Жанр: Мемуары
Петербургские зимы
...не
все замазаны. С утра до вечера снизу оглушительно стучали молотки каменщиков, с
утра до вечера на парадной и черной лестницах обрывали звонки люди, желавшие
получить по каким-то счетам, оплатить
которые было нечем. Пронин от холода и от нечего делать спал, навалив на себя
все шубы, какие только были, а Вера Александровна, завитая и накрашенная, сидела
часами у леденеющего зеркала, мечтая не знаю уж о чем,— о будущем
Привале
комедиантов
(так называлось новое кабаре) или о власти над душами...
От холода она куталась в свои широкие пушистые соболя. Впрочем, соболя иногда
бывали в ломбарде, и тогда она куталась в одеяла.
— Как, Вера Александровна, вам и здесь скучно?
— Очень. . ,
— И тесно?
- Да.
— Что же, будете еще перестраиваться и расширяться?
— Я уже сняла соседний подвал. Летом проломают стену, тогда венецианскую
залу будет продолжать галерея. В этой галерее...
Она машет рукой.
— Не знаю, может, и не буду перестраиваться или оставлю все Борису, пусть
делает, что хочет. Уеду куда-нибудь...
И высоко подымая подрисованные брови:
— Надоело. Скучно...
Внешность
Привала
была блестящая. Грязный подвал с развороченными стенами
превратился, действительно, в какое-то
волшебное царство
. Из-под кружевных
масок свет неясно освещал черно-красно-золотую судейкинскую залу;
бистро
оказалось сплошь расписано удивительными парижскими фресками Бориса Григорьева,
смежная зала была декорирована Яковлевым. Старинная мебель, парча, деревянные
статуи из древних церквей, лесенки, уголки, таинственные коридоры — все это было
удивительно задумано и выполнено. Вера Александровна, в шелках и бриллиантах,
торжествующе встречала гостей — ну, каково? Пронин сиял. Наряженный во фрак, он
водил посетителей показывать разные чудеса
Привала
. Объясняя что-нибудь
особенно горячо, он, по старой привычке, хватался за лацканы фрака, чтобы его
скинуть. Но только хватался и тотчас же опускал руки. Не то место, не те времена
— бывшее в
Собаке
вполне естественным — здесь было бы неприличным.
Старые завсегдатаи
Собаки
после первых восторгов были немного охлаждены
непривычным для них тоном нового подвала. В
Собаке
садились где кто хочет, в
буфет за едой и вином ходили сами, сами расставляли тарелки где
заблагорассудится... Здесь оказалось, что в главном зале, где помещается
эстрада, места нумерованные, кем-то расписанные по телефону и дорого оплаченные,
а так называемые
г.г. члены Петроградского Художественного Общества
могут
смотреть на спектакль из другой комнаты. Но и здесь, не успевали вы сесть, как к
вам подлетал лакей с салфеткой и меню и, услышав, что вы ничего
не
желаете
, только что не хлопал своей накрахмаленной салфеткой
по носу
нестоящего
гостя.
...Улыбается Карсавина, танцует свою очаровательную
по-лечку
прелестная О. А.
Судейкина. Переливаются черно-красно-золотые стены Музыка, аплодисменты,
щелканье пробок, звон стаканов... Вдруг композитор Цыбульский, обрюзгший,
пьяный, встает, пошатываясь, со стаканом в руках: — Пппрошу слойа...
— За упокой собачки, господа...— начинает он коснеющим языком.— Жаль
покойницу... Борис... Эх, Борис, зачем ты огород городил... зачем позвал
сюда,— кивок на смокинги первых рядов,— всех этих фармацевтов, всю эту
ев...
В общем, получался какой-то эстетический, очень эстетический, но все же
ресторан. Публике нравилось. Публика платила дорогую входную плату, пила
шампанское и смотрела на Еврей-нова в Судейкинских костюмах...
Ну что же, раз приходят и пьют шампанское...
И я вспоминал:
Больше всего я хочу денег...
Но вдруг и
Привал
, и верхняя квартира, и все фаянсы остиндской компании, и все
платья с глубокими декольте оказались описанными. Оказалось, что
Привал
— не
только не окупается — приносит страшный убыток. Все меценаты от него
отказались,—- через неделю он пойдет с молотка.
— Как же так? — спрашивал я.
Вера Александровна устало поднимала брови:
— Так. Не знаю. Не хватало денег. Я подписывала векселя...
Но через несколько дней она встретила меня веселая. Все удалось. Нашелся новый
меценат. На время
Привал
закроется для ремонта, для подготовки программы...
Она стояла в средневековой зале, расписанной Яковлевым, опираясь на деревянную
статую какого-то святого и держа в маленькой, пухлой, странно белой руке
старинный нож, только что присланный антикваром.
— Лукреция Борджиа,— пошутил я. Она засмеялась.
— А? Вы помните тот разговор? Нет, нет, не Лукреция... Тереза.
Вот, прочтите.
Я развернул бумагу.
— Что это?
— Договор с новым меценатом. Он обязуется платить мне, все время, пока
Привал
закрыт, ежемесячно...— Она назвала какую-то большую цифру.
— Только пока закрыт? Она рассмеялась:
— Господи, какой наивный! Да ведь срок не указан. Я могу всю жизнь не
открывать
Привала
, и он будет всю жизнь мне платить...
— Как же он подписал такое?
Она церемонно поджала губы:
— О, это очень милый человек, друг моего отца. Он подписал, не читая.
Не знаю, запротестовал ли наконец
милый человек
, или самой Вере Александровне
снова захотелось похозяйничать,— но
Привал
все-таки открылся. Летом 1917 года
—там за одним и тем же
артистическим
столом сидели Колчак, Савинков и Троцкий.
И Вера Александровна выглядела уже совершенной Лукрецией в этом обществе.
Она была очень оживлена, очень хороша в эти дни. Кажется, ей стало опять
не
скучно
, и какие-то новые
грандиозности
и
возможности
ей замерещились. Я
заключал это по ее виду,-в разговоры со мною она не вступала,— у нее были
собеседники поинтереснее
Душа
, которой не хватало
Привалу
в дни его расцвета, вселилась все-таки в
него ненадолго, перед самой гибелью. Те. кто бывал в нем в конце 1917, начале
1918 годов, вряд ли забудут эти вечера.
Холодно. Полчтемно. Нет ни заказных столиков, ни сигар в зубах, ни упитанных
физиономий. Роскошь мебели и стен пообтрепалась. Электричество не горит — коегде
оплывают толстые восковые свечи .
Идет репетиция
Зеленого попугая
". Пронзительная идея — сыграть такую пьесу в
такой обстановке, не правда ли' Шницле-ровские диалоги звучат чересчур
убедительно
и для зрителей, и для актеров. Вера Александровна, бледная, бе^
драгоценностей, в черном платье, слушает, скрестив руки на груди. Это она
придумала поставить
Зеленого попугая
.
Холодно. Полутемно. С улицы слышны выстрелы... Вдруг топот ног за стеной, стук
прикладов в ворота. Десяток красноармейцев, под командой безобразной, увешанной
оружием женщины, вваливается в
Венецианскую залу
.— Граждане, ваши документы!
Их смиряют какой-то бумажкой, подписанной Луначарским. Уходят, ворча: погодите,
доберемся до вас... И снова — оплывающие свечи, стихи Ахматовой или Бодлера;
музыка Дебюсси или Артура Лурье ..
...
Привал
не был закрыт,— он именно погиб, развалился, превратился в прах
Сырость, не сдерживаемая жаром каминов, вступила в свои права. Позолота
обсыпалась, ковры начали гнить, мебель расклеилась. Большие голодные крысы стали
бегать, не боясь людей, рояль отсырел, занавес оборвался...
Однажды, в оттепель, лопнули какие-то трхбы, и вода из Мойки, старый враг этих
разоренных стен, их затопила.
" Эта пьеса австрийского драматурга и прозаика А. Шницлера (1862 1931)
планировалась к постановке в
Привале комедиантов
в 1918 году, ни
планы не были осуществлены
...И все. стоит в
Привале
Невыкачанной вода. Вы знаете? Вы бывали? Неужели
никогда?
[Г. Иванов.
Оттепель. Похоже...
]
[2]12
Ротонда
. Обычная вечерняя толкотня. Я ищу свободный столик. И вдруг мои глаза
встречаются с глазами, так хорошо знакомыми когда-то (Петербург, снег, 1913
год...), русскими, серыми глазами. Это Судейкпна. Жена известного художника.
— Вы здесь! Давно?
Улыбка — рассеянная
петербургская
улыбка.— Месяц как из России.
— Из Петербурга?
Судейкина — подруга Ахматовой п. И, конечно, один из моих первых вопросов — что
Ахматова?
— Аня? Живет там же, на Фонтанке, у Летнего сада. Мало куда выходит — только в
церковь. Пишет, конечно. Издавать? Нет, не думает. Где уж теперь издавать...
...На Фонтанке... У Летнего сада...
1922 год, осень. Послезавтра я уезжаю за границу. Иду к Ахматовой — проститься.
Летний сад шумит уже по-осеннему. Инженерный замок в красном цвете заката. Как
пусто! Как тревожно! Прощай, Петербург...
Ахматова протягивает мне руку.— А я здесь сумерничаю. Уезжаете?
Ее тонкий профиль рисуется на темнеющем окне. На плечах знаменитый темный платок
в большие розы:
Спадает с плеч твоих, о, Федра, Ложноклассическая шаль... |4
12 Очерк Г. Иванова об А. Ахматовой (1889—1966) вызвал резкое неприятие
поэтессы, писавшей:
...я предупреждаю Вас, что писаниями Георгия Иванова и Л.
Страховского пользоваться нельзя. В них нет ни одного слова правды
(А.
Ахматова, Сочинения, Нью-Йорк, 1968, т. 2, с. 304). Однако многие эпизоды очерка
Иванова подтверждаются другими источниками. Для Ахматовой, по всей видимости,
было неприемлемо даже маленькое искажение истины, которых у Иванова все же
немало, а также тот несколько развязный тон, в каком ведется повествование,
особенно в той его части, где рассказывается о событиях, свидетелем которых
Иванов никак не мог быть.
О. А. Г л е б о в а-С " д е и к и и а (1885 -1945) -актриса и художница,
последнее время перед отъездом за границу жила в одной квартире с Ахматовой.
14 Неточная цитата из стихотворения О. Мандельштама
Вполоборота, о печаль...
(Печаталось также под заглавием
Ахматова
).
— Уезжаете? Кланяйтесь от меня Парижу.
— А вы, Анна Андреевна, не собираетесь уезжать?
— Пет. Я из России не уеду.
— Но ведь жить все труднее.
— Да. Все труднее.
— Может стать совсем невыносимо.
— Что ж делать.
— Не уедете?
— Не уеду.
...Нет, издавать не думает — где уж теперь издавать... Мало выходит — только в
церковь... Здоровье? Да, здоровье все хуже. И жизнь такая — все приходится самой
делать. Ей бы на юг, в Италию. Но где денег взять? Да если бы и были...
— Не уедег?
— Не уедет.
— Знаете,— серые глаза смотрят на меня почти строго,— знаете,— Аня раз
шла по Моховой. С мешком. Муку, кажется, несла. Устала, остановилась
отдохнуть. Зима. Она одета плохо. Шла мимо какая-то женщина... Подала
Ане копейку.— Прими, Христа ради.— Аня эту копейку спрятала за образа.
Бережет... 15
1911 год18. В
Башне
— квартире Вячеслава Иванова — очередная литературная
среда. Весь
цвет
поэтического Петербурга здесь собирается. Читают стихи по
кругу, и
таврический мудрец
, щурясь из-под пенсне и потряхивая золотой
гривой,— произносит приговоры. Вежливо-убийственные, но большей части.
Жестокость приговора смягчается только одним — невозможно с ним не согласиться,
так он едко-точен. Похвалы, напротив, крайне скупы. Самое легкое одобрение —
редкость.
Читаются стихи по кругу. Читают и знаменитости и начинающие. Очередь доходит до
молодой дамы, тонкой и смуглой.
Это жена Гумилева. Она
тоже пишет
. Ну, разумеется, жены писателей всегда
пишут, жены художников возятся с красками, жены музыкантов играют. Эта
черненькая смуглая Анна Андреевна, кажется, даже не лишена способностей.
Еще барышней она писала:
И для кого эти бледные губы Станут смертельной отравой?
15 См.:
Показала мне раз копейку, хранимую ею: старушка ей подала на улице,
приняв за нищенку
(В. Вейдле, О поэтах и поэзии, Париж, [1973],
с. 59).
16 Дебют А. Ахматовой на
Ьашне
Вяч. Иванова состоялся 13
июня 1910 года. См.:
Вячеслав очень сурово прослушал ее стихи, одобрил
несколько, об остальн[ых] промолчал, одно раскритиковал
;
Вяч.
Иванов равнодушно и иронично произнес: Какой чистый романтизм...
(письмо М.
М. Замятниной к В. К. Шварсалон и запись Ахматовой циг. по:
Superfin G. Timencik R., A propos de deux lettres de A. A. Akhmatova a V.
Brjusov // Cahiers du Monde russe et sovietique, 1974, vol. 15, № 1—2, p. 190.
См. также: Л. К. Чуковская, Записки об Анне Ахматовой, Париж, [1976], т. 1, с.
64).
Негр за спиною, надменный и грубый, Смотрит лукаво ''.
Мило, не правда ли? И непонятно, почему Гумилев так раздражается, когда говорят
о его жене как о поэтессе?
А Гумилев действительно раздражается '8. Он тоже смотрит на ее стихи как на
причуду жены поэга
. И причуда эта ему не по вкусу. Когда их хвалят —
насмешливо улыбается.— Вам нравится? Очень рад. Моя жена и по канве прелестно
вышивает.
— Анна Андреевна, вы прочтете?
Лица присутствующих настоящих
расплываются в снисходительную улыбку. Гумилев,
с недовольной гримасой, стучит папиросой о портсигар.
— Я прочту.
На смуглых щеках появляются два пятна. Глаза смотрят растерянно и гордо. Голос
слегка дрожит.
— Я прочту.
Так беспомощно грудь холодела, Но шаги мои были легки. Я на правую руку надела
Перчатку с левой руки...
На лицах — равнодушно-любезная улыбка. Конечно, не серьезно, но мило, не правда
ли? — Гумилев бросает недокуренную папиросу. Два пятна еще резче выступают на
щеках Ахматовой...
Что скажет Вячеслав Иванов? Вероятно, ничего. Промолчит, отметит какую-нибудь
техническую особенность. Ведь свои уничтожающие приговоры он выносит- серьезным
стихам настоящих поэтов. А тут... Зачем же напрасно обижать...
Вячеслав Иванов молчит минуту. Потом встает, подходит к Ахматовой, целует ей
руку.
— Анна Андреевна, поздравляю вас и приветствую. Это стихотворение — событие в
русской поэзии.
17 Неточная цитата из стихотворения А. Ахматовой
Старый портрет
.
18 По записям Л. Чуковской, А. Ахматова в 1940 году ответила
на ее вопрос: любил ли Николай Степанович ее стихи? — так:
Сначала терпеть не мог. Он выслушивал их внимательно, потому что
это была я, но очень осуждал... В сентябре (1910 г.— Я. В.) он
уехал в Африку и пробыл там несколько месяцев. За это время я
много писала и пережила свою первую славу... Он вернулся (25 марта 1911
г.— Н. В.). Я ему ничего не говорю. Потом он спрашивает: Писала стихи?
- -
Писала
. И прочла ему. Это были стихи и.) книги Вечер
. Он
ахнул. С тех пор он мои стихи всегда очень любил
Л. К.
Чуковская, Записки об Анне Ахматовой, т. 1, с. 119—120
В обставленном удивительной
александровской
мебелью кабинете Аркадия Руманова
|ч висит большое полотно Альтмана, художника, только что вошедшего в славу:
Руманов положил ей начало, купив этот портрет за
фантастические
для
начинающего художника деньги.
Несколько оттенков зелени. Зелени ядовито-холодной. Даже не малахит — медный
купорос. Острые линии рисунка тонут в этих беспокойно-зеленых углах и ромбах.
Это должно изображать деревья, листву, но не только не напоминает, но, напротив,
кажется чем-то враждебным:
...в океане первозданной мглы Нет облаков и нет травы зеленой, А только кубы,
ромбы да углы, Да злые металлические звоны20.
Это фон картины
Цвет едкого купороса, злой звон меди.
Альтмана.
На этом фоне женщина — очень тонкая, высокая и бледная. Ключицы резко выдаются.
Черная, точно лакированная, челка закрывает лоб до бровей. Смугло-бледные щеки,
бледно-красный рот. Тонкие ноздри просвечивают. Глаза, обведенные кругами,
смотрят холодно и неподвижно — точно не видят окружающего.
...только кубы, ромбы да углы
и все черты лица, все линии фигуры — в углах. Угловатый рот, угловатый изгиб
спины, углы пальцев, углы локтей. Даже подъем тонких, длинных ног — углом. Разве
бывают такие женщины в жизни? Это вымысел художника! Нет — это живая Ахматова.
Не верите? Приходите в
Бродячую собаку
попозже, часа в четыре утра.
Да, я любила их, те сборища ночные,—
На маленьком столе стаканы ледяные, '•
Над черным кофием пахучий, тонкий пар, ' .' - '
Камина красного тяжелый зимний жар, -( ".
Веселость едкую литературной шутки,
И друга первый взгляд, беспомощный и жуткий.
Четыре-пять часов утра. Табачный дым, пустые бутылки. Час назад было весело и
шумно— кто-то пел, подыгрывая сам себе, глупые куплеты, кто-то требовал еще
вина. Теперь шумевшие либо разошлись, либо дремлют. В подвале почти тишина. Мало
кто сидит за столиками посредине зала. Больше по углам, у пестро расписанных
стен, под заколоченными окнами.
Навсегда забиты окошки• Что там, изморозь или гроза?
''' А. В. Руманов (1878- I960) —с 1911 года возглавлял петербургское
отделение газеты
Русское слово
211 Неточная цитата из стихотворения Н Гумилева
Больной
.
Не все ли равно, что там, на улице, в Петербурге, в мире... От выпитого вина
кружится голова, дым застилает глаза. Разговоры идут полушепотом.
Здесь цепи многие развязаны, Все сохранит подземный зал, И те слова, что мочью
сказаны, Другой бы утром не сказал2'.
И вдруг — оглушительная, шалая музыка. Дремавшие вздрагивают. Рюмки подпрыгивают
на столах. Пьяный музыкант ударил изо всех сил по клавишам. Ударил, оборвал,
играет что-то другое, тихое и грустное. Лицо играющего красно, потно. Слезы
падают из его блаженно-бессмысленных глаз на клавиши, залитые ликером.
Пятый час утра.
Бродячая собака
.
Ахматова сидит у камина. Она прихлебывает черный кофе, курит тонкую папироску.
Как она бледна!
Да, она очень бледна — от усталости, от вина, от резкого электрического света.
Концы губ — опущены. Ключицы резко выдаются. Глаза глядят холодно и неподвижно,
точно не видят окружающего.
Все мы ]решники здесь, блудницы, Как невесело вместе нам! На степах цветы и
птицы Томятся по облакам 22.
Но —
в океане первозданной мглы
Нет облаков и нет травы зеленой.
Трава, облака, жизнь, смех --- все осталось там — за
навсегда забитыми
окошками
. Здесь только:
Веселость едкая литературной шутки
И друга первый взыяд, беспомощный и жуткий...
Слишком едкая веселость. Слишком жуткие взгляды.
Ахматова никогда не сидит одна. Друзья, поклонники, влюбленные, какие-то дамы в
больших шляпах и с подведенными глазами. С памятного вечера у Вячеслава Иванова,
когда она срывающимся голосом читала стихи, прошло два года. Она всероссийская
знаменитость. Ее слава все растет.
Папироса дымится в тонкой руке. Плечи, укутанные в шаль, вздрагивают от кашля.
— Вам холодно? Вы простудились?
— Нет, я совсем здорова.
— Но вы кашляете.
— Ах, это? — Усталая улыбка.— Это не простуда, это чахотка.
21 Четверостишие М. Кузмина печаталось на' программах
Бродячей
собаки
.
22 Неточная цитата из стихотворения А. Ахматовой
Все мы
бражники здесь, блудницы...
.
•
И, отворачиваясь от встревоженного собеседника, говорит другому:
— Я никогда не знала, что такое счастливая любовь... ...Несла мешок.
Остановилась отдохнуть. Какая-то женщина... ...Молодые люди в смокингах
почтительно ловят каждое
слово Ахматовой. Влюбленные глаза следят за каждым ее движением.
...Аня эту копейку спрятала... бережет...
В Царском Селе у. Гумилевых дом. Снаружи такой же, как и большинство
царскосельских особняков. Два этажа, обсыпающаяся штукатурка, дикий виноград на
стене. Но внутри — тепло, просторно, удобно. Старый паркет поскрипывает, в
стеклянной столовой розовеют большие кусты азалий, печи жарко натоплены.
Библиотека в широких диванах, книжные полки до потолка... Комнат много, какие-то
все кабинетики с горой мягких подушек, неярко освещенные, пахнущие
невыветриваемым запахом книг, старых стен, духов, пыли...
Тишину вдруг прорезает пронзительный крик. Это горбоносый какаду злится в своей
клетке. Тот самый:
А теперь я игрушечной стала, Как мой розовый друг какаду.
Розовый друг
хлопает крыльями и злится.— Маша,— накиньте платок на его
клетку...
Дома, и то очень редко, можно увидеть совсем другую Ахматову.
У Гумилевых — последний прием. Конец мая. Все разъезжаются.
— Я так рада,— говорит Ахматова,--что в этом году мы не поедем за
границу. В прошлый раз в Париже я чуть не умерла от скуки ".
— От скуки? В Париже!..
— Ну да. Коля целые дни бегал по каким-то экзотическим музеям. Я экзотики
не выношу. От музеев у меня делается мигрень. Сидишь одна, такая,
бывало, скука. Я себе даже черепаху завела. Черепаха ползает — смотрю. Все-таки
развлечение.
— Аня,— недовольным тоном перебивает ее Гумилев,— ты забываешь, что в
Париже мы почти каждый день ездили в театры, в рестораны.
— Ну уж и каждый вечер,— дразнит его Ахматова.— Всего два раза.
И смеется, как девочка.
— Как вы не похожи сейчас на свой альтмановский портрет! Она насмешливо
пожимает плечами.
— Благодарю вас. Надеюсь, что не похожа.
— Вы так его не любите?
21 В Париже А. Ахматова и Н Гумилев были весной 1910 и весной 1911 годов.
т
— Как портрет? Еще бы. Кому же нравится видеть себя зеленой мумией?
— Но иногда сходство кажется поразительным. Она снова смеется:
— Вы говорите мне дерзости.— И открывает альбом.
— А здесь — есть сходство?
Фотография снята еще до свадьбы. Веселое девическое лицо...
— Какой у вас тут гордый вид.
— Да! Тогда я была очень гордой. Это теперь присмирела...
— Гордились своими стихами?
— Ах, нет, какими стихами. Плаванием. Я ведь плаваю как рыба.
Тот же дом, та же столовая. Ахматова в те же чашки разливает чай и протягивает
тем же гостям. Но лица как-то желтей, точно состарились за два года, голоса
тише. На всем — и на лицах, и на разговорах — какая-то тень.
И хозяйка не похожа ни на декадентскую даму с альтманов-ского портрета, ни на
девочку, гордящуюся тем, что она плавает
как рыба
. Теперь в ней что-то
монашеское.
...В Августовских лесах погибло два корпуса...
— Нет ни оружия, ни припасов...
— У Z. убили двух сыновей.
— Говорят, скоро не будет хлеба... Гумилева нет — он на фронте.
— Прочтите стихи, Анна Андреевна.
— У меня теперь стихи скучные. И она читает
Колыбельную
:
...Спи, мой тихий, спи, мой мальчик,
Я дурная мать.
Долетают редко вести
К нашему крыльцу.
Подарили белый крестик
Твоему отцу.
Было горе, будет юре,
Горю нет конца,
Да хранит Святой Егорий
Твоего отца...
Еще два года. Две-три случайные встречи с Ахматовой. Все меньше она похожа на
ту, прежнюю. Все больше на монашенку. Только шаль на ее плечах прежняя — темная,
в красные розы.
Ложно-классическая шаль
. Какая там шаль ложно-классическая —
простой бабий платок, накинутый, чтобы не зябли плечи!
Еще год. Пушкинский вечер24. Странное торжество — кто во фраке, кто в тулупе — в
нетопленом зале. Блок на эстраде говорит о Пушкине — невнятно и взволнованно.
Ахматова стоит
24 13 февраля 1921 года в Доме литераторов, где А. Блок читал речь
О назначении
поэта
. Во фраке на этом вечере был Н. Гумилев.
в углу. На ней старомодное шелковое платье с высокой талией. Худое — жалкое —
прекрасное лицо. Она стоит одна. К ней подходят, целуют руку. Чаще всего —
молча. Что ей, такой, сказать. Не спрашивать же,
как поживаете
.
...Еще полгода. Смоленское кладбище25. Гроб Блока в цветах. Еще две недели —
панихида в Казанском соборе по только что расстрелянном Гумилеве.
...Да, я любила их, те сборища ночные, На низких столиках стаканы ледяные...
Ладан. Заплаканные лица. Певчие.
...Веселость едкую литературной шутки... И друга первый взгляд. (...)
[3] 2Ь
Осенью 1910 года из третьего класса заграничного поезда вышел молодой человек.
Никто его не встречал, багажа у него не было,— единственный чемодан он потерял в
дороге.
Одет путешественник был странно. Широкая потрепанная крылатка, альпийская
шапочка, ярко-рыжие башмаки, нечищеные и стоптанные. Через левую руку был
перекинут клетчатый плед, в правой он держал бутерброд...
Так, с бутербродом в руке, он и протолкался к выходу. Петербург встретил его
неприязненно: мелкий холодный дождь над Обводным каналом — веял безденежьем.
Клеенчатый городовой под мутным небом, в мрачном пролете Измайловского
проспекта, напоминал о
правожительстве
.
Звали этого путешественника — Осип Эмильевич Мандельштам. В потерянном в
Эйдкунене чемодане, кроме зубной щетки и Бергсона, была растрепанная тетрадка со
стихами. Впрочем, существенна была только потеря зубной щетки — и свои стихи, и
Бергсона он помнил наизусть...
...В твои годы я сам зарабатывал свой хлеб!
Растрепанные брови грозно нахмуриваются над птичьим личиком. Тарелка с супом,
расплескиваясь, отскакивает на середину стола. Салфетка летит в угол...
"5 Похороны А. Блока состоялись 10 августа 1921 года на Смоленском кладбище в
Петрограде. См.:
Вдали от себя, в толпе, я вдруг увидала горько плачущую и
молящуюся молодую женщину. Лицо ее было так необыкновенно и нритягивающе, что я
не могла оторвать взгляда or нее. Лицо прекрасное, очень красиво &md...
Закладка в соц.сетях
