Жанр: Мемуары
Моя жизнь
...но был арестован м-р Хорвиман,
руководивший газетой "Бомбей кроникл", которая стала к
этому времени грозной силой. Этот акт правительства показался
мне до такой степени отвратительным, что я до сих пор
ощущаю его дурной запах. Я знал, что м-р Хорниман никогда
не стремился нарушить закон. Ему не понравилось, что я без
разрешения комитета сатьяграхи нарушил запрет на въезд в
Пенджаб, и он полностью одобрил решение о прекращении
гражданского неповиновения. Я даже получил от него письмо,
написанное до того, как я объявил о своем решении, в котором
он советовал прекратить гражданское неповиновение.
Только из-за того, что Бомбей расположен слишком далеко от
Ахмадабада, письмо его прибыло уже после обнародования
моего призыва. Поэтому внезапная высылка Хорнимана в одинаковой
мере огорчила и удивила меня.
В результате этих событий управляющие "Бомбей кроникл"
предложили мне взять на себя издание газеты.
М-р Брелви уже был в составе редакции, так что работы на
мою долю пришлось бы немного, но все же при моем характере
это означало бы для меня дополнительную нагрузку.
Однако правительство, так сказать, само пришло мне на
помощь, запретив "Бомбей кроникл".
Мои друзья Умар Собани и Шанкарлал Банкер, издававшие
"Бомбей кроникл", выпускали также газету "Янг Индиа".
Они предложили мне быть редактором последней и выпускать
ее не один, а два раза в неделю, чтобы заполнить брешь, образовавшуюся
в результате закрытия "Бомбей кроникл". Это соответствовало
и моим желаниям. Мне давно хотелось объяснить
обществу внутренний смысл сатьяграхи; кроме того, я наДеялся,
что через газету мне удастся объективно освещать
407
положение в Пенджабе. Ибо во всем, что я писал, была потенциальная
сатьяграха, и правительство знало об этом. Поэтому
я охотно принял предложение друзей.
Но разве можно было пропагандировать в народе сатьяграху
через газету, выходившую на английском языке? Основным
полем моей деятельности был Гуджарат. В то время адвокат
Индулал Яджник сотрудничал с Собани и Банкером. Он
редактировал ежемесячник "Навадживан", издававшийся на
гуджарати и финансировавшийся вышеупомянутыми друзьями.
Он предоставил ежемесячник в мое распоряжение. Позднее
ежемесячник был превращен в еженедельник.
Тем временем с "Бомбей кроникл" сняли запрет. "Янг Индиа"
снова стала выходить раз в неделю. Выпускать два еженедельника
в разных местах было для меня крайне неудобно,
не говоря уже о том, что это требовало больших расходов.
"Навадживан" выходил в Ахмадабаде, и по моему предложению
издание "Янг Индиа" также перевели в этот город.
На это были и другие причины. По опыту работы в "Индиан
опиньон" я знал, что подобные газеты нуждаются в собственных
типографиях. Законы о печати были в то время в
Индии таковы, что типографии, которые, разумеется, представляли
собой коммерческие предприятия, не решились бы
печатать мои статьи, если бы я высказывал свои мысли открыто.
Необходимость иметь собственную типографию становилась
все более настоятельной, а так как осуществить это можно
было только в Ахмадабаде, то издание "Янг Индиа" следовало
перенести также в этот город.
Через эти газеты я принялся за воспитание населения в
духе сатьяграхи. Оба органа получили широкое распространение,
и одно время тираж каждого из них достигал сорока
тысяч, с той лишь разницей, что тираж "Навадживан" увеличивался
быстро, а тираж "Янг Индиа" рос весьма медленно.
Однако после моего ареста тираж обеих газет стал падать, а
в настоящий момент он ниже восьми тысяч.
С первого дня работы в этих органах я отказался от приема
объявлений. Не думаю, чтобы мы от этого пострадали.
Наоборот, по-моему, это в немалой степени помогло нам сохранить
независимость наших газет.
Замечу кстати, что работа в газетах помогла мне до некоторой
степени сохранить душевное равновесие. Хотя практически
гражданское неповиновение не стояло на очереди, органы
печати дали мне возможность свободно высказывать свою
точку зрения и поддерживать народ морально. Поэтому я считаю,
что в час испытания оба издания сослужили народу хорошую
службу и внесли свою скромную лепту для облегчения
военного положения.
В ПЕНДЖАБЕ
Сэр Майкл О'Двайер возлагал на меня ответственность за
события в Пенджабе, а некоторые из разгневанных молодых
пенджабцев и за объявление военного положения. Они утверждали,
что, не приостанови я кампанию гражданского неповиновения,
избиения в Джалианвала Багхе не произошло бы.
Некоторые из пенджабцев дошли до того, что грозили убить
меня, если я появлюсь в Пенджабе.
Но я считал, что моя позиция верна и бесспорна и всякий
разумный человек это поймет.
Я рвался в Пенджаб. Мне не приходилось там бывать да
и хотелось самому удостовериться во всем происшедшем.
Д-р Сатьяпал, д-р Китчлу и пандит Рамбхадж Датт Чоудхари,
приглашавшие меня в Пенджаб, были в тот момент в заключении.
Но я был уверен, что правительство не осмелится долго
держать в заключении ни их, ни других арестованных. Когда
я, бывал в Бомбее, многие пенджабцы навещали меня. Я подбадривал
их, и моя уверенность передавалась и им.
Между тем, поездка все откладывалась. Всякий раз, когда
я обращался к вице-королю за разрешением, он отвечал: "Не
теперь".
Тем временем была учреждена комиссия Хантера для расследования
действий пенджабского правительства в период военного
положения. М-р К. Ф. Эндрюс поехал в Пенджаб и писал
мне оттуда душераздирающие письма, из которых я убедился,
что зверства, совершенные при военном положении, далеко
превзошли то, о чем сообщалось в прессе. Эндрюс настаивал,
чтобы я приехал к нему как можно скорее. Малавияджи
также просил приехать в Пенджаб немедленно. Я еще раз телеграфировал
вице-королю, запрашивая, могу ли теперь отправиться
в Пенджаб. Он ответил, что мне разрешат поехать
Туда через некоторое время. Точной даты теперь не помню, но,
кажется, это было 17 октября.
Никогда не забуду своего приезда в Лахор. Вокзал был
битком набит людьми. Население города, полное страстного
нетерпения, высыпало на улицу, как будто встречало дорогого
родственника после долгой разлуки. Толпа безумствовала от
радости. Меня привели в бунгало покойного ныне пандита
Рамбхаджа Датта. Обязанности занимать и обслуживать меня
были возложены на шримати Сарала Деви. Тяжелые это было
обязанности, потому что дом, где я жил, превратился в настоящий
караван-сарай.
Из-за ареста главных лидеров Пенджаба их место заняли
йандиты Малавияджи и Мотилалджи, а также ныне покой409
ный свами Шраддхананджи. Малавияджи и Шраддхананджи
я хорошо знал и прежде, но с Мотилалджи близко познакомился
здесь. Все они, равно как и местные руководители, не
попавшие в тюрьму, тепло встретили меня; я ни разу не почувствовал
себя чужим среди них.
Мы единогласно решили не давать никаких показаний комиссии
Хантера. О мотивах такого решения в свое время писалось
в газетах, и они не требуют разъяснения. Достаточно
сказать, что и теперь, много времени спустя, я считаю наше
решение бойкотировать комиссию совершенно правильным и
уместным.
Логическим следствием бойкота комиссии Хантера было
решение создать неофициальную комиссию, чтобы вести параллельное
расследование от имени Конгресса. Пандит Малавияджи
назначил в эту комиссию пандита Мотилала Неру,
ныне покойного Дешбандху Ч. Р. Даса, адвоката Аббаса
Тьябджи, адвоката М. Р. Джаянкара и меня. Мы распределили
между собою районы для расследования. Ответственность за
организацию работы комиссии была возложена на меня; на
мою долю выпало также произвести расследование в наибольшем
числе районов. Благодаря этому я получил редкую возможность
близко увидеть население Пенджаба и познакомиться
с бытом пенджабских крестьян.
Во время расследования я познакомился и с женщинами
Пенджаба. Казалось, мы знали друг друга давным-давно.
Куда бы я ни приходил, они являлись целой толпой и раскладывали
вокруг меня свою пряжу. Моя деятельность в связи
с работой по расследованию убедила меня, что в Пенджабе
легче, чем где бы то ни было, организовать производство
кхади.
По мере того как моя работа по расследованию зверств,
учиненных над населением, подвигалась вперед, я сталкивался
с рассказами о такой правительственной тирании и о произволе
чиновников, что сердце обливалось кровью. Больше
всего меня поразило и поражает до сих пор, что все эти зверства
были совершены в провинции, которая во время войны поставила
британскому правительству наибольшее число солдат.
Составление отчета комиссии тоже было поручено мне.
Всякому желающему получить представление о зверствах, учиненных
в Пенджабе, рекомендую внимательно изучить наш отчет.
Здесь же я хочу только отметить, что в этом отчете нет
ни одного сознательного преувеличения: каждое положение
подкрепляется соответствующими документами. Более того,
опубликованные данные составляют только часть материала,
находившегося в распоряжении комиссии. Ни одно заявление,
относительно обоснованности которого было хотя бы малей410
щее сомнение, не было включено в отчет. Он составлен исключительно
с целью выявить истину и только истину и показать,
как далеко может зайти британское правительство, какие
зверства оно может учинять, чтобы сохранить свою власть.
Насколько мне известно, ни один факт, упомянутый в отчете,
не был опровергнут.
ХАЛИФАТ ПРОТИВ ЗАЩИТЫ КОРОВ?
Прервем изложение печальных событий в Пенджабе.
Едва комиссия Конгресса по расследованию зверств (дайеризма),
совершенных властями в Пенджабе, начала свою. работу,
как я получил приглашение принять участие в объединенной
конференции индусов и мусульман в Дели по вопросу
о халифате. Среди подписавших это приглашение были ныне
покойный Хаким Аджмал Хан Сахиб и м-р Асаф Али. В приглашении
говорилось, что будет присутствовать и ныне покойный
свами Шраддхананджи, если не ошибаюсь, в качестве
вице-председателя конференции, которая, насколько помнится,
должна была состояться в ноябре. Конференция должна
была обсудить положение, возникшее вследствие нарушения
правительством своих обязательств в отношении халифата, и
вопрос об участии индусов и мусульман в празднествах по поводу
заключения мира. В пригласительном письме, между
прочим, говорилось, что одновременно будет обсуждаться и
вопрос о защите коров и что, стало быть, конференция представляет
собой прекрасную возможность разрешить и этот
вопрос. Мне не понравилось, что на конференции будет рассматриваться
вопрос о коровах. В ответном письме я обещал,
что постараюсь прибыть на конференцию, и рекомендовал не
смешивать эти столь разные вопросы и не делать их предметом
торга. Каждую проблему следовало решать отдельно, считаясь
только с существом дела.
Обуреваемый такими мыслями, я прибыл на конференцию.
Она была довольно многолюдной, хотя и уступала по числу
присутствующих другим конференциям, на которые собирались
десятки тысяч людей. Я беседовал по волновавшему меня
вопросу со свами Шраддхананджи, присутствовавшим на конференции.
Он охотно принял мою точку зрения и посоветовал
мне выступить с предложением на конференции. Я переговорил
по этому вопросу также с Хаким Сахибом.
Выступая на конференции, я заявил, что если требования
относительно халифата справедливы и законны, как мне представляется,
а правительство действительно поступило крайне
несправедливо, то индусы обязаны поддержать требования му411
сульман. И неправильно впутывать сюда вопрос о коровах
или использовать ситуацию, чтобы заключить сделку с мусульманами;
точно так же неправильно предлагать мусульманам
отказаться от убоя коров в вознаграждение за поддержку
со стороны индусов в вопросе о халифате. Иное дело,
если бы мусульмане по доброй воле, из уважения к религиозным
чувствам индусов - своих соседей и детей одной Родины
- прекратили убой коров, - такой благородный поступок
сделал бы им честь. Но они должны, если захотят, сделать это
независимо от того, окажут им индусы поддержку в вопросе
о халифате или нет. "Таким образом, - доказывал я, - оба
вопроса следует обсуждать отдельно и конференция должна
сосредоточить свое внимание только на вопросе о халифате".
Мои соображения были приняты во внимание, и вопрос о защите
коров на конференции не обсуждался.
Но несмотря на мое предостережение маулана Абдул Бари
Сахиб заявил:
- Будут индусы помогать нам или нет, мы, мусульмане,
как соотечественники индусов должны из уважения к их чувствам
прекратить убой коров.
И одно время казалось, что они действительно прекратят
забивать коров.
Несколько человек выразили желание, чтобы на конференции
был поставлен также вопрос о пенджабских событиях. Но
я воспротивился этому по той причине, что события в Пенджабе
были местного характера и потому не могли влиять на
наше решение, принимать или не принимать участие в торжествах
по случаю заключения мира. Я считал, что будет неблагоразумно
соединять вопрос местного значения с вопросом
о халифате, который возник в прямой связи с условиями мира.
Мои аргументы подействовали.
- Среди делегатов был маулана Хасрат Мохани. Я был знаком
с ним и раньше, но только теперь понял, какой он боец.
С самого начала наши взгляды по многим вопросам были разными,
а по ряду вопросов мы расходимся и теперь.
Одна из многочисленных резолюций, принятых на конференции,
призывала индусов и мусульман дать обет свадеши и,
как естественное следствие этого, начать бойкот иностранных
товаров. О кхади еще не было речи. Хасрат Мохани считал
эту резолюцию неприемлемой. По его мнению, отомстить британской
империи необходимо будет лишь в том случае, если
не восторжествует справедливость в вопросе о халифате. Он
выдвинул контр-предложение и требовал бойкота только английских
товаров, если это реально. Я отверг его предложение
как в принципе, так и с точки зрения его реальности, приведя
доводы, которые теперь широко известны. Я изложил также
перед собравшимися свой взгляд на ненасилие. Мои слова про-415
извели большое впечатление на слушателей. До меня выступал
Хасрат Мохани, и его речь была принята с таким шумным
воодушевлением, что я боялся, как бы мои слова не оказались
гласом вопиющего в пустыне. Я осмелился выступить только
потому, что считал долгом изложить перед конференцией свои
взгляды. К моему приятному изумлению, мое мнение было выслушано
с большим вниманием и нашло полную поддержку
в президиуме. Один за другим ораторы высказывались в защиту
моей точки зрения. Лидеры поняли, что бойкот английских
товаров не только не достигнет цели, но и самих лидеров
поставит в смешное положение. Ведь на конференции не
было ни одного человека, который не носил бы какой-нибудь
из предметов одежды английского производства. Большинство
поняло, что резолюция бойкота английских товаров ничего,
кроме вреда, не принесет, так как даже те, кто голосовали за
нее, на практике не смогли бы ее осуществить.
- Один лишь бойкот иностранных тканей, - сказал маулана
Хасрат Мохани, - не устраивает нас хотя бы потому, что
никто не знает, сколько еще пройдет времени, прежде чем мы
сможем выпускать ткани "свадеши" в количестве, достаточном
для удовлетворения потребностей всего населения. Прежде
чем эффективно осуществить бойкот иностранных тканей
нужно предпринять что-нибудь такое, что сразу же окажет
воздействие на англичан. Проводите свой бойкот иностранных
тканей - мы не против. Но дайте нам, кроме этого, еще
какое-нибудь средство, способное быстро подействовать на
англичан.
О Слушая Хасрата Мохани, я решил, что нужно придумать
что-то новое, лучшее, чем бойкот иностранных тканей. Немедленный
бойкот казался и мне в то время абсолютно невозможным.
Я тогда еще не знал, что мы, если захотим, сможем вырабатывать
достаточно кхади для удовлетворения всех своих
нужд. Это открытие мы сделали позднее. С другой стороны, я
знал, что при бойкоте мы не можем рассчитывать только на
фабричное производство. Пока я раздумывал над этой дилеммой,
Хасрат Мохани закончил свою речь.
Мне мешало, что я с трудом подбирал нужные слова на
языках хинди и урду. Впервые мне пришлось выступать перед
аудиторией, состоящей почти исключительно из мусульман Севера.
На сессии Мусульманской лиги в Калькутте я говорил
на урду, но тогда моя краткая речь была лишь призывом к
Сердцам. Здесь же я имел дело с аудиторией, весьма критически,
если не враждебно, настроенной, которой должен был
объяснить свою точку зрения. Но я отбросил всякую застенчивость.
Вовсе не обязательно было произносить речь на безукоризненном,
отшлифованном урду, на котором говорили мусульмане
Дели. Я мог говорить даже на ломаном хинди, что413
бы выразить свои взгляды. И мне это удалось. Конференция
наглядно показала мне, что только хинди-урду может стать
lingua franca * для всей Индии. Говори я в тот раз на английском
языке, мне не удалось бы произвести такого впечатления
на аудиторию, а маулане Хасрату не пришло бы в голову
бросить мне вызов. А если бы он и бросил вызов, я не смог бы
столь действенно отразить его.
Я не мог подобрать подходящих слов на языке хинди или
урду для выражения своей новой мысли, и это несколько сбивало
меня. Я выразил ее, наконец, словом "несотрудничество",
впервые употребленным мною на этом собрании. Пока говорил
маулана Хасрат, я подумал, что напрасно он говорит об активном
сопротивлении правительству, с которым он во многом сотрудничает,
если применение оружия невозможно или нежелательно.
Поэтому мне казалось, что единственным действенным
сопротивлением правительству будет отказ от сотрудничества
с ним. Таким образом, я пришел к слову "несотрудничество".
Я тогда еще не имел ясного представления о всей сложности
несотрудничества, поэтому в подробности не вдавался, а просто
сказал:
- Мусульмане приняли очень важную резолюцию. Они откажутся
от всякого сотрудничества с правительством, если условия
мира, не дай бог, окажутся для них неблагоприятными.
Народ имеет неотъемлемое право отказаться от сотрудничества.
Мы не обязаны сохранять полученные от правительства
титулы и почести и оставаться на государственной службе.
Если правительство предаст нас в таком великом деле, как
халифат, нам не останется ничего другого, кроме несотрудничества.
Следовательно, мы имеем право на несотрудничество
в случае предательства со стороны правительства.
Но прошло еще много месяцев, прежде чем слово "несотрудничество"
получило широкое распространение. А пока
оно затерялось в протоколах конференции. Месяц спустя, на
сессии Конгресса в Амритсаре я еще поддерживал резолюцию
о сотрудничестве с правительством: тогда я еще надеялся, что
никакого предательства с его стороны не будет.
СЕССИЯ КОНГРЕССА В АМРИТСАРЕ
Пенджабское правительство не могло долго держать в заключении
сотни пенджабцев, которых в период военного, положения
по приговору трибуналов, являвшихся судами только
* Общий язык (латин.).
по названию, бросили в тюрьму на основании совершенно недостаточных
улик. Взрыв всеобщего возмущения против этой
вопиющей несправедливости был столь велик, что дальнейшее
пребывание в тюрьме арестованных стало невозможным. Большинство
из них было выпущено на свободу еще до открытия
сессии Конгресса. Лала Харкишанлал и другие лидеры были
освобождены во время сессии. Братья Али явились на заседание
прямо из тюрьмы. Радость народа была безграничной.
Председателем Конгресса был пандит Мотилал Неру, который
пожертвовал своей богатой практикой и поселился в Пенджабе,
посвятив себя служению обществу! Свами Шраддхананджи
был председателем протокольной комиссии.
До этого мое участие в ежегодных заседаниях Конгресса
ограничивалось пропагандой языка хинди, вследствие чего я
произносил речь на этом языке, в которой знакомил с положением
индийцев в других странах. В этом году я не рассчитывал,
что мне придется заняться чем-нибудь еще. Но, как
это бывало не раз и раньше, на меня неожиданно свалилась
ответственная работа.
Как раз в этот момент в печати было опубликовано заявление
короля о новых реформах. Даже мне оно показалось не
вполне удовлетворительным; большинство же было совершенно
не удовлетворено. Но тогда мне казалось, что реформы
эти, хотя и недостаточны, но приемлемы. По содержанию и
стилю королевского заявления я догадался, что автор его
лорд Синха, и усмотрел в этом луч надежды. Однако более
опытные политики вроде ныне покойного Локаманьи и Дешбандху
Читта Ранджан Даса с сомнением качали головой. Пандит
Малавияджи занимал нейтральную позицию.
В этот свой приезд я жил в комнате пандита Малавияджи.
Еще прежде, когда я приезжал для участия в церемонии, посвященной
основанию индусского университета, я обратил внимание
на простоту его жизни. Но теперь, живя с ним в одной
комнате, я имел возможность наблюдать его повседневную
жизнь во всех подробностях, и то, что я увидел, приятно поразило
меня. Комната его напоминала постоялый двор для бедняков.
Едва ли можно было пройти из одного угла комнаты в
Другой, так как она была битком набита посетителями. В часы
Досуга она бывала открыта для всех случайных посетителей,
которым разрешалось отнимать у него сколько угодно времени.
В одном углу этой лачуги торжественно стоял во всем своем
величии мой чарпаи.
Но не буду здесь подробно описывать образ жизни Малаьияджи,
вернусь к своему рассказу.
Я получил возможность ежедневно беседовать с Малаьияджи,
который любовно, точно старший брат, разъяснял мне
взгляды различных партий, Я понял, что мое участие в пре415
ниях о реформах, провозглашенных королем, неизбежно. Поскольку
я нес ответственность за составление отчета Конгрессу
о преступлениях в Пенджабе, я понимал, что обязан уделить
внимание всему, что нужно было еще сделать по этому
вопросу. Необходимо было провести переговоры с правительством.
На очереди стоял также вопрос о халифате. В то время
я верил, что м-р Монтегю не изменит сам и не допустит измены
делу Индии. Освобождение братьев Али и других арестованных
казалось мне хорошим предзнаменованием. Поэтому я
думал, что правильнее будет высказаться в резолюции не за
отклонение, а за принятие реформ. Дешбандху Читта Ранджан
Дас, наоборот, твердо стоял за отказ от реформ как совершенно
недостаточных и неудовлетворительных. Локаманья
держался нейтрально, но решил присоединиться к той резолюции,
которую одобрит Дешбандху.
Мысль о том, что я вынужден буду разойтись во мнениях
с такими опытными, всеми уважаемыми лидерами, сильно
меня тяготила. Но, с другой стороны, отчетливо звучал голос
совести. Я попытался уехать с Конгресса, заявив пандиту Малавияджи
и Мотилалджи, что мое отсутствие на последних
заседаниях пойдет всем на благо: мне не придется публично
демонстрировать свое расхождение во взглядах с уважаемыми
всеми лидерами.
Но они не поддержали моего решения. О нем как-то узнал
и Лала Харкишанлал.
- Это никуда не годится, - сказал он. - Кроме того, это
очень оскорбит пенджабцев.
Я советовался с Локаманьей, Дешбандху и м-ром Джинной,
но не мог найти выхода. Наконец я обратился со своим
затруднением к Малавияджи:
- Я не вижу возможности компромисса, - сказал я ему, -
а если я предложу свою резолюцию, то потребуется решать вопрос
голосованием. Не представляю себе, каким образом здесь
можно произвести подсчет голосов. До сих пор согласно установившейся
традиции на открытых сессиях Конгресса голосование
производилось простым поднятием рук и никакого различия
между голосами гостей и голосами делегатов не делалось.
Мы не сможем-подсчитать голоса на таком многолюдном -
с собрании. Так что, если до этого дойдет дело, то будет нелегко,
да и толку будет от этого мало.
Но Лала Харкишанлал пришел мне на выручку и взялся
провести необходимые приготовления.
- Мы не допустим гостей в пандал Конгресса в день голосования,
- сказал он. - Что касается подсчета голосов, то
это я беру на себя. Но вы не можете не присутствовать на Конгрессе.
Я сдался. С замиранием сердца я предложил свою резолю416
цию присутствующим. Пандит Малавияджи и м-р Джинна
должны были поддержать ее. Я мог заметить, что, хотя расхождения
во мнениях не были резко выраженными и в наших
речах не было ничего, кроме холодных рассуждений, собравшимся
не понравилось само наличие разногласий. Они желали
полного единства во взглядах.
Даже во время речей делались попытки уладить эти расхождения,
и лидеры все время обменивались записками. Малавияджи
приложил все силы, чтобы уничтожить разделявшую
нас пропасть, и вот тогда-то Джерамдас переслал мне
свою поправку и просил в обычной для него любезной форме
избавить делегатов от необходимости выбора. Поправка мне
понравилась. Я сказал Малавияджи, что поправка кажется
мне приемлемой для обеих сторон. Локаманья, которому показали
поправку, заявил:
- Если Дас одобряет ее, я не возражаю.
Дешбандху, заколебавшись наконец, взглянул на адвоката
Бепина Чандра Пала, как бы ища поддержки. Малавияджи
воспрянул духом. Он схватил листок бумаги, на котором была
изложена суть поправки, и, не дождавшись, пока Дешбандху
произнесет окончательное "да", выкрикнул:
- Братья делегаты, должен обрадовать вас, нам удалось
добиться соглашения!
Что последовало за этим, - трудно описать. Пандал загремел
от рукоплесканий, и хмурые до того лица делегатов осветились
радостью.
Вряд ли стоит приводить здесь текст поправки. Моей
целью было лишь описать, как была принята резолюция. Ведь
это было частью моих исканий, которым посвящена эта книга.
- Это соглашение еще больше увеличило мою ответственность.
ВСТУПЛЕНИЕ В КОНГРЕСС
Свое участие в заседаниях Конгресса в Амритсаре я рассматриваю
как действительное начало своей политической деятельности
в Конгрессе. Мое присутствие на предыдущих сессиях
было не чем иным, как ежегодно повторяемым изъявлением
верности Конгрессу. При этом я не считал, что для меня
уготована какая-нибудь другая работа, кроме сугубо личной,
и не рассчитывал на большее.
Из опыта в Амритсаре я понял, что у меня есть определенные
способности к некоторым вещам, которые могут быть полезными
Конгрессу. Я видел, что Локаманья, Дешбандху,
пандит Мотилалджи и другие лидеры довольны моей
...Закладка в соц.сетях
