Жанр: Мемуары
Моя жизнь
Мохандас Карамчанд ГАНДИ
МОЯ ЖИЗНЬ
Наука, Москва, 1969
сканировал Илья Миклашевский
ВСТУПЛЕНИЕ
Лет пять назад, по настоянию своих ближайших товарищей
по работе, я согласился написать автобиографию. Но не успел
закончить я первую страницу, как в Бомбее вспыхнули волнения,
и я вынужден был работу приостановить. Затем последовали
события, которые для меня завершились заключением в
тюрьму йервади. Находившийся со мной в тюрьме адвокат
Джерамдас советовал мне отложить все прочие дела и закончить
автобиографию. Но я ответил, что уже составил себе программу
занятий и не могу думать о чем-либо другом, пока она
не будет выполнена. Я бы закончил автобиографию, если бы
отбыл свой срок полностью, но меня освободили на год раньше.
Теперь Свами Ананд повторил это предложение, а так как
я закончил историю сатьяграхи в Южной Африке, то решил
приняться за автобиографию для "Навадживана". Свами хотелось,
чтобы я выпустил автобиографию отдельной книгой, но у
меня не было для этого свободного времени: я мог писать
лишь по главе в неделю. Для "Навадживана" мне все равно
необходимо было что-нибудь писать еженедельно. Почему бы
в таком случае не заняться автобиографией? Свами согласился
с этим, и я усердно принялся за работу.
Между тем у одного из моих богобоязненных друзей возникли
сомнения, которыми он поделился со мной в мой "день
молчания".
- Что толкнуло вас на эту авантюру? - спросил он меня.
Писание автобиографий - обычай, присущий Западу. Я не
знаю ни одного человека на Востоке, который занимался бы
этим, за исключением лиц, подпавших под влияние Запада.
А о чем вы будете писать? Допустим, завтра вы откажетесь от
положений, которые сегодня считаете своими принципами, или
в будущем пересмотрите сегодняшние планы. Не окажется ли
тогда, что люди, руководствующиеся в своих поступках вашим
авторитетным словом, будут введены в заблуждение? Не лучше
ли совсем отказаться от этого или хотя бы несколько повременить?
Доводы эти произвели на меня некоторое впечатление. Но
я и не собираюсь писать настоящую автобиографию. Просто
мне хотелось бы рассказать историю своих поисков истины.
А поскольку такие искания составляют содержание всей моей
жизни, то рассказ о них действительно будет чем-то вроде автобиографии.
Но я не против того, чтобы на каждой странице
автобиографии говорилось только о моих исканиях. Я верю
или по крайней мере стараюсь верить, что связный рассказ об
этом принесет пользу читателю. Мои искания в сфере политики
известны теперь не только Индии, но и в какой-то степени
всему "цивилизованному" миру. Для меня они не представляют
большой ценности. Еще меньшую ценность имеет для
меня звание "махатмы", которое я получил благодаря этим
исканиям. Это звание часто сильно меня огорчало, и я не
помню ни одного случая, когда бы оно порадовало меня. Но
мне, разумеется, хотелось бы рассказать об известных лишь
мне одному духовных исканиях, в которых я черпал силы для
своей деятельности в сфере политики. Если мои искания действительно
носят духовный характер, тогда здесь нет места
для самовосхваления, и мой рассказ может лишь увеличить
мое смирение. Чем больше я размышляю и оглядываюсь на
прошлое, тем яснее ощущаю свою ограниченность.
В течение тридцати лет я стремился только к одному -
самопознанию. Я хочу видеть бога лицом к лицу, достигнуть
состояния мокша. Я живу, двигаюсь и существую только
для достижения этой цели. Все, что я говорю и пишу, вся моя
политическая деятельность - все направлено к этой цели. Но
будучи убежден, что возможное для одного - возможно для
всех, я не держу в тайне свои искания. Не думаю, что это
снижает их духовную ценность. Есть вещи, которые известны
только тебе и твоему творцу. Их, конечно, нельзя разглашать.
Искания, о которых я хочу рассказать, другого рода. Они духовного
или скорее морального плана, ибо сущностью религии
является мораль.
В своем жизнеописании я буду касаться только тех вопросов
религии, которые одинаково понятны и взрослым и детям.
Если мне удастся рассказать о них смиренно и бесстрастно, то
многие, ищущие истину, почерпнут здесь силы для дальнейшего
движения вперед. Я смотрю на свои искания как ученый,
который хотя и проводит их весьма точно, тщательно и обдуманно,
однако никогда не претендует на окончательность
своих выводов и дает большие возможности для размышлений.
Я прошел через глубочайший самоанализ, тщательно проверял
себя, исследовал и анализировал все психологические моменты.
И все же я далек от мысли претендовать на окончательность
или непогрешимость своих выводов. Единственное,
на что я претендую, сводится к следующему: мне они представляются
абсолютно правильными и для данного момента
окончательными. Если бы это было не так, я не положил бы
их в основу своей деятельности. Но на каждом шагу я либо
принимал, либо отвергал их и поступал соответствующим образом.
И пока мои действия удовлетворяют мой ум и мое
сердце, я должен твердо придерживаться своих первоначальных
выводов.
Если бы все сводилось для меня к обсуждению академических
принципов, я, разумеется, не стал бы писать автобиографию.
Но я ставил себе целью показать практическое применение
этих принципов в различных случаях и потому назвал
эти главы, к написанию которых я приступаю, "Историей моих
поисков истины". Сюда должны войти искания в области применения
ненасилия, безбрачия и прочих принципов поведения,
которые обычно рассматриваются как нечто отличное от
истины. Но для меня истина - главенствующий принцип,
включающий множество .других принципов. Эта истина есть
правдивость не только в словах, но и в мыслях, не только относительная
истина наших понятий, но и абсолютная истина,
вечный принцип, т. е. бог. Имеется бесконечно много определений
бога, ибо проявления его бесчисленны. Они наполняют
меня удивлением и благоговейным трепетом и на какое-то
мгновенье ошеломляют. Но я поклоняюсь богу только как
истине. Я еще не нашел его, но ищу. Я готов в своих исканиях
пожертвовать всем самым дорогим для меня. Если понадобится
жертва, я отдам даже жизнь, думаю, что я готов к этому.
Все же до тех пор, пока я не познал эту абсолютную истину,
я должен придерживаться относительной истины в своем понимании
ее. Эта относительная истина должнабыть моим маяком
и щитом. Хотя путь этот прям и узок, как острие бритвы,
для меня он был самым быстрым и легким, Даже мои колоссальные
промахи показались мне ничтожными благодаря
тому, что-я строго держался этого пути,
Этот путь спас меня от печали, и я продвигался вперед, руководствуясь
внутренним светом. Часто на этом пути я видел
слабые проблески абсолютной истины, бога, и с каждым днем
во мне росло убеждение, что только он один реален, а все
остальное нереально. Пусть те, кто захочет, узнают, как во мне
росло это убеждение; пусть они, если смогут, разделят со
мной мои искания, а также мое убеждение. Во мне зрело все
большее убеждение, что все, доступное мне, доступно даже
ребенку; я говорю это с полным основанием. Практика этих
исканий столь же проста, сколь и трудна. Они могут показаться
совершенно недоступными человеку самонадеянному и
вполне доступными невинному младенцу. Ищущий истину должен
быть смиреннее праха. Мир попирает прах, но ищущий
истину должен настолько смириться, чтобы даже прах мог по37
прать его. И только тогда, а не прежде, он увидит проблески
истины. Это становится абсолютно ясно из диалога между Васиштой
и Вишвамитрой. Христианство и ислам также полностью
подтверждают это.
Если читателю покажется, что в моих словах сквозит гордыня,
значит, что-то неверно в моих исканиях и я видел не
проблески истины, а всего лишь мираж. Пусть погибнут сотни
таких, как я, но восторжествует истина. Даже на волосок не
следует отступать от истины, когда судят о таких заблуждающихся
смертных, как я.
Я прошу, чтобы никто не считал советы, разбросанные по
страницам последующих глав, непререкаемыми. Описываемые
мной искания следует рассматривать лишь как иллюстрации.
Каждый, ознакомившись с ними, может проводить свои собственные
искания в соответствии со своими наклонностями и
способностями. Полагаю, что с такой оговоркой предлагаемые
мной иллюстрации будут действительно полезны, так как я не
собираюсь скрывать или замазывать неприятные вещи, о которых
следует говорить. Я надеюсь познакомить читателя со
всеми своими ошибками и заблуждениями. Моя задача - описать
свои искания в области сатьяграхи, а вовсе не рассказывать
о том, какой я хороший. Оценивая самого себя, я постараюсь
быть строгим, как истина, и хочу, чтобы другие были
такими же. Применяя к себе такое мерило, я подобно Сурдасу
могу воскликнуть:
Есть ли на свете негодяй,
Столь порочный и омерзительный, как я?
Я отказался от своего творца,
Настолько я вероломен.
Ибо для меня вечная мука, что я все еще далек от него, который,
как я доподлинно знаю, управляет каждым моим вздохом
и от которого я веду свое начало. Я знаю, что мои дурные
страсти отдаляют меня от него, но я еще не в силах избавиться
от них.
Но пора кончать. В следующей главе я приступлю уже к
рассказу о своей жизни.
Ашрам, Сабармати
26 ноября 1925 года
М. К. Ганди
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
СЕМЬЯ И РОДНЫЕ
Ганди принадлежат к касте бания, и некогда, по-видимому,
они были бакалейщиками. Но представители трех последних
поколений, начиная с моего деда, были премьер-министрами в
нескольких княжествах Катхиавара. Мой дед Оттамчанд
Ганди, или, как его чаще называли, Ота Ганди, был, по всей
вероятности, человеком принципиальным. Государственные
интриги заставили его покинуть Порбандар, где он был диваном,
и искать убежищг в Джунагархе. Там он обычно приветствовал
наваба левой рукой. Кто-то, заметив такую явную
неучтивость, спросил деда, чем она вызвана. "Правая рука моя
принадлежит По.рбандару" - ответил он.
Ота Ганди, овдовев, женился вторично. От первой жены у
него было четыре сына, от второй - два. Помнится, в детстве
я никогда не чувствовал и даже, пожалуй, не знал, что сыновья
Ота Ганди были не от одной матери. Пятым из этих шести
братьев был Карамчанд Ганди, или Каба Ганди, как его
называли, шестым - Тулсидас Ганди. Оба брата, один за другим,
занимали пост премьер-министра Порбандара. Каба
Ганди - мой отец. Он был членом раджастханского суда. Сейчас
этот суд больше не существует, но тогда это был весьма
влиятельный орган, разрешавший споры между главами и
членами кланов. К.аба Ганди был некоторое время премьерминистром
в Раджкоте, а затем в Ванканере. До самой смерти
он получал пенсию от правительства Раджкота.
Каба Ганди был женат четыре раза. Первые три жены
умерли. От первого и второго браков у него остались две дочери.
Четвертая жена Путлибай родила ему дочь и трех сыновей
Я был самым младшим.
Отец был предан своему роду, правдив, мужествен и великодушен,
но вспыльчив. В известной мере он не мог жить без
чувственных наслаждений. В четвертый раз он женился, когда
ему было уже за сорок. Он был неподкупен и за свою справедливость
пользовался уважением и в семье, и среди чужих.
Хорошо известна была его лояльность по отношению к государству
Раджкот. Однажды помощник политического агента
выразился оскорбительно о раджкотском такор-сахибе, у которого
отец состоял на службе. На оскорбление отец ответил
оскорблением. Агент рассердился и потребовал у Каба Ганди
извинения. Отец извиняться не стал и был посажен под арест.
Однако, увидев, что Каба Ганди непреклонен, агент через несколько
часов велел выпустить его.
Отец никогда не стремился к богатству и оставил нам совсем
небольшое состояние.
Он не получил никакого образования, а лишь приобрел j
большой практический опыт; в лучшем случае он доучился до
пятого класса гуджаратской школы. Об истории и географии
отец не имел никакого понятия. Но богатый жизненный опыт
помогал ему решать самые сложные вопросы и управлять сотнями
людей. Он был малообразован и в религиозном отношении,
но у него была та религиозная культура, которая свойстственна
многим индусам благодаря частому посещению храмов
и слушанию религиозных проповедей. На склоне лет он
по настоянию ученого брахмана, друга семьи, начал читать
"Бхагаватгиту" и во время молитвы ежедневно вслух повторял
Еиз flee- несколько стихов.
О матери я сохранил воспоминание как о святой женщине.
Она была глубоко религиозна и не могла даже подумать о еде,
не совершив молитвы. Она считала своим долгом ежедневно
посещать хавели - храм вишнуитов. Если мне не изменяет
память, мать ни разу не пропустила чатурмаса. Она накладывала
на себя строжайшие обеты и неукоснительно их выполняла,
Помнится, однажды во время чандраяны она заболела,
но даже болезнь не помешала ей соблюдать пост. Для нее ничего
не стоило поститься два-три дня подряд. У нее даже вошло
в привычку во время чатурмаса принимать пищу только
раз в день. Не довольствуясь этим, во время одного из чатурмасов
она постилась через день. В другой раз во время чатурмаса
она дала обет не есть, пока не увидит солнца. В такие
дни мы, дети, не спускали глаз с неба, чтобы поскорее сообщить
матери о появлении солнца. Всем известно, что в сезон
дождей солнце очень часто совсем не показывается. Помню,
как бывало мы мчались сломя голову, чтобы сообщить матери
о его внезапном появлении. Она прибегала, чтобы самой взглянуть
на небо, но солнце уже успевало скрыться, и мать снова
лишалась возможности поесть. "Ничего, - бодро говорила
она, - бог не пожелал, чтобы я сегодня ела". И возвращалась
к своим обязанностям.
Мать была весьма здравомыслящим человеком, она была
прекрасно осведомлена о государственных делах, и придворные
дамы с уважением отзывались о ее уме. Пользуясь привилегией
детского возраста, я часто сопровождал мать во дворец,
и до сих пор помню ее оживленные беседы с вдовой - матерью
такор-сахиба.
Я родился в Порбандаре, или Судамапури, 2 октября
1869 года. Там же провел детство. Помню, как впервые пошел
в школу. В школе мне не без труда далась таблица умножения.
Тот факт, что из всех воспоминаний в памяти сохранилось
лишь воспоминание о том, как я вместе с другими детьми
научился давать всевозможные клички нашему учителю, говорит
о том, что ум мой тогда был неразвит, а память слаба.
ДЕТСТВО
Мне было около семи лет, когда отец переехал из Порбандара
в Раджкот, где был назначен членом раджастканского
суда. Я поступил в начальную школу. Хорошо помню эти дни и
даже имена и привычки учителей, обучавших меня. Но мне почти
нечего сказать о своих занятиях там, как и о занятиях в
Порбандаре. Вероятно, я был весьма посредственным учеником.
Из этой школы я перешел в пригородную, а затем - в
среднюю. Мне шел тогда двенадцатый год. Не помню, чтобы
я хоть раз солгал учителям или школьным товарищам. Я был
очень робок и избегал общества детей. Единственными друзьЯМЕ
были у меня книги и уроки. Прибегать в школу точно к
началу занятий и убегать домой тотчас по окончании их вошло
у меня в привычку. Я в буквальном смысле слова убегал домой,
так как терпеть не мог с кем-нибудь разговаривать.
Я боялся, как бы надо мной не стали подтрунивать.
В первый же год моего пребывания в средней школе со
мной произошел случай на экзамене, о котором стоит рассказать.
Инспектор народного образования м-р Джайльс производил
обследование нашей школы. Чтобы проверить наши познания
в правописании, он заставил нас написать пять слов, в том
числе слово "котел". Я написал это слово неправильно. Учитель.
желая подсказать, толкнул меня ногой. Он хотел, чтобы
я списал незнакомое слово у соседа. Но я считал, что учитель
находится в классе для того, чтобы не давать вам списывать.
Вса ученики написали слова правильно. И только я оказался
в глупом положении. Позже учитель пытался доказать мне, что
я сделал глупость, во это ему не удалось. Я так и не смог постичь
искусство "списывания".
Однако этот инцидент нисколько не умалил моего уважения
к учителю. По натуре я был слеп к недостаткам старших.
Впоследствии я узнал и многие другие недостатки этого учителя,
но сохранил к нему уважение, поскольку привык выполнять
приказания старших, а не критиковать их.
В моей памяти сохранились еще два случая, относящиеся
к тому же времени. В общем я читать не любил и читал только
учебники. Уроки я готовил ежедневно, но лишь для того, чтобы
избежать замечаний учителя; да и не хотелось обманывать
его. Поэтому часто я делал уроки без всякого интереса. А уж
если я даже уроки не готовил должным образом, то нечего и
говорить о другом чтении. Но как-то мне попалась книга, приобретенная
отцом, - "Шравана питрибакти Натака" (пьеса о
преданности Шравана родителям). Я читал ее с неослабевающим
интересом. Приблизительно в это же время к нам приехала
группа бродячих актеров. В числе прочих представлений
они показали сценку, в которой Шраван, направляясь к святым
местам, несет на ремнях, перекинутых через плечи, своих
слепых родителей. Книга и эта сценка произвели на меня неизгладимое
впечатление. "Вот пример, которому ты должен
подражать", - сказал я себе. Душераздирающие причитания
родителей, оплакивающих смерть Шравана, до сих пор свежи
в моей памяти. Трогательная мелодия глубоко взволновала
меня, и я исполнил ее на концертино, которое купил мне отец.
Приблизительно в это же время отец разрешил мне посмотреть
спектакль драматической труппы. Пьеса называлась
"Харишчандра" и совершенно покорила меня. Я мог смотреть
ее без конца. Но как часто мне будут разрешать это? Мысль
об этом не давала мне покоя, и я сам все время разыгрывал
сцены из "Харишчандра". "Почему всем людям не быть такими
же правдивыми, как Харишчандра?" Этот вопрос задавал
я себе днем и ночью. Следовать истине и пройти через все
испытания подобно Харишчандре - таков был мой идеал, навеянный
пьесой. Я был убежден в достоверности рассказа о
Харишчандре. Одна лишь мысль о нем вызывала у меня
слезы. Здравый смысл подсказывает мне теперь, что Харишчандра
не мог быть лицом историческим. И все же Харишчандра
и Шравана остаются для меня действительно существовавшими
людьми, и думаю, что, если бы я перечитал эти
пьесы теперь, они произвели бы на меня не менее сильное впечатление.
ДЕТСКИЙ БРАК
Мне очень не хотелось бы писать эту главу: немало горьких
воспоминаний придется воскресить для этого. Но не могу
иначе, так как не хочу отступать от истины. Я считаю своей
тяжкой обязанностью рассказать о том, как меня в тринадцать
лет женили. Когда я смотрю на ребят этого возраста, находящихся
на моем попечении, и вспоминаю свой брак, мне становится
жаль себя и радостно от сознания того, что их не постигла
та же участь. Я не нахожу никаких моральных доводов,
которыми можно было бы оправдать столь нелепые ранние
браки.
Пусть читатель не заблуждается: меня женили, а не обручили.
В Катхиаваре существует два различных обряда - обручение
и заключение брака. Обручение - это предварительное
обещание родителей мальчика и девочки соединить их
браком. Обещание это может быть нарушено. Смерть мальчика
не влечет за собой вдовства для девочки. Это соглашение
между родителями, и детей оно совершенно не касается. Часто
они даже не знают о нем. По-видимому, я был обручен три
раза, не зная об этом. Мне сказали, что две девочки, которых
для меня выбрали, умерли одна за другой, отсюда я и делаю
вывод, что был обручен трижды. У меня сохранилось очень
слабое воспоминание о моем обручении в семилетнем возрасте.
Не помню, чтобы мне говорили об этом. В этой главе речь
пойдет уже о женитьбе, которую я хорошо помню.
Я уже сказал, что нас было три брата. Старший был к тому
времени женат. Родители решили женить одновременно моего
среднего брата, который был двумя или тремя годами старше
меня, двоюродного брата, который был старше меня едва ли
на год, и меня. При этом они мало заботились о нашем благополучии
и еще меньше - о наших желаниях; принимались во
внимание только удобство и экономические соображения
- старших.
Браки у индусов - вещь сложная. Очень часто затраты на
брачные обряды разоряют родителей жениха и невесты. Они
теряют состояние и массу времени. Месяцы уходят на изготовление
одежды и украшений, на добывание денег для обедов.
Каждый старается перещеголять другого числом и разнообразием
предлагаемых блюд. Женщины, обладающие красивыми
голосами и совсем безголосые, поют, не давая покоя
соседям, до хрипоты, а иногда даже заболевают от этого. Соседи
относятся ко всему этому шуму и гаму, ко всей грязи,
остающейся после пиршества, совершенно спокойно, потому
что знают - придет время и они будут вести себя точно
так же.
Старшие считали, что лучше покончить со всем этим в один
прием: меньше расходов и больше пышности. Можно было тратить
деньги не стесняясь, так как расходы предстояло делать
не трижды, а один раз. Отец и дядя были уже в преклонном
возрасте, а мы были последними детьми, которых предстояло
женить. Возможно, им захотелось хорошенько повеселиться
напоследок. Из этих соображений и было решено устроить
тройную свадьбу.
Как я уже говорил, приготовления к торжеству заняли несколько
месяцев. Лишь по этим приготовлениям мы узнали о
предстоящем событии. Мне кажется, что для меня оно было
связано только с ожиданием новой одежды, барабанного боя,
свадебной процессии, роскошных обедов и незнакомой девочки
для игры. Плотские желания пришли потом. Опускаю занавес
и не буду описывать ощущение стыда, которое я испытал. Расскажу
лишь о некоторых подробностях, но сделаю это позднее.
Они не имеют отношения к основной идее, ради которой я начал
писать книгу.
Итак, я и мой брат были привезены из Раджкота в Порбандар.
Финальной драме предшествовали кое-какие любопытные
детали (например, наши тела натирали имбирной мазью), но
все эти подробности я опускаю.
Мой отец, хотя и занимал пост дивана, все же был слугой,
и его зависимое положение усугублялось еще и тем, что он
пользовался благосклонностью такор-сахиба. Тот до последнего
момента не хотел отпускать его. А когда, наконец, согласился,
то заказал для отца особую коляску, чтобы сократить
путешествие на два дня. Но судьба решила иначе. Порбандар
находится в 120 милях от Раджкота, в пяти днях езды на лошадях.
Отец проделал этот путь в три дня, но при смене третьих
перекладных коляска опрокинулась и отец сильно расшибся.
Он приехал весь забинтованный. Вследствие этого и наш и его
интерес к предстоящему событию наполовину уменьшился, но
церемония все же должна была состояться. Разве можно откладывать
свадьбу? Однако детское восхищение свадебной церемонией
заставило меня забыть о горе, вызванном несчастным
случаем с отцом.
Я был предан своим родителям, но не менее предан и велениям
плоти. Лишь впоследствии я понял, что ради родителей
следует жертвовать счастьем и всеми удовольствиями. И в наказание
за мою жажду удовольствий произошел случай, который
до сих пор терзает меня и о котором я расскажу позже.
Нишкулананд поет: "Отказ от предмета желаний без отказа
от самих желаний бесплоден, чего бы он ни стоил". Когда я
пою или слышу эту песню, я вспоминаю о том печальном и неприятном
событии и мне делается стыдно.
Отец мужественно превозмогал боль и принимал самое деятельное
участие в свадьбе. Даже сейчас помню, где он сидел
во время свадебных обрядов. Тогда я не предполагал, что со
временем буду строго осуждать отца за то, что он женил меня
ребенком. Но в тот день все выглядело правильным, необходимым
и приятным. Мне и самому очень хотелось, чтобы меня
женили. И все, что делал отец, казалось безупречным. Как
сейчас помню события того дня: как мы сидим под свадебным
балдахином, исполняем саптапади, как мы, молодые муж и
жена, кладем друг другу в рот сладкий кансар и как мы начинаем
жить вместе. Та первая ночь! Двое невинных детей, бездумно
брошенных в океан жизни. Жена брата старательно
осведомила меня, как я должен вести себя в первую ночь. Кто
наставлял мою жену - не знаю. Я никогда не спрашивал ее
об этом, да и теперь не намерен этого делать. Смею уверить
читателя, что мы так нервничали, что не могли даже взглянуть
друг на друга. Мы, разумеется, были слишком робки. Как заговорить
с ней, что сказать? Наставления так далеко не заходили.
Да они и не нужны в подобных случаях. Жизненные
впечатления, полученные человеком с раннего детства, настолько
сильны, что всякие поучения излишни. Постепенно мы
стали привыкать друг к другу и свободно разговаривать. Хотя
мы были одногодки, я поспешил присвоить себе авторитет
мужа.
В РОЛИ МУЖА
В те времена, когда был заключен мой брак, выпускались
небольшие брошюрки ценой в одну пайсу или паи (забыл точную
цифру). В них говорилось о супружеской любви, бережливости,
детских браках и т. п. Я читал их от корки до корки,
но тут же забывал все, что мне не нравилось, и принимал к,
сведению то, что нравилось. Вменяемая этими брошюрками в
обязанность мужу верность жене в течение всей жизни навсегда
запечатлелась в моем сердце. К тому же я и сам был
страстным поборником правды, и о том, чтобы лгать жене, не
могло быть и речи. Да и почти невероятно было, чтобы в таком
юном возрасте я мог ей изменять,
Но урок верности имел и свою неприятную сторону. "Если
я должен быть верен жене, то и жена должна быть верна
мне", - думал я. Мысль об этом сделала меня ревнивым мужем.
Ее обязанность легко превращалась в мое право требовать
от нее абсолютной верности, что вынуждало меня постоянно
следить за ней. У меня не было никаких оснований
сомневаться в верности жены, но ревность слепа ко всем доводам.
Я следил за каждым ее шагом, она не смела выйти из
Дома без моего разрешения. Это сеяло семена раздора между
нами. Налагаемый мной запрет был фактически чем-то вроде
тюремного заключения, но не такой девочкой была Кастурбай,
чтобы легко подчиниться подобным требованиям. Она желала
ходить, куда хочет и когда хочет. Чем больше я ей запрещал,
тем больше она себе позволяла и тем больше я злился. Мы,
женатые дети, сплошь и рядом отказывались разговаривать
друг с другом. Думаю, что Кас
...Закладка в соц.сетях
