Возвращаясь к
делу Н. С. Гумилева.— Новый мир
, 1987, № 12,...
Закладка в соц.сетях
