Жанр: Мемуары
Моя жизнь
...о представляют
собой, следовательно, одно из средств, служащих целям
самоограничения. Но это не все, и, если физический пост не
сопровождается духовным, он обязательно превратится в лицемерие
и приведет к беде.
В КАЧЕСТВЕ УЧИТЕЛЯ
Надеюсь, читатель помнит, что в этих главах я рассказываю
лишь о том, о чем не упоминается или упоминается вскользь в
моей книге по истории сатьяграхи в Южной Африке. Поэтому
он легко установит связь между последними главами.
297
Ферма росла, и нужно было как-то наладить обучение детей.
Среди них были мальчики - индусы, мусульмане, парсы и
христиане - и несколько девочек-индусок.
Было невозможно, да я и не считал нужным, нанимать для
них специальных учителей. Невозможно потому, что квалифицированные
индийские учителя встречались редко, а если бы
их и удалось найти, то вряд ли кто-нибудь из них согласился
бы за скромное жалованье отправиться в местечко в двадцати
одной миле от Иоганнесбурга. К тому же у нас, конечно, не
было лишних денег. Кроме того, я не считал нужным брать на
ферму учителей со стороны, так как не верил в разумность существующей
системы образования и задумал посредством экспериментов
и личного опыта найти правильную систему.
Я твердо знал только одно - в идеальных условиях правильное
образование могут дать только родители, а помощь со стороны
должна быть сведена до минимума. Ферма Толстого представляла
собой семью, в которой я был вместо отца и в меру своих
сил нес ответственность за обучение молодежи.
Несомненно, этот замысел не лишен был недостатков. Молодые
люди жили со мной не с самого детства, они выросли в
неодинаковых условиях и в разной среде и не были последователями
одной религии. Разве мог я полностью оценить по
достоинству этих молодых людей, поставленных в новые условия,
даже и взяв на себя роль отца семейства?
Но я всегда отводил первое место воспитанию души или
формированию характера, и, поскольку я был убежден, что
всем молодым людям в равной степени, независимо от их возраста
и наклонностей, можно дать соответствующее духовное
воспитание, я решил быть при них неотлучно как отец. Я считал
формирование характера первоосновой воспитания и был
уверен, что если эта основа будет заложена прочно, то дети -
сами или с помощью друзей - научатся всему остальному.
Однако вместе с этим я всецело отдавал себе отчет в необходимости
дать детям и общее образование; поэтому с помощью
м-ра Калленбаха и адвоката Прагджи Десаи я организовал
несколько классов. Я понимал и значение физического
воспитания. Физическую закалку дети получали, выполняя
ежедневно свои обязанности. На ферме не было слуг,
и всю работу, начиная со стряпни и кончая уборкой мусора,
делали обитатели фермы. Надо было ухаживать за фруктовыми
деревьями и вообще возиться в саду. М-р Калленбах
очень любил работать в саду и приобрел в этом некоторый
опыт в одном из правительственных образцовых хозяйств. И
стар, и млад - все, кто не был занят на кухне, обязаны
были уделять некоторое время садовым работам. Дети делали
большую часть работы - копали ямы, рубили сучья итаскали
тяжести. Таким образом, физических упражнений
было более чем достаточно. Дети находили удовольствие в
этой работе, и поэтому они обычно не нуждались в других
упражнениях или играх. Конечно, некоторые из них, а подчас
и большинство притворялись больными и увиливали от дел.
Иногда я смотрел на это сквозь пальцы, но чаще бывал
строг. Думаю, что строгость не очень им нравилась, но не
помню, чтобы они противились мне. Когда я бывал строг, я
доказывал им, что неправильно бросать работу ради забавы.
Однако убеждения действовали на них лишь непродолжительное
время: вскоре они вновь бросали работу и начинали
. играть. Тем не менее, мы справлялись с делом, во всяком случае,
дети, жившие в ашраме, прекрасно развивались физически.
На ферме болели очень редко. Конечно, немалую роль в
этом сыграли хороший воздух и вода, а также регулярное
принятие пищи.
Несколько слов о профессиональном обучении детей. Мне
хотелось научить каждого мальчика какой-нибудь полезной
профессии, связанной с физическим трудом. С этой целью
м-р Калленбах отправился в траппистский монастырь и, изучив
там сапожное ремесло, вернулся. От него это ремесло перенял
я, а затем стал сам обучать желающих. У м-ра Калленбаха
был некоторый опыт в плотничьем деле; на ферме нашелся
еще один человек, который тоже знал плотничье дело.
Мы создали небольшую группу, которая училась плотничать.
Почти все дети умели стряпать.
Все это было им в новинку. Они никогда и не помышляли,
что им придется учиться таким вещам. Ведь обычно в Южной
Африке индийских детей обучали только чтению, письму и
арифметике.
На ферме Толстого установилось правило - не требовать
от ученика того, чего не делает учитель, и поэтому, когда детей
просили выполнить какую-нибудь работу, с ними заодно
всегда работал учитель. Поэтому дети учились всему с удовольствием.
Об общем образовании и формировании характеров будет
рассказано в следующих главах.
ОБЩЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ
В предыдущей главе вы видели, каким образом на ферме
Толстого осуществлялось физическое воспитание и от случая
к случаю обучение профессиональное. Несмотря на то что
постановка физического и профессионального обучения едва
ли могла удовлетворить меня, все же можно сказать, что оно
было более или менее успешным.
Однако дать детям общее образование было делом более
трудным. Я не имел для этого ни возможностей, ни необходимой
подготовки. Физическая работа, которую я выполнял
обычно, к концу дня чрезвычайно утомляла меня, а заниматься
с классом приходилось как раз тогда, когда мне больше
всего нужен был отдых. Вместо того, чтобы приходить в
класс со свежими силами, я с большим трудом превозмогал
дремоту. Утреннее время надо было посвящать работе на
ферме и выполнению домашних обязанностей, поэтому школьные
занятия проводились после полуденного приема пищи.
Другого подходящего времени не было.
Общеобразовательным предметам мы отводили самое
большее три урока в день. Преподавались языки хинди, гуджарати,
урду и тамили; обучение велось на родных для детей
языках. Преподавался также английский язык. Кроме того,
гуджаратских индусских детей нужно было хотя бы немного
ознакомить с санскритом, а всем детям дать элементарные
знания по истории, географии и арифметике.
Я взялся преподавать языки тамили и урду. Те скромные
познания в тамильском языке, какие у меня были, я приобрел
во время своих поездок и в тюрьме. В своих занятиях, однако,
я не пошел дальше прекрасного учебника тамильского языка
Поупа. Все свои знания письменного урду я приобрел во
время одного из путешествий по морю, а мое знание разговорного
языка ограничивалось персидскими и арабскими словами,
которые я узнал от знакомых мусульман. О санскрите я
знал не больше того, чему был обучен в средней школе, и
даже мои познания в гуджарати были не выше тех, какие получают
в школе.
Таков был капитал, с которым мне пришлось начать преподавание.
По бедности общеобразовательной подготовки мои
коллеги превзошли меня. Но любовь к языкам родины, уверенность
в своих способностях как учителя, а также невежество
учеников, более того - их великодушие сослужили мне
службу.
Все мальчики-тамилы родились в Южной Африке и поэтому
очень слабо знали родной язык, а письменности не
знали и вовсе. Мне пришлось учить их письму и грамматике.
Это было довольно легко. Мои ученики знали, что в разговоре
по-тамильски превосходят меня, и когда меня навещали тамилы,
не знавшие английского языка, ученики становились
моими переводчиками. Я всецело справлялся со своим делом
потому, что никогда не скрывал свое невежество от учеников.
Во всем я являлся им таким, каким был на самом деле. Поэтому,
несмотря на свое ужасное невежество в языке, я не утратил
их любви и уважения. Сравнительно легче было обучать
мальчиков-мусульман языку урду. Они умели писать. Я дол300
жен был только пробудить в них интерес к чтению и улучшить
их почерк.
Большинство детей были неграмотными и недисциплинированными.
Но в процессе работы я обнаружил, что мне приходится
очень немногому учить их, если не считать того, что
я должен был отучать их от лени и следить за их занятиями.
Поскольку с этим я вполне справлялся, то я стал собирать в
одной комнате детей разных возрастов, изучавших различные
предметы.
Я никогда не испытывал потребности в учебниках. Не
помню, чтобы я извлек много пользы из книг, находившихся
в моем распоряжении. Я считал бесполезным обременять детей
большим числом книг и всегда понимал, что настоящим
учебником для ученика является его учитель. Я сам помню
очень мало из того, чему мои учителя учили меня с помощью
книг, но до сих пор свежи в памяти вещи, которым они научили
меня помимо учебников.
Дети усваивают на слух гораздо больше и с меньшим
трудом, чем зрительно. Не помню, чтобы мы с мальчиками
прочли хоть одну книгу от корки до корки. Но я рассказывал
им то, что сам усвоил из различных книг, и мне кажется, что
они до сих пор не забыли этого. Дети с трудом вспоминали
то, что они заучивали из книг, но услышанное от меня могли
повторить легко. Чтение было для них заданием, а мои рассказы,
если мне удавалось сделать мой предмет интересным, -
удовольствием. А по вопросам, которые они мне задавали
после моих рассказов, я судил об их способности воспринимать.
ВОСПИТАНИЕ ДУХА
Духовное воспитание мальчиков представляло собой гораздо
более трудное дело, чем их физическое и умственное
воспитание. Я мало полагался на религиозные книги в духовном
воспитании. Конечно, я считал, что каждый ученик должен
познакомиться с основами своей религии и иметь общее
представление о священных книгах, поэтому делал все, что
мог, стараясь дать детям такие знания. Но это, по-моему,
было лишь частью воспитания ума. Задолго до того, как я
взялся за обучение детей на ферме Толстого, я понял, что
воспитание духа - задача особая. у Развить дух - значит
сформировать характер и подготовить человека к работе в
направлении познания бога и самопознания. Я был убежден
- любое обучение без воспитания духа не принесет
пользы и может даже оказаться вредным.
Мне известен Предрассудок, что самопознание возможно
лишь на четвертой ступени жизни, т. е. на ступени саньяса
(самоотречения). Однако все знают, что тот, кто откладывает
приготовление к этому бесценному опыту до последней ступени
жизни, достигает не самопознания, а старости, которая
равнозначна второму, но уже жалкому детству, обременительному
для всех окружающих. Я хорошо помню, что придерживался
этих взглядов уже в то время, когда занимался
преподаванием, т. е. в 1911 - 1912 годах, хотя, возможно, тогда
и не выражал эти идеи точно такими словами.
Каким же образом можно дать детям духовное воспитание?
Я заставлял детей запоминать и читать наизусть молитвы,
читал им отрывки из нравоучительных книг. Но все это
не очень меня удовлетворяло. Больше сблизившись с детьми,
я понял, что не при помощи книг надо воспитывать дух. Подобно
тому как для физического воспитания необходимы физические
упражнения, а для умственного - упражнения ума,
воспитание духа возможно только путем упражнений духа.
А выбор этих упражнений целиком зависит от образа жизни и
характера учителя. Учитель всегда должен соблюдать осторожность,
независимо от того, находится ли он среди своих
учеников или нет.
Учитель своим образом жизни может воздействовать на
дух учеников, даже если живет за несколько миль от них.
Будь я лжецом, все мои попытки научить мальчиков говорить
правду потерпели бы крах. Трусливый учитель никогда
не сделает своих учеников храбрыми, а человек, чуждый самоограничения,
никогда не научит учеников ценить благотворность
самоограничения. Я понял, что всегда должен быть наглядным
примером для мальчиков и девочек, живущих вместе
со мной. Таким образом, они стали моими учителями, и
я понял, что обязан быть добропорядочным и честным хотя
бы ради них. Мне кажется, что растущая моя самодисциплина
и ограничения, которые я налагал на себя на ферме
Толстого, были большей частью результатом воздействия на
меня моих подопечных.
Один из юношей был крайне несдержан, непослушен, лжив
и задирист. Однажды он разошелся сверх всякой меры. Я был
весьма раздражен. Я никогда не наказывал учеников, но на
этот раз сильно рассердился. Я пытался как-то урезонить его.
Но он не слушался и даже пытался мне перечить, В конце
концов, схватив попавшуюся мне под руку линейку, я ударил
его по руке. Я весь дрожал, когда бил его. Он заметил это.
Для всех детей такое мое поведение было совершенно необычным.
Юноша заплакал и стал просить прощения. Но
плакал он не от боли; он мог бы, если бы захотел, отплатить
мне тем же (это был коренастый семнадцатилетний юноша);
но он понял, как я страдаю от того, что пришлось прибегнуть
к насилию. После этого случая мальчик никогда больше не
смел ослушаться меня. Но я до сих пор раскаиваюсь, что прибег
к насилию. Боюсь, что в тот день я раскрыл перед ним не
свой дух, а грубые животные инстинкты.
Я всегда был противником телесных наказаний. Помню
только единственный случай, когда побил одного из своих
сыновей. Поэтому до сего дня не могу решить, был ли я прав,
ударив того юношу линейкой. Вероятно, нет, так как это действие
было продиктовано гневом и желанием наказать. Если
бы в этом поступке выразилось только мое страдание, я считал
бы его оправданным. Но в данном случае побудительные
мотивы были не только эти.
Этот случай заставил меня задуматься о более подходящем
методе исправления учеников. Не знаю, принес ли
пользу примененный мною метод. Юноша вскоре забыл об
этом случае, и нельзя сказать, чтобы его поведение значительно
улучшилось. Но я благодаря этому глубже осознал
обязанности учителя по отношению к ученикам.
Мальчики и после часто совершали проступки, но я никогда
не прибегал к телесным наказаниям. Таким образом,
воспитывая детей, живших со мной, я всё больше постигал
силу духа.
ПЛЕВЕЛЫ В ПШЕНИЦЕ
Именно на ферме Толстого м-р Калленбах обратил мое
внимание на проблему, которой раньше для меня не существовало.
Как я уже говорил, некоторые мальчики были весьма
испорчены и непослушны. Были среди них и лентяи. Три же
моих сына, как и остальные дети, ежедневно общались с
ними. Это очень беспокоило м-ра Калленбаха. По его мнению,
именно моим детям не следовало быть вместе с этими непослушными
мальчиками. Однажды он сказал:
- Мне не нравится, что вы позволяете своим детям общаться
с испорченными детьми. Это приведет лишь к тому,
что в плохой компании они сами станут плохими.
Не помню, насколько озадачил он меня тогда этими словами,
но я ответил следующее:
- Разве могу я относиться по-разному к своим сыновьям
и к этим лентяям. Я одинаково в ответе и за тех и за других,
так как сам пригласил их сюда. Если бы я дал этим бездельникам
хоть немного денег, они, конечно, сразу сбежали бы
в Иоганкесбург и вернулись к своим прежним занятиям. Говоря
откровенно, вполне вероятно, что и они и их воспитатели
считают, что их приезд сюда наложил на меня определенные
обязательства. Мы с вами прекрасно понимаем, что здесь им
приходится терпеть немало лишений. Мой же долг ясен: воспитать
их, и поэтому мои сыновья в силу необходимости должны
жить с ними под одной крышей. Надеюсь, вы не захотите,
чтобы я стал прививать своим сыновьям чувство превосходства
над другими мальчиками. Это означало бы сбить их
с правильного пути. Общение со всеми детьми будет хорошей
школой для них. Они сами научатся отличать хорошее от
дурного. Ведь если предположить, что в них действительно
есть что-то хорошее, то они обязательно повлияют и на своих
товарищей. Как бы там ни было, я не могу изолировать своих
сыновей, и если это повлечет за собой известный риск, приходится
на него все равно идти.
М-р Калленбах только покачал головой.
Нельзя сказать, чтобы в результате этого общения мои
сыновья стали хуже. Напротив, я вижу, что они кое-что от
этого выиграли. Чувство превосходства, если и было у них,
вскоре исчезло, и они научились вести себя в обществе самых
разных детей. Пройдя через такое испытание, они сами стали
более дисциплинированными.
Этот и другие подобные опыты показали мне, что если
обучать хороших детей вместе с плохими и позволить хорошим
детям общаться с плохими, то они ничего не потеряют
при условии, что опыт будет проводиться под неослабным
надзором родителей и воспитателей. Даже и при тщательном
наблюдении дети не всегда гарантированы от всякого рода
соблазнов и дурных поступков.
Далеко не всегда дети избегают соблазнов и дурного влияния.
Однако несомненно, что, когда мальчики и девочки, получившие
разное воспитание, живут и учатся вместе, их родители
и учителя подвергаются самому суровому испытанию.
Они должны быть постоянно начеку.
ПОСТ КАК ПОКАЯНИЕ
День ото дня мне становилось все яснее, насколько трудно
воспитать и обучить мальчиков и девочек правильно. Чтобы
стать настоящим учителем и наставником, я должен был завоевать
их сердца, делить с ними радости и печали, помогать
им решать те проблемы, с которыми они сталкивались, и направлять
беспокойные устремления юности в нужное руслоКогда
участников сатьяграхи выпустили на свободу, почти
все обитатели фермы Толстого покинули ее. Те немногие, кто
остался на ферме, были, в основном, колонистами изфеникса.
Поэтому я переселил всех оставшихся в Феникс. Здесь мне
предстояло пройти через тяжелое испытание,
Я часто ездил из Феникса в Иоганнесбург. Однажды, когда
я был в Иоганнесбурге, мне сообщили о моральном падении
двух обитателей ашрама. Известие о поражении или
победе движения сатьяграхи не очень удивило бы меня, но
эта новость поразила как громом. В тот же день я выехал
поездом в Феникс. М-р Калленбах настоял на своем желании
сопровождать меня. Он видел, в каком состоянии я находился,
и не допускал и мысли, чтобы я поехал один, тем более что
именно он сообщил мне эту ужасную новость.
Когда я ехал в Феникс, мне казалось, что я знал, как следует
поступить в этом случае. Я думал, что воспитатель или
учитель несет всю ответственность за падение своего воспитанника
или ученика. Так что мне стало ясно, что я несу ответственность
за это происшествие. Жена уже предупреждала
меня однажды относительно этого, но, будучи по натуре доверчив,
я не обратил внимания на ее предостережение. Я чувствовал,
что единственный путь заставить виновных понять
мое страдание и глубину их падения - это наложить на себя
какое-нибудь покаяние. И я решил поститься семь дней, а на
протяжении четырех с половиной месяцев принимать пищу
только раз в день. М-р Калленбах пытался отговорить меня,
но тщетно. В конце концов он признал мой поступок правильным
и настоял на том, чтобы присоединиться ко мне. Я не мог
противиться этому открытому выражению его любви ко мне.
Этот обет снял огромную тяжесть с моей души, и я почувствовал
облегчение. Гнев против провинившихся утих, уступив
место чувству глубокого сожаления. Таким образом, я
приехал в Феникс, значительно успокоившись. Я произвел
дальнейшее расследование и ознакомился с некоторыми подробностями,
которые мне нужно было знать.
Мое покаяние огорчило всех, но в то же время значительно
оздоровило атмосферу. Каждый понял, как ужасно совершить
грех, и узы, связывавшие меня с детьми, стали еще крепче и
искреннее.
Обстоятельства, сложившиеся в результате этого происшествия,
вынудили меня несколько позже поститься на протяжении
двух недель. Результаты этого поста превзошли все мои
ожидания.
Цель моя заключается не в том, чтобы показать на примере
этих происшествий, что долг учителя - прибегнуть к посту
тогда, когда ученики совершат проступки. Я считаю, однако,
что в некоторых случаях требуется именно такое сильно
Действующее лекарство. Но оно предполагает проницательность
и силу духа у учителя. Там, где нет подлинной любви
между учителем и учеником, где проступок ученика не задевает
учителя за живое, а ученик не уважает учителя, никакой
пост не поможет. Таким образом, если можно сомневаться,
что соблюдение поста в подобных случаях правильно, несомненно
то, что ответственность за ошибки учеников целиком
ложится на учителя.
Первое покаяние оказалось нетрудным для нас обоих.
Я продолжал заниматься своей обычной работой. В течение
всего покаяния я строго придерживался фруктовой диеты.
Последние дни второго поста были для меня очень тяжелы.
Тогда я еще не осознал до конца чудесного воздействия "Рамаяны",
и вследствие этого моя способность переносить страдания
была меньшей. Кроме того, я не знал как следует техники
поста, в частности не знал, что нужно пить много воды,
как бы это не было тошнотворно и противно. Тот факт, что я
совершенно безболезненно перенес первый пост, сделал меня
довольно беззаботным в отношении второго. Так, если в течение
первого поста я ежедневно принимал ванны Куне, то во
время второго поста я на второй или на третий день перестал
их принимать; я мало пил воды, так как это было противно
и вызывало тошноту. Горло у меня пересохло, и последние дни
поста я говорил только шепотом. Однако, несмотря на это, я
продолжал свою работу и диктовал письма. Регулярно я слушал
чтение отрывков из "Рамаяны" и других священных книг.
У меня даже хватало сил, чтобы обсуждать насущные вопросы
и давать необходимые советы.
ПЕРЕД СВИДАНИЕМ С ГОКХАЛЕ
Я должен опустить многое из своих воспоминаний о жизни
в Южной Африке.
По окончании движения сатьяграхи, в 1914 году, я получил
от Гокхале указание вернуться на родину, заехав предварительно
в Лондон. В июле Кастурбай, Калленбах и я отправились
в Англию.
Во время сатьяграхи я ездил, только третьим классом. Поэтому
и теперь я взял билеты в третьем классе. Между условиями
в третьем классе на пароходе этой линии и условиями
на индийских каботажных судах и в железнодорожных поездах
огромная разница. На индийских кораблях едва хватало
мест для сиденья, еще меньше их было для спанья, и
было очень грязно. На пароходе, направлявшемся в Лондон,
было довольно просторно и чисто, и, кроме того, пароходная
компания предоставила нам особые удобства. В нашем рас306
йоряжении была отдельная уборная, а пароходный буфетчик,
зная, чем мы привыкли питаться, распорядился снабжать нас
фруктами и орехами. Как правило, пассажиры третьего
класса почти их не получали. Благодаря таким удобствам все
восемнадцать дней плавания были для нас весьма приятными.
Кое-что из происшедшего с нами во время путешествия
стоит вспомнить. М-р Калленбах очень любил бинокли, и у
него их было два, очень дорогих. Об одном из них мы вели
ежедневные споры. Я старался ему доказать, что обладание
такой дорогостоящей вещью не соответствует идеалу простоты,
которого мы мечтали достигнуть. Как-то, стоя у иллюминатора
своей каюты, мы весьма ожесточенно спорили
на эту тему.
- Вместо того чтобы делать из биноклей яблоко раздора,
не лучше ли выбросить их в море и разом со всем этим покончить?
- спросил я.
- Конечно, выбросите эти проклятые вещи, - ответил
Калленбах.
- Так я и хочу сделать, - сказал я.
- И прекрасно, - последовал мгновенный ответ.
Я бросил бинокли в море. Они стоили фунтов семь, но их
ценность определялась не столько уплаченными за них деньгами,
сколько пристрастием м-ра Калленбаха к ним. Освободившись
от них, он, однако, не раскаивался в этом.
Таков был один из многочисленных инцидентов, происшедших
между мной и м-ром Калленбахом.
Каждый день приносил нам что-нибудь новое, так как и
он и я стремились идти путем истины. На пути к истине, естественно,
исчезают гнев, эгоизм, ненависть и т. п. Иначе истина
была бы недостижима. Человек, который руководствуется
страстью, может иметь вполне благие намерения, может быть
правдив на словах, но он никогда не познает истины. Истина
означает полное освобождение от двойственности, как например,
любовь и ненависть, счастье и несчастье.
Мы отправились в путешествие спустя несколько дней
после моего поста. Силы мои еще не полностью восстановились.
Обычно я гулял по палубе, чтобы развить аппетит и
лучше переварить съеденное. Но даже такие прогулки были
мне не под силу, так как причиняли боль в ногах. Прибыв в
Лондон, я обнаружил, что мое состояние не только не улучшилось,
но стало хуже. Познакомившись с д-ром Дживраджем
Мехтой, я рассказал ему о своем посте и о болях в ногах.
Он сказал:
- Боюсь, что у вас вообще отнимутся ноги, если в течение
некоторого времени вы не будете соблюдать полного покоя.
Именно тогда я узнал, что человеку, перенесшему дли307
тельный пост, не следует торопиться с восстановлением прежних
сил и вместе с тем ему необходимо обуздывать свой аппетит.
После поста нужна большая осторожность в пище и,
возможно, еще большие ограничения, чем при его соблюдении.
На острове Мадейра мы услышали, что в любой момент
может разразиться мировая война. Когда же мы пересекали
Ла-Манш, то получили известие о начале войны. Наше судно
было задержано на некоторое время. Очень трудно было пробуксировать
его между подводными минами, которые были
заложены вдоль всего пролива, и нам потребовалось около
двух дней, чтобы добраться до Саутхемптона.
Война была объявлена четвертого августа. В Лондон мы
прибыли шестого.
МОЕ УЧАСТИЕ В ВОЙНЕ
В Англии я узнал, что Гокхале застрял в Париже, куда он
поехал лечиться. Сообщение между Парижем и Лондоном
было прервано, и никто точно не знал, когда Гокхале сможет
вернуться. Я не хотел возвращаться на родину, не повидавшись
с ним.
Что же было нам тем временем делать? В чем же заключался
мой долг в отношении войны? Сорабджи Ададжаниа,
мой товарищ по тюремному заключению и сатьяграхе, готовился
тогда в Лондоне к юридической карьере. Как один из
лучших участников сатьяграхи он был послан в Англию, чтобы
сделаться адвокатом и быть в состоянии заменить меня по
возвращении в Южную Африку. Д-р Прандживандас Мехта
предоставил ему для этого необходимые
...Закладка в соц.сетях
