Жанр: Мемуары
Моя жизнь
...меня и моего спутника присесть,
что мы и сделали. Я спросил его:
- Считаете ли вы подобное жертвоприношение религией?
- Кто может считать религией убийство животных?
- Тогда почему же вы не проповедуете против этого?
- Это не мое дело. Наше дело молиться богу.
- Но разве нет другого места, где бы вы могли молиться?
- Все места одинаково хороши для нас. Люди подобны
219
стаду овец, они идут туда, куда их ведут вожди. Это не наше
дело. Мы садху.
Мы не стали продолжать спора и пошли к храму. Навстречу
нам текли потоки крови. Я не мог вынести этого зрелища.
Я был возмущен и взволнован. Никогда не забуду той
картины.
В этот самый вечер я был приглашен на обед к бенгальским
друзьям. С одним из них я заговорил об этой жестокой
форме богослужения. Но он ответил:
- Овцы ничего не чувствуют. Шум и барабанный бой заглушают
ощущение боли.
Я не мог стерпеть и возразил, что если бы овцы обладали
даром речи, то, наверное, сказали бы другое. Я чувствовал,
что необходимо положить конец этому жестокому обычаю.
Я вспомнил историю Будды, но понял, что подобная задача
мне не по силам.
Я и теперь придерживаюсь этих убеждений. Для меня
жизнь ягненка не менее драгоценна, чем жизнь человеческого
существа. И я не согласился бы отнять жизнь у ягненка ради
человеческого тела. Я считаю, что чем беспомощней существо,
тем больше у него прав рассчитывать на защиту со стороны
человека от человеческой жестокости. Но тот, кто не подготовил
себя к такому служению, не способен его защитить.
Я должен пройти через большее самоочищение и жертву,
прежде чем смогу надеяться спасти ягнят от нечестивого
жертвоприношения. Я готовлюсь умереть, заботясь о самоочищении
и жертве, и неустанно молюсь, чтобы на земле родился
сильный духом человек - мужчина или женщина, - исполненный
божественного милосердия, который освободил бы нас от
этого омерзительного греха, спас жизнь невинных существ и
очистил храм. Непонятно, как Бенгалия с присущими ее населению
знаниями, умом, жертвенностью и эмоциональностью
терпит подобную резню.
. МЕСЯЦ С ГОКХАЛЕ - III
Зрелище ужасного жертвоприношения в храме Кали, совершенного
во имя религии, еще более усилило мое желание
познакомиться с жизнью Бенгалии. Я много читал и слышал
о "Брахмо самадже". Я знал кое-что о жизни Пратапа Чандра
Мазумдара и присутствовал на нескольких митингах, где он
выступал. О его жизни я узнал из книги Кешаба Чандра Сена,
которую прочел с большим интересом. Эта книга помогла мне
понять разницу между "Сабхаран Брахмо самадж" и "Ади
Брахмо самадж". Я встретился с пандитом Шиванатом Шайб
стри и в сопровождении проф. Катавате отправился повидать
махараджу Дебендранатха Тагора, но нам это не удалось,
так как к нему тогда никого не пускали. Все же нас пригласили
на праздник "Брахмо самадж" в его доме, и там я услышал
прекрасную бенгальскую музыку, которую с тех пор
очень люблю.
Мы вдоволь насмотрелись на "Брахмо самадж", но для
полного удовлетворения необходимо было увидеть Свами Вивекананда.
Испытывая большой душевный подъем, я направился
в Белур Матх, причем большую часть пути, если не весь
путь, шел пешком. Мне нравились уединенные окрестности
Матха. Я был разочарован и опечален, когда узнал, что Свами
лежит больной в своем доме в Калькутте и его нельзя повидать.
Тогда я разузнал о местопребывании сестры Ниведиты и
встретился с ней во дворце Чоуринги. Меня поразило окружавшее
ее великолепие, но общей темы для разговора у нас
не нашлось. Я рассказал об этом Гокхале, а он нисколько не
удивился, что в беседе между мной и этой мятущейся женщиной
не нашлось точек соприкосновения.
В другой раз я встретился с нею в доме м-ра Пестонджи
Падшаха. Я вошел как раз в тот момент, когда она разговаривала
с его старушкой-матерью, и мне пришлось выступить
в роли переводчика. Несмотря на то, что мне не удалось найти
общего языка с Ниведитой, я должен отметить, что меня восхитило
ее безграничное преклонение перед индуизмом. С ее
книгами я познакомился впоследствии.
Свое время я делил между визитами к людям, занимавшим
видное положение в Калькутте и имевшим отношение
к моей деятельности в Южной Африке, и изучением религиозных
и общественных учреждений Калькутты. Однажды я выступил
на митинге, на котором председательствовал д-р Муллик,
с рассказом о работе индийского санитарного отряда во
время войны с бурами. Мое знакомство с редакцией "Инглишмен"
и на этот раз сослужило мне полезную службу.
М-р Сондерс был тогда болен, но тем не менее сумел помочь
мне не меньше, чем в 1896 году. Гокхале понравилась моя
речь, и он был очень доволен, когда д-р Рай похвалил ее.
Таким образом, мое пребывание в доме Гокхале значительно
облегчило мою работу в Калькутте, дало возможность
установить контакты с самыми известными бенгальскими
семьями и положило начало моей тесной связи с Бенгалией.
Мне придется опустить многое из воспоминаний об этом
незабываемом месяце. Я только упомяну о кратковременной
поездке в Бирму и о тамошних фунги. Меня поразила их апатия.
Я осмотрел золотую пагоду. Мне не понравилось, что в
храме горят бесчисленные маленькие свечи, а крысы, бегав221
шие около святыни, навеяли мысли о переживаниях Свами
Даянанда в Морви. Свободные и энергичные женщины Бирмы
мне понравились, а бездеятельные мужчины произвели тягостное
впечатление. За время своего краткого пребывания я
успел убедиться, что подобно тому, как Бомбей - не Индия,
так и Рангун - не Бирма, и что совершенно так же, как мы в
Индии стали посредниками между английскими купцами,
здесь в Бирме совместно с английскими купцами мы используем
бирманцев в качестве таких посредников.
По возвращении из Бирмы я распрощался с Гокхале. Расставаться
было тяжело, но работу в Бенгалии, вернее в Калькутте,
я закончил, и не было оснований оставаться там дольше.
Прежде чем где-либо обосноваться, я решил предпринять
небольшое путешествие по Индии в третьем классе, чтобы
ознакомиться с мытарствами пассажиров, едущих в этих вагонах.
Я сказал об этом Гокхале. Сначала он высмеял мое намерение,
но когда я объяснил, с какой целью собираюсь это
сделать, с радостью одобрил мой план. Я предполагал поехать
в первую очередь в Бенарес и отдать дань уважения м-с Безант,
которая в то время была больна.
Мне необходимо было кое-что приобрести для поездки в
третьем классе. Гокхале подарил мне металлическую коробку
для завтрака и наполнил ее сладостями и пури. Я купил холщовую
сумку за двенадцать ана и длинный сюртук из чхайяской
шерсти. Я собирался положить в сумку этот сюртук, дхоти,
полотенце и рубашку. Кроме того, у меня было одеяло и кувшин
для воды. С этими вещами я и начал свое путешествие.
Гокхале и д-р Рай пришли на станцию проводить меня. Я просил
их не беспокоиться, но они настояли на своем. Гокхале
сказал:
- Я мог бы и не приходить, если бы вы ехали первым
классом, но в данном случае я считаю своей обязанностью
сделать это.
Гокхале не остановили при выходе на платформу. На нем
были куртка, дхоти и шелковый тюрбан. Д-р Рай был в бенгальской
одежде. Когда контролер задержал его, Гокхале
объяснил, что это его друг, и Рая тотчас пропустили.
Напутствуемый их добрыми пожеланиями, я отправился в
путешествие.
В БЕНАРЕСЕ
Мой путь лежал из Калькутты в Раджкот. По дороге я
собирался остановиться в Бенаресе, Агре, Джайпуре и Паланпуре.
Повидать другие места у меня не было времени. В каж222
дом городе, за исключением Паланпура, я оставался не более
одного дня, жил, как богомольцы, в дхармашала или у панда.
Помнится, я истратил на эту поездку тридцать одну рупию
(включая стоимость проезда по железной дороге).
Путешествуя в третьем классе, я отдавал предпочтение
пассажирским поездам, так как почтовые были всегда переполнены,
а проезд в них обходился дороже.
Купе третьего класса тогда были так же грязны, а уборные
так же плохи, как и теперь. Может быть, какие-то улучшения
и произошли, но во всяком случае между удобствами,
которыми пользуются пассажиры в первом и третьем классе,
огромная разница, совершенно не соответствующая разнице
в стоимости билета. С пассажирами третьего класса обращаются,
как со стадом баранов, и удобства им предоставляют
те же, что баранам. В Европе я тоже ездил в третьем классе и
как-то раз в первом, желая посмотреть, что это такое. Такой
огромной разницы между первым и третьим классом я там
не обнаружил. В Южной Африке в третьем классе ездят преимущественно
негры, и все же третий класс там лучше, чем в
Индии. Кое-где в Южной Африке в вагонах третьего класса
сиденья мягкие, пассажирам выдают спальные принадлежности.
Там следят также за тем, чтобы вагоны не были переполнены,
в то время как в Индии, по моим наблюдениям, установленная
норма всегда превышается.
Равнодушие железнодорожной администрации к удобствам
пассажиров третьего класса, в сочетании с грязью и неаккуратностью
самих пассажиров, превращали путешествие в
третьем классе для людей, привыкших к чистоте, в настоящую
пытку. Мусор бросали прямо на пол; повсюду в любое время
курили, жевали бетель и табак. Все было заплевано, все кричали,
вопили, ругались, нисколько не считаясь с удобствами
других пассажиров. Я не заметил большой разницы между
моей первой поездкой в третьем классе в 1902 году и продолжительными
поездками в этом же классе с 1915 по 1919 год.
Я вижу только один путь к улучшению этих ужасных условий:
культурные люди должны взять себе за правило ездить в
третьем классе и перевоспитывать народ; надо также не оставлять
в покое железнодорожную администрацию и в случае необходимости
жаловаться, не нужно никогда давать взятки и
пользоваться другими незаконными средствами для обеспечения
личных удобств. Кроме того, ни при каких обстоятельствах
нельзя смотреть сквозь пальцы на нарушение кем бы то
ни было железнодорожных правил. Это, я уверен, приведет к
значительному улучшению положения.
Серьезная болезнь в 1918 - 1919 годах вынудила меня отказаться
от поездок в третьем классе, о чем я крайне сожалел,
тем более что эти поездки стали для меня невозможными
именно тогда, когда кампания за устранение неудобств для
пассажиров третьего класса начинала давать положительные
результаты. Мытарства, претерпеваемые на железных дорогах
и пароходах неимущими пассажирами, усугубляются их дурными
привычками, а также тем, что правительство предоставляет
чрезмерные льготы иностранной торговле. Все это важно
и заслуживает того, чтобы этим делом специально занялись
один-два энергичных и упорных работника, которые могли бы
целиком посвятить себя ему.
Но сейчас мне придется оставить пассажиров третьего
класса и перейти к рассказу о пребывании в Бенаресе. Я приехал
туда утром и решил остановиться у панда. Как только
я вышел из поезда, меня окружила толпа брахманов. Я выбрал
одного, который выглядел чище и приятнее остальных.
Выбор оказался удачным. Человек этот имел корову, а в доме
был второй этаж, где мне и предложили поселиться. Я не хотел
прикасаться к пище, пока не совершу омовения в Ганге по
всем правилам правоверных. Панда приступил к приготовлениям.
Я предупредил, что не смогу дать больше одной рупии
четырех ана в качестве дакшина, чтобы он имел это в виду
при приготовлениях,
Панда охотно на это согласился.
- Беден или богат паломник, - сказал он, - служба одна
и та же. Но размер дакшина, который мы получаем, зависит
от желания и возможностей богомольца.
Я не заметил, чтобы мой панда хоть сколько-нибудь сократил
обычные обряды. Пуджа закончилась в 12 часов, и я отправился
в храм Каши Вишванатх на даршан. То, что я увидел
там, произвело на меня крайне тягостное впечатление. Когда
я занимался адвокатской практикой в Бомбее в 1891 году, мне
довелось в зале "Прартхана самадж" прослушать лекцию на
тему "Паломничество в Каши". Таким образом, я уже был до
некоторой степени подготовлен, но все же разочарование оказалось
сильнее, чем я предполагал.
Идти нужно было по узкому и скользкому переулку. Никто
не соблюдал тишины. Тучи мух и шум, который производили
лавочники и паломники, были просто нестерпимы.
Все ждали, что здесь атмосфера будет располагать к размышлению
и причастию, и тем сильнее поражало ее отсутствие.
Приходилось создавать такую атмосферу в самом себе.
Я видел монахинь, погруженных в размышления и не замечавших
ничего вокруг. Но деятельность блюстителей храма
едва ли заслуживала одобрения. На их обязанности лежало
создать и поддерживать вокруг храма атмосферу чистоты,
благодушия и спокойствия, физического и морального. Вместо
этого я увидел базар, на котором пронырливые лавочники
продавали сладости и модные безделушки. .
Когда я вошел в храм, в нос ударил запах гниющих цветов.
Пол был выстлан красивым мрамором. Но какие-то святоши,
лишенные эстетического вкуса, выломали отдельные
куски, а пустые места усыпали рупиями. Там теперь скоплялась
грязь.
Я приблизился к Джинана вапи (Кладезь знания); я искал
там бога, но не нашел его. Настроение поэтому у меня было
не очень хорошее. Вокруг Джинана вапи также было грязно.
Я не собирался давать дакшина и протянул только одну паю.
Панда рассердился, швырнул монету, выругал меня и пригрозил:
- За такое оскорбление вы попадете прямо в ад.
Меня его слова не смутили.
- Махараджа, - сказал я, - что бы судьба ни уготовила
мне, но особе вашего звания не приличествует говорить такие
слова. Если хотите, возьмите эту паю, а то не получите и его.
- Ступайте вон, - ответил он, - я не нуждаюсь в вашей
пае.
Последовал новый поток ругательств.
Я поднял паю и пошел своей дорогой, утешаясь мыслью
о том, что брахман потерял паю, а я сберег ее. Но махараджа
был не такой человек, чтобы упустить хотя бы паю. Он окликнул
меня и сказал:
- Ладно, давайте сюда свою паю. Я не хочу уподобляться
вам. Ведь если я не возьму паю, вам придется плохо.
Я молча отдал монету и со вздохом удалился.
С тех пор я еще дважды побывал в Каши Вишванатх, но
уже после того как мне, к моему огорчению, присвоили титул
махатмы; когда происшествия, подобные упомянутому, стали
уже невозможны. Люди, жаждавшие обладать моим даршаном,
не разрешали мне иметь даршан храма. Беды махатм известны
только махатмам. А грязь и шум оставались прежними.
Если кто-нибудь усомнится в бесконечном милосердии
бога, пусть взглянет на эти святые места. Сколько приходится
терпеть богу йогов ханжества и безверия, которые прикрываются
его именем? Уже давно бог провозгласил: что посеешь,
то и пожнешь.
Закон кармы неумолим, и обойти его невозможно. Поэтому
едва ли есть необходимость во вмешательстве бога. Он установил
закон и как бы устранился.
После посещения храма я решил навестить м-с Безант,
которая только что оправилась после болезни. Я послал ей
свою визитную карточку. Она сразу же вышла. Намереваясь
лишь засвидетельствовать ей свое почтение, я сказал:
- Знаю, что вы чувствуете себя не очень хорошо, и хочу
лишь засвидетельствовать вам свое почтение. Очень благода225
рен, что вы были настолько добры, что приняли меня несмотря
на плохое самочувствие. Не буду больше беспокоить вас.
После этого я ушел.
УСТРАИВАЮСЬ В БОМБЕЕ
Гокхале очень хотелось, чтобы я обосновался в Бомбее,
работал там в качестве адвоката и помогал ему в общественной
деятельности. Общественная деятельность в то время означала
работу в Конгрессе, а основной задачей организации,
основанной при содействии Гокхале, было вести дела Конгресса.
Совет Гокхале пришелся мне по душе, но я не верил в
свой успех на адвокатском поприще. Слишком памятны мне
были прошлые неудачи, и я все еще как отраву не выносил
лесть, к которой приходилось прибегать, чтобы получить практику.
Поэтому начать я решил в Раджкоте. Кевалрам Мавджи
Даве, мой давний доброжелатель, уговоривший меня в свое
время поехать в Англию, сразу предложил мне три дела. Два
из них были апелляциями юридическому помощнику при политическом
агенте в Катхиаваре, а третье - довольно серьезное
дело - подлежало рассмотрению в Джамнагаре. Когда я
сказал Кевалраму Даве, что не могу поручиться за успех дела,
он воскликнул:
- Не думайте о том, выиграете вы или проиграете. Делайте,
что в ваших силах, а я, разумеется, всегда помогу вам
во всем.
Адвокатом противной стороны был ныне покойный Самарт.
Я неплохо подготовился. Нельзя сказать, чтобы я очень хорошо
знал индийское право. Просто Кевалрам Даве основательно
меня проинструктировал. Еще до отъезда в Южную
Африку я слышал от друзей, что Фирузшах Мехта прекрасно
разбирается в теории судебных доказательств и в этом секрет
его успеха. Я помнил об этом и во время путешествия по морю
тщательно изучил индийские законы о судебных доказательствах
и комментарии к ним. Кроме того, мне пригодился адвокатский
опыт, приобретенный в Южной Африке.
Дело я выиграл, и это придало мне некоторую уверенность
в себе. В отношении апелляционных жалоб я страха не испытывал,
и эти два дела также завершились успешно. Все это
вселило в меня надежду, что, может быть, и в Бомбее я не потерплю
неудачу.
Но прежде чем изложить обстоятельства, окончательно
побудившие меня переехать в Бомбей, расскажу об одном слу226
чае, свидетельствующем о легкомыслии и невежестве английских
чиновников. Суд юридического помощника постоянно
переезжал с места на место, а вакилы и их клиенты должны
были повсюду следовать за ним. Каждый раз, когда вакилам
надо было выезжать, они брали за услуги дороже, а поэтому
клиенты, естественно, несли двойные расходы. Но эти неудобства
мало беспокоили судью.
Апелляционная жалоба по одному из дел, которое я вел,
должна была слушаться в Веравале, где свирепствовала чума.
Помнится, в этом местечке с населением в пять тысяч пятьсот
человек отмечалось по пятидесяти заболеваний в день.
Местечко фактически опустело, и я поселился недалеко от города
в покинутом дхармашала. Но где должны были искать
себе пристанище клиенты? Если они были бедны, им оставалось
только положиться на милость божию.
Приятель, который тоже вел дела в суде, телеграфировал
мне, чтобы я подал заявление о переносе суда в другое место,
мотивируя свою просьбу тем, что в Веравале чума.
- Вы боитесь? - спросил сахиб, когда я подавал заявление.
- Дело совсем не в этом, - ответил я. - Сам-то я, пожалуй,
устроюсь, но что делать клиентам?
- Чума прочно обосновалась в Индии, - заявил сахиб. -
Чего же бояться ее? А климат в Веравале хороший. (Сахиб
жил далеко от города в роскошной палатке, раскинутой на
морском берегу.) Люди, разумеется, должны научиться жить
на открытом воздухе.
Возражать против подобных рассуждений было бесполезно.
Сахиб все же отдал распоряжение ширастедару:
- Запишите, что сказал м-р Ганди, и если это действительно
неудобно для вакилов и клиентов, сообщите мне.
Сахиб честно делал так, как считал правильным. Откуда
ему было знать о страданиях бедной Индии? Разве он мог понять
нужды, нравы, взгляды и обычаи народа? И как мог он,
привыкший оценивать вещи в золотых соверенах, начать считать
на медяки? Подобно тому как слон бессилен мыслить
по-муравьиному, несмотря на самые лучшие намерения, так и
англичанин бессилен мыслить понятиями индийцев, а следовательно,
и устанавливать законы для них.
Но возвращаюсь к своему повествованию. Несмотря на
успехи, я подумывал о том, чтобы остаться в Раджкоте еще
на некоторое время. Вдруг в один прекрасный день ко мне
явился Кевалрам Даве и сказал:
- Ганди, мы не потерпим, чтобы вы прозябали здесь. Вы
должны обосноваться в Бомбее.
- Но кто найдет мне там работу? - спросил я. - Будете
ли вы помогать мне?
- Да, да, буду, - ответил он. - Изредка мы вас будем
привозить сюда, но уже как известного адвоката из Бомбея,
а подготавливать дела вы будете в Бомбее. Прославить или
очернить адвоката зависит отчасти от нас, вакилов. Вы показали
себя с хорошей стороны в Джамнагаре и Веравале, поэтому
я уже о вас ничуть не беспокоюсь. Судьба предназначила
вас для общественной деятельности, и мы не позволим
вам похоронить себя в Катхиаваре. Итак, скажите мне, когда
вы переедете в Бомбей?
- Я жду денежный перевод из Наталя, - ответил я. -
Как только получу, немедленно выеду.
Примерно через две недели я получил деньги и отправился
в Бомбей. Там снял помещение в бюро Пейна, Джилберта и
Саяни. Получалось, что я обосновываюсь в Бомбее.
ИСПЫТАНИЕ ВЕРЫ
Хотя я арендовал помещение в Форте и дом в Гиргауме,
но бог не позволил мне обосноваться там. Едва я переехал в
новый дом, как мой второй сын Манилал, который несколько
лет назад уже перенес оспу в тяжелой форме, заболел брюшным
тифом, сопровождавшимся воспалением легких, с бредом
по ночам.
Позвали доктора. Он сказал, что лекарства вряд ли помогут,
но куриный бульон и яйца будут полезны.
Манилалу минуло всего десять лет, поэтому нельзя было
руководствоваться его желаниями. Как его наставник, должен
был решать я. Я объяснил доктору - очень хорошему
парсу, что мы все вегетарианцы и я не могу дать сыну ни одного
из этих блюд. Может быть, он посоветует что-нибудь
другое?
- Жизнь вашего сына в опасности, - сказал добрый доктор.
- Мы можем дать ему молоко, разбавленное водой, но
это недостаточно питательно. Как вам известно, меня приглашают
во многие индусские семьи и там не возражают против
того, что я прописываю. Думаю, что и вам не следует быть
столь суровым по отношению к сыну.
- Все, что вы говорите, совершенно верно, - сказал я. -
Как доктор, вы не можете поступить иначе, но на мне лежит
огромная ответственность. Если бы сын был взрослым, я, разумеется,
спросил бы у него самого о его желаниях и отнесся
бы к ним с уважением. Но в данном случае я должен все обдумать
сам и решить за него. На мой взгляд, только в такие
моменты вера человека действительно подвергается испыта228
нию. Я не знаю, правильно это или нет, но в соответствии со
своими религиозными убеждениями я считаю, что человек не
должен есть мясо, яйца и тому подобное. Следует ограничивать
себя и в той пище, которая поддерживает в нас жизнь.
Даже ради самой жизни не должно совершать определенных
поступков. Религия в моем понимании не разрешает ни мне,
ни моим близким есть мясо и яйца даже при подобных обстоятельствах.
Поэтому я обязан пойти на риск, о котором вы
говорите. Но прошу вас об одном. Поскольку я не могу воспользоваться
вашими советами, предлагаю попробовать водолечение.
Я знаю, как его применять, но не знаю, как следить
за пульсом и дыханием. Если вы время от времени будете выслушивать
моего сына и сообщать мне о его состоянии, буду
вам благодарен.
Доктор понял меня и согласился удовлетворить мою
просьбу. Хотя Манилал не мог еще самостоятельно сделать
выбор, я рассказал ему о разговоре с доктором и спросил, каково
его мнение.
- Попробуйте свое водолечение, - сказал он. - Я не хочу
ни куриного бульона, ни яиц.
Это обрадовало меня, хотя я понимал, что если бы ему
дать одно из этих блюд, он, вероятно, съел бы его.
Мне было известно лечение по методу Куне, и я испробовал
его. Кроме того, я знал, что пост также очень полезен
в подобных случаях. Применяя метод Куне, я сажал Манилала
в воду до пояса и держал в ванне не более трех минут.
Затем в течение трех дней давал ему только апельсиновый сок,
разбавленный водой.
Но температура не спадала и доходила до 38°. По ночам
Манилал бредил. Я начал беспокоиться. Что скажут обо мне?
Что подумает старший брат? Не позвать ли другого доктора?
Почему бы не воспользоваться услугами аюрведического
врача? Какое право имеют родители распространять свои
причуды на детей?
Подобные мысли не давали мне покоя. Потом начался обратный
процесс. Богу, разумеется, приятно видеть, что я лечу
сына тем же способом, каким лечился бы сам. Я верил в водолечение
и не очень доверял аллопатам. Доктора не могут гарантировать
выздоровление. В лучшем случае они могут экспериментировать.
Нить жизни находилась в руках бога. Почему
же не вверить эту жизнь ему и во имя его не продолжать
лечение, которое я считал правильным?
Противоречивые мысли измучили меня. Наступила ночь.
Я лежал рядом с Манилалом на его постели. Решив завернуть
его в мокрую простыню, я встал, намочил простыню, выжал
и обернул ею Манилала, оставив только голову, а затем накрыл
его двумя одеялами. На голову положил мокрое поло229
тенце. Все тело его горело, как раскаленное железо, и было
абсолютно сухим. Он совсем не потел.
Усталый и удрученный, вверив Манилала заботам матери,
я вышел пройтись до Чаупати, чтобы немного освежиться.
Было около десяти часов. Прохожих было мало. Погруженный
в свои мысли, я почти не видел их и лишь повторял про
себя:
- Моя честь в твоих руках, о господи, в этот час испытания.
Я повторял Раманаму. Спустя некоторое время я вернулся
с бьющимся сердцем.
Не успел я войти в комнату, как услышал голос Манилала:
- Ты возвратился, бапу?
- Да, дорогой.
- Пожалуйста, разверни меня. Я весь горю.
- Ты вспотел, мой мальчик?
- Я весь мокрый. Пожалуйста, разверни меня.
Я положил руку ему на лоб. Он был покрыт каплями пота.
Температура спадала. Я возблагодарил господа.
- Манилал, теперь твоя лихорадка обязательно пройдет.
Надо еще немного пропотеть, а потом я разверну тебя.
- Умоляю, не надо. Вынь меня из этой печки. Потом, если
хочешь, заверни меня снова.
Стараясь отвлечь его, я продержал его укутанным еще несколько
минут. Пот струился с его лба. Я развернул его и насухо
обтер. Отец и сын уснули в одной постели.
Мы спали как убитые. На следующее утро Манилала уже
не так сильно лихорадило. Сорок дней я держал его на разбавленном
молоке и фруктовых соках. Но теперь я уже не
боялся за него. Это была затяжная форма лихорадки, но с
того момента мы уже могли направлять ход болезни.
Сейчас Манилал самый крепкий из моих сыновей. Чему,
обязан он выздоровлением: милости ли бога, водолечению
или заботливому уходу и строгой диете? Пусть каждый решит
в соответствии со своей верой. Я же был уверен, что бог спас
мою честь, и эту уверенность сохраняю и по сей день.
СНОВА В ЮЖНУЮ АФРИКУ
Манилал выздоравливал, но я убедился, что в доме в Гиргауме
жить очень неудобно.
...Закладка в соц.сетях
