Жанр: Мемуары
Моя жизнь
...моего отказа от участия в конференции было то, что Локаманья
Тилак, м-с Безант и братья Али, которых я считаю одними из наиболее
влиятельных руководителей общественного мнения, не были приглашены
на конференцию. Я по-прежнему считаю, что это было грубейшей ошибкой,
и со всем почтением к вам полагаю, что ошибку эту можно исправить,
пригласив этих лидеров для содействия правительству своими советами
на провинциальных конференциях, которые, я думаю, будут созваны. Осмелюсь
заметить, никакое правительство не может позволить себе игнорировать
таких лидеров, которые представляют широкие народные массы
как в данном случае, даже если их взгляды будут совершенно иными.
Вместе с тем я рад, что могу заявить, что в комиссиях конференции все
партии имели возможность свободно выражать свои взгляды. Что касается
меня, то я намеренно воздерживался от выступлений на заседаниях
комиссии, членом которой имею честь состоять, так же как и на самой
конференции. Я считаю, что могу лучше содействовать успеху конференции
одной лишь поддержкой соответствующих резолюций, что и сделал без
всяких оговорок 1 Надеюсь вскоре претворить произнесенные мною слова
в дело, как только правительство найдет возможным осуществить, предложения,
которые при сем прилагаю в отдельном письме.
Считаю, что в час опасности мы должны, как было- решено, оказать
безоговорочную, идущую от всего сердца, поддержку империи, от
386
которой мы ждем, что станем ее партнерами так же, как ее заморские
доминионы. Совершенно ясно, что эта готовность вызвана надеждой осуществить
нашу цель в ближайшем будущем. Поэтому, хотя бы выполнение
долга и давало автоматически соответствующие права, народ имеет право
верить, что реформы, о которых вы говорили в своей речи, воплотят в себе
основные общие принципы программы Конгресса и Лиги. Не сомневаюсь,
что именно эта вера дала возможность многим участникам конференции
предложить правительству свое чистосердечное сотрудничество.
Если бы я мог заставить своих соотечественников вернуться назад,
то убедил бы их снять все резолюции Конгресса и не нашептывать слова
"самоуправление" или "ответственное правительство", пока идет война.
Я заставил бы Индию в критический для империи момент пожертвовать
для нее всеми своими сыновьями, годными к военной службе. Уверен,
что благодаря такому поступку Индия стала бы самым любимым членом
империи и расовые различия отошли бы в прошлое. Но интеллигенция
Индии решила идти менее действенным путем, и нельзя сказать, что она
не оказывает никакого влияния на массы. Возвратившись в Индию из
Южной Африки, я установил самый тесный контакт с индийскими крестьянами
и могу заверить вас, что желание добиться самоуправления глубоко
укоренилось в их сердцах. Я присутствовал на последней сессии
Конгресса и голосовал за резолюцию о предоставлении Британской Индии
полностью ответственного правительства на период, который будет окончательно
определен парламентским законодательным актом. Возможно,
что это смелый шаг, но я уверен, что индийский народ удовлетворится
только гарантией того, что он получит самоуправление в самый кратчайший
срок. Я знаю, в Индии многие считают, что для достижения этой цели
можно пойти на любые жертвы. Индийцы достаточно сознательны, чтобы
Понять, что они должны также быть готовы пожертвовать собой ради
империи, в которой они желают и надеются обрести свой окончательный
статус. Из этого следует, что мы только ускорим наше продвижение к
цели, молчаливо и просто посвятив себя делу освобождения империи от
грозящей ей опасности. Не признавать такую простейшую истину равносильно
национальному самоубийству. Мы должны понять, что, служа делу
спасения империи, тем самым обеспечиваем себе самоуправление.
Поэтому мне совершенно ясно, что мы должны дать для защиты империи
всех годных людей. Но боюсь, что не могу сказать того же в отношении
финансовой помощи. Мои откровенные беседы с крестьянами убедили меня,
что Индия уже дала в имперскую казну больше, чем могла. Делая такое
заявление, я выражаю мнение большинства своих соотечественников.
Конференция означает для меня и, я верю, для большинства определенный
шаг на пути посвящения наших жизней общему делу, но наше
положение особое. В настоящее время мы не являемся равноправными
членами империи. Мы посвящаем себя ей, основываясь на надежде на лучшее
будущее. Было бы неискренностью по отношению к вам и своей стране
не сказать ясно и чистосердечно, что это за надежда. Я не ставлю никаких
условий для ее осуществления, но вам следует понять, что утрата надежды
означает разочарование.
И еще одно, о чем я не хочу умолчать. Вы обратились к нам с призывом
забыть о внутренних раздорах. Если это обращение предполагает
нашу терпимость в отношении тирании и злоупотреблений чиновников,
то здесь я бессилен. Всеми силами я буду оказывать великое противодействие
организованной тирании. Призывать нужно чиновников, чтобы они
не обходились плохо ни с кем, прислушивались к общественному мнению
и уважали его, как никогда раньше. В Чампаране своим противодействием
вековой тирании я показал, что есть пределы и британской власти. В Кхеде
крестьяне, проклинавшие правительство, теперь понимают, что они, а не
правительство, являются силой, когда они готовы страдать во имя справедливости.
Говоря себе, что правительство должно быть правительством
Для народа, население допускает организованное и почтительное непови387
новение там, где имеет место несправедливость. Поэтому моя деятельность
в Чампаране и Кхеде - это мой непосредственный, определенный и особый
вклад в войну. Просить меня прекратить деятельность в этом направлении
было бы равносильно просьбе о прекращении жизни. Если бы я мог популяризовать
использование душевной силы (а она представляет собой
не что иное, как силу любви) вместо грубой силы, я знаю, что я подарил
бы вам Индию, которая могла бы оказать открытое неповиновение всему
миру. Поэтому я буду постоянно стремиться к тому, чтобы моя жизнь
стала выражением вечного закона страдания, а те, кто желает, могли бы
следовать моему примеру. Какой бы деятельностью я ни занимался, основным
побуждением для нее будет показать несравненное превосходство
этого закона.
И наконец мне хотелось бы, чтобы вы попросили министров Его Величества
дать твердую гарантию в отношении мусульманских государств.
Я уверен, что вы знаете, как глубоко заинтересован в этом каждый мусульманин.
И хотя я индус, я не могу относиться безразлично к их делу. Их
горести должны стать нашими горестями. Безопасность империи коренится
в честном уважении прав этих государств и преданности мусульман своим
святым местам, а также в своевременном и справедливом удовлетворении
требований Индии - предоставить ей самоуправление. Я пишу об этом
потому, что люблю английский народ и хочу пробудить в каждом индийце
чувство лояльности по отношению к англичанам".
Вторым моим обязательством была вербовка рекрутов. Где,
кроме Кхеды, мог я начать это дело и кого пригласить в качестве
первых рекрутов, как не своих сотрудников? Сразу же по
приезде в Надиад я устроил совещание с Валлабхаи и другими
друзьями. Некоторым из них нелегко было принять мое
предложение. У тех же, кому оно понравилось, были сомнения
относительно успеха вербовки. Между правительством и классами
населения, к которым я намеревался обратиться, не было
взаимной симпатии; в памяти людей еще было свежо все, что
им пришлось вынести от правительственных чиновников.
И все же друзья высказывались за то, чтобы начать работу,
Но когда я приступил к ней, глаза мои открылись. Моему оптимизму
был нанесен тяжелый удар. Во время кампании за отказ
от уплаты податей население с готовностью и безвозмездно
предоставляло нам повозки; и когда нужен был один доброволец,
являлись двое. Теперь же стало трудно получить повозку
даже за деньги, а о добровольцах уж и говорить не приходится.
Однако мы не унывали, когда не было повозок, ходили пешком,
делая порою по двадцать миль в день- Еще труднее было рассчитывать
на получение продовольствия. Просить продукты
было неудобно, и мы решили, что каждый будет носить продовольствие
с собой в сумке. Стояло лето, и поэтому в палатках
и постелях необходимости не было.
Всюду, куда мы приходили, устраивались митинги. Народ
сходился, но рекрутов набиралось не больше одного-двух.
- Как можете вы, последователь ахимсы, предлагать нам
взяться за оружие?
- Что хорошего сделало правительство для Индии, чтобы
заслужить наше сотрудничество?
Подобные вопросы задавались нам постоянно.
И все же наше упорство побеждало. Имея уже целый список
завербованных, мы рассчитывали, что приток добровольцев
станет постоянным. Я уже начал переговоры с комиссаром относительно
размещения рекрутов.
Комиссары всех округов, по примеру Дели, созывали у себя
военные конференции. На одну из таких конференций в Гуджарате
пригласили и меня с моими соратниками. Мы пришли,
но я понимал, что это место еще менее подходящее, чем Дели.
Я чувствовал себя плохо в этой атмосфере раболепия. Мне пришлось
говорить на конференции о довольно неприятных для
чиновников вещах.
Я выпускал листовки с призывом к населению записываться
в рекруты. Один из моих аргументов был не особенно приятен
комиссару: "Из всех злодеяний британского владычества в
Индии история сочтет наиболее тяжким закон, лишающий весь
народ права носить оружие. Если мы хотим, чтобы этот закон
был отменен, если хотим научиться владеть оружием, то нам
представляется блестящая возможность. Если средние слои населения
добровольно окажут правительству помощь в час
испытания, его недоверие исчезнет и запрещение носить оружие
будет снято". Комиссар заявил, что ценит мое присутствие на
конференции, несмотря на существующие между нами разногласия.
И мне пришлось защищать свою точку зрения в самых
учтивых выражениях.
НА ПОРОГЕ СМЕРТИ
За время вербовочной кампании я почти совсем подорвал
свое здоровье. В основном я питался арахисовым маслом и лимонами.
Зная, что употреблять в большом количестве масло
вредно, я все-таки не ограничивал себя и заболел дизентерией
в легкой форме, но не обратил на свою болезнь достаточного
внимания и вечером поехал в ашрам, что я делал время от
времени. Лекарств я тогда почти не принимал, полагая, что,
пропустив один завтрак, почувствую себя хорошо. Действительно,
это немного помогло. Однако я знал, что для того,
чтобы вполне поправиться, необходимо продолжить пост и не
употреблять в пищу ничего, кроме фруктовых соков.
День был праздничным, и хотя я сказал Кастурбай, что в
полдень ничего есть не буду, она выступила в роли искусительницы,
и я не устоял. Поскольку я дал обет не пить молока и
не есть молочных продуктов, она специально для меня приготовила
сладкую пшеничную кашу не с гхи, а с растительным
маслом, а также приберегла для меня полную чашу мунга. Все
это я очень любил и охотно принялся за еду, полагая, что не
будет большой беды, если я поем совсем немного, только чтобы
не огорчать Кастурбай и слегка усладить свой вкус. Но дьявол
словно только и ждал благоприятного случая. Вместо того,
чтобы съесть чуть-чуть, я наелся до отвала. Этого было вполне
достаточно, чтобы прилетел ангел смерти. Через час у меня
начался острый приступ дизентерии.
Вечером того же дня мне предстояло вернуться в Надиад.
Я едва доплелся до станции Сабармати, находившейся в одной
- двух милях от дома. Адвокат Валлабхаи, присоединившийся
ко мне в Ахмадабаде, видел, что я нездоров. Но я
старался скрыть от него невыносимые боли.
Мы приехали в Надиад примерно в десять часов. Индусский
анатхашрам, где помещалась наша штаб-квартира, находился
всего в полумиле от станции, но эта полумиля показалась мне
длиною в десять. Кое-как дотащился я до штаб-квартиры.
А рези в животе все усиливались. Вместо того чтобы воспользоваться
обычной уборной, находившейся на значительном расстоянии
от дома, я попросил поставить судно в прихожей. Было
стыдно просить об этом, но выхода не было. Адвокат Фульчанд
тотчас раздобыл судно. Друзья, глубоко встревоженные, окружили
меня. Они всячески старались мне помочь, но не могли
облегчить мои боли. Их беспомощность усиливалась моим
упрямством. Я отказался от всякой медицинской помощи и не
желал принимать лекарств, предпочитая страдать, чтобы наказать
себя за глупость. Они в ужасе следили за мной. Мой желудок
действовал, должно быть, по тридцать-сорок раз в сутки.
Я не принимал никакой пищи, а вначале не пил даже фруктового
сока. Аппетит совершенно пропал. Я всегда считал, что
у меня железное здоровье, но теперь почувствовал, что тело
мое стало рыхлой глыбой. Организм утратил всякую способность
к сопротивлению. Пришел д-р Кануга и попросил меня
принять лекарство - я отказался. Тогда он предложил сделать
мне подкожную инъекцию, но и от этого я отказался. Мое невежество
в то время относительно инъекций было просто смехотворным.
Я считал, что препарат для введения под кожу - это
какая-то сыворотка. Позднее я узнал, что доктор хотел ввести
мне растительный состав, но я обнаружил это слишком поздно.
Дизентерия совершенно вымотала меня. Начались лихорадка
и бред. Друзья нервничали все больше, вызывая новых и новых
врачей. Но что могли сделать врачи с пациентом, который не
желал выполнять их предписания?
В Надиад приехал шет Амбалал со своей доброй женой.
Посоветовавшись с моими товарищами по работе, он с вели.
чайшими предосторожностями доставил меня в свое мирзапурское
бунгало в Ахмадабаде. Вряд ли когда-нибудь на чью-либо
долю выпадало столько любви и бескорыстного внимания,
сколько уделили мне друзья во время этой болезни. Но лихорадка
продолжалась, и я слабел с каждым днем. Я чувствовал,
что болезнь будет продолжительной и возможен роковой исход.
Несмотря на любовь и внимание, которыми я был окружен в
доме Амбалала, я начал нервничать и потребовал, чтобы меня
перевезли в ашрам. Амбалал вынужден был подчиниться моим
настояниям.
В то время как я, терзаемый болью, метался в постели в
ашраме, адвокат Валлабхаи принес мне весть о том, что Германия
побеждена окончательно и, по сообщению комиссара,
надобность в дальнейшей вербовке рекрутов миновала. Больше
беспокоиться о наборе не было нужды, что явилось для меня
громадным облегчением.
Я попробовал водолечение, от которого мне стало немного
легче. Однако восстановить силы было очень трудно. Врачи наперебой
давали разные советы, но я не мог заставить себя принять
ни один из них. Двое-трое рекомендовали мясной бульон
как замену молока, которое я поклялся не пить, подкрепляя
свой совет цитатами из "Аюрведы". Еще один врач настойчиво
рекомендовал яйца. Но на все я отвечал - нет.
Для меня вопрос о питании решался не на основе авторитета
шастр. Я связывал его с принципами, которыми постоянно
руководствовался в жизни и которые не зависели от посторонних
авторитетов. Я не желал сохранить жизнь ценою отказа от
своих принципов. Разве мог я пренебречь в отношении себя
принципом, соблюдения которого постоянно добивался от
жены, детей и друзей?
Эта первая в моей жизни длительная болезнь предоставила
мне единственную в своем роде возможность проверить и испытать
свои принципы. Однажды ночью, почувствовав, что нахожусь
на пороге смерти, я впал в полное отчаяние. Я послал
записку Анасуябехн. Она тотчас прибежала в ашрам. Валлабхаи
пришел вместе с д-ром Кануга. Пощупав пульс, доктор
сказал:
- Пульс совершенно нормальный. Не вижу никакой опасности.
Это нервное потрясение, вызванное сильной слабостью.
Но я не мог успокоиться и всю ночь не спал.
Настало утро, а я еще был жив. Будучи не в состоянии
отделаться от ощущения, что конец мой близок, я заставил обитателей
ашрама читать мне "Гиту" в те часы, когда я бодрствовал.
Читать сам я был не в состоянии. Разговаривать не хотелось.
Даже незначительная беседа означала величайшее напряжение
ума. Всякий интерес к жизни исчез, так как я никогда
ие мог жить ради самой жизни. Какое мучение жить, чувствуя
себя беспомощным, ничего не делая, принимая услуги друзей я
товарищей и наблюдая, как тело медленно угасает!
Так я лежал в ожидании смерти. Но в один прекрасный
день ко мне пришел д-р Талвалкар в сопровождении весьма
странного создания. Человек этот был родом из Махараштры.
Большой славой он не пользовался, но когда я его увидел,
сразу понял, что он, как и я, был чудаком. Он пришел испробовать
свои методы лечения на мне. Он прошел почти полный
курс обучения в "Гранд медикал колледж", но не получил диплома.
Позднее я узнал, что он был членом общества "Брахмо
самадж". Д-р Келкар, так его звали, был человеком независимым
и упрямым. Он ручался за действенность лечения льдом
и хотел испробовать его на мне. Мы прозвали его "ледяной доктор".
Он был глубоко убежден, что сделал открытие, которого
не сумели сделать квалифицированные врачи. К нашему общему
сожалению, - моему и его - ему не удалось увлечь меня
верой в свою систему. И хотя до некоторой степени я верю в ее
действенность, боюсь, что он поторопился с некоторыми выводами.
Каково бы ни было его открытие, я позволил произвести на
себе эксперимент. Я не возражал против наружного лечения.
Оно состояло в том, что все тело обкладывалось кусочками
льда. Не могу подтвердить его заявление, что лечение эффективно
подействовало на меня, но оно все же вселило в меня k
новую надежду, придало мне энергию, а ум, естественно, подействовал
на тело: появился аппетит, и я стал совершать
небольшие прогулки по пяти-десяти минут. Тогда он предложил
мне изменить диету:
- Уверяю вас, что, если вы будете пить сырые яйца, у вас
появится больше энергии и вы скорее восстановите силы. Яйца,
как и молоко, безвредны. Это ведь не мясная пища. Разве вы
не знаете, что не все яйца оплодотворены? В продаже есть
даже стерилизованные яйца.
Однако я не собирался есть и стерилизованных яиц. Я успел
уже поправиться настолько, что опять стал интересоваться общественной
деятельностью.
ЗАКОНОПРОЕКТ РОУЛЕТТА И МОЯ ДИЛЕММА
Врачи и друзья уверили меня, что перемена места быстро
восстановит мои силы. Я поехал в Матерану5ода в Матеране
оказалась очень жесткой, и мое пребывание там причиняло мне
страдание. После дизентерии мой кишечный тракт стал очень
чувствительным, а из-за трещин в заднем проходе я испытывал
мучительные боли во время очищения желудка, так что даже
самая мысль о еде страшила меня. Не прошло и недели, как я
почувствовал, что должен бежать из Матерана. Шанкарлал
Банкер, взявший на себя заботу о моем здоровье, убедил меня
посоветоваться с д-ром Далалом. Мы пригласили д-ра Далала.
Его способность молниеносно принимать решения мне понравилась.
Он сказал:
- Берусь восстановить ваше здоровье, если только вы будете
пить молоко. Если, кроме того, вы согласитесь на инъекции
мышьяка и железа, гарантирую вам обновление всего организма,
- Можете делать мне инъекции, - ответил я, - но молоко
- Другой вопрос. Я дал обет не пить молока.
- Какой же обет вы дали? - спросил доктор.
Я рассказал ему всю историю и сообщил о причинах, побудивших
меня дать этот обет. Я сказал, что с тех пор как узнал,
что коровы и буйволицы подвергаются процессу пхунка, у меня
появилось сильное отвращение к молоку. Более того, я всегда
считал, что молоко не является естественной пищей для человека.
Поэтому я совершенно отказался от молока. Кастурбай,
стоявшая у моей постели, слышала весь разговор.
- Но тогда у тебя не может быть никаких возражений против
козьего молока, - вмешалась она.
Доктор ухватился за эту мысль.
- Если вы согласитесь пить козье молоко, этого будет
достаточно, - сказал он.
Я сдался. Огромное желание принять непосредственное участие
в сатьяграхе породило жажду жизни, и потому я удовлетворился
приверженностью букве своего обета, пожертвовав его
духом. Дав клятву не пить молока, я имел в виду лишь молоко
коровы и буйволицы, но ведь мой обет, естественно относился
и к молоку всех других животных. Неправильно было пить молоко
еще и потому, что я не считал его естественной пищей для
человека. И несмотря на все я стал пить козье молоко. Жажда
жизни оказалась сильнее приверженности истине, и последователь
истины изменил своему идеалу из желания принять участие
в сатьяграхе. До сих пор меня мучает совесть при воспоминании
об этом. Я постоянно размышляю над тем, как отказаться
от козьего молока. Но не могу освободиться от самого
сильного искушения своей жизни - служить людям.
Мои опыты в области питания дороги мне и как часть моих
поисков ахимсы. Они дают мне радость и силу. Но в настоящее
время тот факт, что я пью козье молоко, волнует меня не
столько с точки зрения соблюдения ахимсы в пище, сколько с.
точки зрения верности истине, так как это нарушение клятвы.
Мне кажется, что я понял идеал истины лучше, чем идеал
ахимсы; опыт мне подсказывает, что, если я позволю себе действовать
вопреки истине, я никогда не смогу разрешить загадку
ахимсы. Идеал истины требует, чтобы соблюдался как дух, так
и буква обетов. В данном случае я убил дух - душу своего
обета - тем, что стал следовать только внешней форме его,
и это тревожит меня. Но, ясно понимая это, я не могу избрать
верный путь. Иначе говоря, может быть, у меня нет достаточно
мужества, чтобы идти верным путем. В своей основе это одно
и то же, ибо сомнение неизменно результат отсутствия или слабости
веры. Поэтому я денно и нощно молю бога дать мне веру.
Вскоре после того, как я стал пить козье молоко, д-р Далал
удачно сделал мне операцию в заднем проходе. Когда я оправился
после операции, желание жить возгорелось с новой силой,
в особенности потому, что бог уготовил для меня новую
работу.
Не успев еще окончательно поправиться, я случайно прочел
в газетах только что опубликованный отчет комиссии Роулетта.
Я был просто ошеломлен его рекомендациями. Шанкарлал
Банкер и Умар Собани посоветовали мне немедленно начать
действовать. Приблизительно через месяц я поехал в Ахмадабад.
Там я поделился своими соображениями с Валлабхаи, ко-.
торый навещал меня почти каждый день.
- Нужно что-то предпринять, - сказал я ему.
- Но что можно сделать при подобных обстоятельствах? -
спросил он.
- Надо найти хотя бы горстку людей, которые согласятся
подписать протест, и если вопреки этому протесту предложенное
мероприятие войдет в силу как закон, мы тотчас начнем
сатьяграху, - ответил я. - Если бы я чувствовал себя лучше, то
начал бы борьбу против этого закона один, надеясь, что другие
последуют моему примеру. Однако при теперешнем моем состоянии
задача эта-мне не по силам.
В результате этого разговора решено было созвать близких
мне лиц на небольшое совещание. Предложения комиссии Роулетта
казались мне не соответствующими содержанию опубликованного
ею отчета и носили такой характер, что ни один уважающий
себя народ не мог их принять.
Собрались на совещание в ашраме. Было приглашено не
более двадцати человек. Среди присутствовавших кроме Валлабхаи,
помнится, находились шримати Сароджини Найду,
м-р Горниман, ныне покойный м-р Умар Собани, адвокат Шанкарлал
Банкер и шримати Анасуябехн. На совещании было
принято решение начать сатьяграху. Под решением, насколько
помню, подписались все присутствующие. В то время я еще не
издавал никакой газеты, но иногда излагал свою точку зрения
в печати. Так поступил я и теперь. Шанкарлал Банкер всей
душой отдался агитационной рабсте, и я узнал о его удивительной
работоспособности и организаторском таланте.
Я не надеялся, что какая-нибудь из общественных организаций
воспользуется таким новым оружием, как сатьяграха;
поэтому по моему настоянию была создана "Сатьяграха сабха".
Ее штаб-квартира находилась в Бомбее, так как здесь проживало
большинство ее членов. Через некоторое время стали толпами
приходить сочувствующие. Они давали клятву верности
сатьяграхе. "Сабха" начала выпускать бюллетени, повсюду
устраивались митинги, что во многом напоминало кампанию в
Кхеде.
Председателем "Сатьяграха сабха" был я. Однако вскоре
я понял, что у меня мало шансов достичь соглашения с представителями
интеллигенции, вошедшими в "Сабху". Я настаивал
на своих особых методах работы и на том, чтобы средством
языка общения в "Сабхе" был язык гуджарати, а их это приводило
в недоумение и доставляло немало беспокойства. Должен
все же признать, что большинство весьма великодушно мирилось
с моими чудачествами.
С самого начала, однако, мне было ясно, что "Сабха" недолговечна.
Я чувствовал, что моя любовь к истине и стремление к
ахимсе многим членам организации не нравились. Тем не менее,
первое время работа шла полным ходом и движение развивалось
быстрыми темпами.
ВЕЛИКОЛЕПНОЕ ЗРЕЛИЩЕ
В то время как агитация против отчета комиссии Роулетта
принимала все более широкий размах, правительство, со своей
стороны, твердо решило провести предложения комиссии в
жизнь. Законопроект Роулетта был опубликован. Всего раз в
жизни я присутстовал на заседании индийской законодательной
палаты - как раз при обсуждении этого законопроекта.
Шастриджи произнес пылкую речь, в которой торжественно
предостерегал правительство. Казалось, вице-король слушал
как зачарованный, не спуская с него глаз, когда тот извергал
горячий поток своего красноречия. На мгновенье мне показалось,
что вице-король даже тронут его речью: столько было в
ней искренности и живого чувства.
Но разбудить человека можно только тогда, когда он действительно
спит; если же он только притворяется спящим, все
попытки напрасны. Примерно такой была позиция правительства.
Оно стремилось только проделать комедию юридических
формальностей. Решение уже было принято. Поэтому торжественное
предостережение Шастриджи совершенно не подействовало
на правительство.
При подобных обстоятельствах мое выступление тоже было
бы лишь гласом вопиющего в пустыне. Я со всей искренностью
обращался к вице-королю. Я писал ему частные и открытые
письма, в которых ясно заявлял, что правительство своим поведением
выну
...Закладка в соц.сетях
