Жанр: Мемуары
Моя жизнь
... понял, что, отказываясь принять
обет, человек вводит себя в искушение. Обет как бы служит
ему средством перехода от распущенности к действительно
моногамному супружеству. "Я верю в усилие: я не хочу себя
связывать обетами" - это умонастроение слабости, и в нем
проявляется скрытое желание того, от чего надо отказаться.
В чем же трудность принятия окончательного решения? Давая
обет убежать от змеи, которая, я знаю, укусит меня, я просто
не делаю попытки убежать от нее. Я знаю, что только лишь
попытка может означать верную смерть, так как попытка -
игнорирование того очевидного факта, что змея ужалит обязательно.
Таким образом, тот факт, что я могу довольствоваться
только попыткой, означает, что я еще не до конца уяснил
себе необходимость решительного действия. Нас часто
пугают сомнения такого рода: "Предположим, мои взгляды в
будущем изменятся, как же могу я связывать себя обетом?"
Но такое сомнение часто выдает отсутствие ясного понимания
необходимости отказаться от определенной вещи. Вот почему
Нишкулананд пел:
Отказ от чего-либо без отвращения
не будет продолжительным.
Следовательно, обет отречения - естественный И неизбежный
результат исчезновения желания.
117
БРАХМАЧАРИЯ - II
В 1906 году после всестороннего обсуждения и обдумывания
я дал обет. До этого я не делился своими мыслями с женой
и посоветовался с ней только тогда, когда уже давал обет.
Она не возражала. Однако мне было очень трудно принять
окончательное решение. Не хватало сил. Сумею ли подчинить
свои чувства? Отказ мужа от половых сношений с женой казался
тогда странным. Но я решился предпринять этот шаг,
веря в укрепляющую силу бога.
Оглядываясь назад на те двадцать лет, которые прошли
с того времени, как я дал обет, я испытываю удовольствие и
изумление. Начиная с 1901 года, мне удавалось с большим или
меньшим успехом проводить в жизнь воздержание. Но чувства
свободы и радости, появившегося после того, как я дал
обет, я никогда не испытывал до 1906 года. До этого я постоянно
опасался победы соблазна. Теперь обет стал верной защитой
от него. Огромные возможности брахмачарии с каждым
днем становились для меня все очевиднее. Я дал обет во
время пребывания в Фениксе. Освободившись от работы в санитарном
отряде, я отправился в Феникс, откуда должен был
вернуться в Иоганнесбург. После возвращения в Иоганнесбург
приблизительно за месяц были заложены основы сатьяграхи.
Обет брахмачария подготовлял меня к этому помимо моего
сознания. Сатьяграха была принята не в результате заранее
обдуманного плана. Она родилась внезапно, помимо моей
воли. Однако я ясно видел, что все предшествующие мои шаги
Неизбежно вели к этому. Я сократил свои расходы по дому
в Иоганнесбурге и отправился в Феникс, так сказать, для того,
чтобы дать там обет брахмачарии.
Своим пониманием, что точное соблюдение брахмачарии
ведет к достижению состояния брахман, я не был обязан изучению
шастр. Я пришел к этому постепенно, путем жизненного
опыта. Тексты шастр, касающиеся этого вопроса, я прочел гораздо
позднее. Дав обет, я с каждым днем все больше убеждался
в том, что брахмачария включает защиту тела, ума и
души. Ибо брахмачария не была теперь для меня процессом
трудного покаяния, а доставляла утешение и радость. Каждый
день я обнаруживал в ней новую красоту.
Не подумайте, однако, что соблюдение обета, хотя оно и
приносило все больше радости, давалось мне легко. Даже теперь,
когда мне уже 56 лет, я чувствую, как это трудно. Все
более убеждаюсь, что соблюдение обета напоминает хождение
по острию ножа, и ежеминутно чувствую, как необходимо
быть вечно бдительным,
г
Контроль над своими вкусовыми ощущениями - главное
условие при соблюдении обета брахмачарии. Я убедился в том,
что полный контроль над вкусом чрезвычайно облегчает соблюдение
обета, и стал проводить свои диетические опыты не
только как вегетарианец, но и как брахмачари. В результате
этих опытов я пришел к выводу, что пища брахмачари должна
быть не обильной, простой, без пряностей и по возможности
не вареной.
Шестилетний опыт показал мне, что идеальная пища для
брахмачари - свежие фрукты и орехи. При такой пище я был
совершенно свободен от страстей. Следование брахмачарии не
требовало никаких усилий с моей стороны в Южной Африке,
когда я питался одними фруктами и орехами. Но уже с тех
пор, как я начал пить молоко, мне стало значительно труднее
соблюдать обет. О том, как случилось, что я вновь стал
употреблять в пищу молоко, расскажу позже. Здесь же замечу,
что нисколько не сомневаюсь в том, что молоко затрудняет
соблюдение брахмачарии. Однако не следует делать вывод,
что все брахмачари должны отказаться от молока. Влияние
различного рода пищи на соблюдение брахмачарии можно
определить лишь после длительных опытов. Мне предстоит
еще найти замену для молока, приготовленную из фруктов,
которая в такой же степени содействовала бы развитию мускулатуры
и легко усваивалась организмом. Врачи, вайдьи и
хакимы не смогли дать мне дельный совет на этот счет. Поэтому,
хотя мне известно, что молоко отчасти и возбуждающее
средство, я пока никому не могу дать совет отказаться от
него.
Чтобы облегчить соблюдение брахмачари, необходимо не
только выбирать пищу и ограничивать себя в еде, но и поститься.
Наши страсти столь всесильны, что ими можно управлять
лишь при условии, если заключить их в строгие рамки как извне,
так и изнутри. Всем известно, что страсти бессильны, если
вовсе не принимать пищи, и, таким образом, пост в целях подчинения
страстей, без сомнения, очень полезен. Правда, есть
люди, которым и пост не помогает, ибо они считают, что можно
стать невосприимчивыми к соблазнам, чисто механически
соблюдая пост. Они лишают организм необходимой пищи, но
в то же время услаждают свой ум всякого рода лакомствами,
думая все время о том, что они будут есть и пить по окончании
поста. Такого рода пост не поможет им подавлять ни чревоугодие,
ни вожделение. Пост полезен лишь тогда, когда ум
поддерживает испытывающее голод тело, другими словами,
когда он вызывает отвращение к предметам, в которых отказано
телу. Ум находится у истоков всякой чувственности. Поэтому
полезность поста ограниченна, так как человек, соблюдающий
пост, может быть тем не менее обуреваем страстями.
Однако можно с уверенностью утверждать, что подавление
полового влечения, как правило, невозможно без поста, который
для соблюдения брахмачарии необходим. Многие, стремившиеся
соблюдать брахмачарию, терпели неудачу лишь потому,
что поступали в отношении своих остальных чувств как
люди, не являющиеся брахмачари. Их попытка поэтому подобна
попытке испытать бодрящий зимний холод в изнуряющие
летние месяцы. Весьма важно осознать различие между
жизнью брахмачари и жизнью не брахмачари. Сходство между
ними только кажущееся. Между тем различие должно
быть ясно, как дневной свет. И тот и другой пользуются зрением,
но брахмачари пользуется им, чтобы видеть славу
божью, а другой - чтобы видеть окружающую его суетность.
И тот и другой пользуются своими ушами, но в то время, как
один не слышит ничего, кроме хвалы господу, другой внимает
только непристойностям, Оба часто бодрствуют до глубокой
ночи, но тогда как один посвящает эти часы молитве, другой
растрачивает их на пустые сумасбродные развлечения. Оба
питают свой желудок, но первый для того, чтобы поддержать
в хорошем состоянии вместилище бога, второй же объедается
и превращает священный сосуд в зловонную клоаку. Таким
образом, оба живут как бы на противоположных полюсах, и
расстояние, разделяющее их, с течением времени не сокращается,
а увеличивается.
Брахмачария означает сдержанность чувств в мыслях, словах
и поступках. С каждым днем я все более убеждался в
необходимости ограничений упомянутого выше характера. Нет
предела возможностям отречения, как нет предела и возможностям
брахмачарии. Брахмачарии нельзя достигнуть лишь
частичными усилиями. Для многих брахмачария остается
идеалом. Человек, стремящийся к брахмачарии, всегда будет
сознавать свои недостатки, выискивать страсти, таящиеся в
глубине его души, и постоянно стремиться освободиться от
них. До тех пор, пока мысль не полностью контролируется волей,
нет настоящей брахмачарии. Непроизвольно возникающая
мысль есть болезнь ума; обуздание ее означает обуздание
ума, что еще труднее, чем обуздание ветра- Тем не менее сущий
в нас бог позволяет контролировать даже ум. Не следует
думать, что это невозможно, потому что трудно. Это высшая
цель, и потому естественно, что необходимо приложить самые
большие усилия, чтобы достигнуть ее.
Лишь вернувшись в Индию, я убедился, что достигнуть
брахмачарии при помощи одних человеческих усилий невозможно.
Раньше я заблуждался, полагая, что одна фруктовая
диета позволит мне искоренить все страсти, и тешил себя
мыслью, что ничего другого делать не нужно.
Однако не буду забегать вперед. Позвольте мне разъяс200
нить, что те, которые хотят соблюдать брахмачарию, стремясь
познать бога, не должны отчаиваться, ибо их вера в бога равносильна
их вере в собственные силы.
Для отрешенной души исчезают чувственные объекты,
не вкус к ним,
Но для узревшего высшее и вкус исчезает*,
Поэтому Его имя и Его милосердие - последнее прибежище
для того, кто стремится достичь состояния мокша. Эту истину
я понял только после.возвращения в Индию.
ПРОСТАЯ ЖИЗНЬ
Я стал вести спокойную и удобную жизнь, но продолжалось
это недолго. Дом мой был обставлен уютно, но не прельщал
мен". Вскоре я опять стал сокращать свои расходы. Счета
из прачечной были огромными, а поскольку прачка не отличалась
пунктуальностью, мне не хватало даже двух-трех дюжин
рубашек и воротничков. Воротнички приходилось менять
ежедневно, а рубашки по крайней мере через день. Все это
было связано с расходами, которые показались мне излишними,
и в целях экономии я обзавелся принадлежностями для
стирки белья. Я купил руководство по стирке, изучил искусство
стирки сам и обучил ему жену. Работы, конечно, мне прибавилось,
но новизна этого занятия делала его приятным.
Никогда не забуду первого выстиранного мною воротничка.
Я накрахмалил его больше, чем полагается, и из опасения
сжечь его лишь слегка прикасался к нему чуть нагретым утюгом.
Воротничок оказался довольно жестким, а лишний крахмал
все время осыпался. Я отправился в суд, надев этот воротничок,
что вызвало смех моих коллег-адвокатов. Но уже
тогда я умел не обращать внимания на насмешки.
- Что же, - сказал я, - ведь это мой первый опыт стирки
воротничков, а отсюда и излишний крахмал. Но это меня нисколько
не трогает, тем более, что я доставил вам столько удовольствия.
- Но ведь у нас полно прачечных! - сказал один из приятелей.
- В прачечных берут за стирку очень дорого, - ответил
я. - Постирать воротничок стоит почти столько же, сколько
купить новый, да еще приходится постоянно зависеть от прачки.
Я предпочитаю стирать свои вещи сам.
* "Бхагаватгита", 2 - 59.
Но я не в силах был заставить друзей понять всю прелесть
самообслуживания. Со временем я стал заправской прачкой
и стирал не хуже, чем в прачечной. Мои воротнички были не
менее твердыми и блестели не хуже, чем у других.
Когда Гокхале приехал в Южную Африку, он привез с собой
шарф, полученный им в подарок от Махадева Говинда Ранаде.
Гокхале очень берег эту вещь как память: он надевал
шарф лишь в исключительных случаях. Как-то ему понадобилось
надеть его на банкет, который давали в его честь индийцы
в Иоганнесбурге. Шарф был мятый, и его нужно было выгладить.
Отдать шарф в прачечную и своевременно получить его
уже не было возможности. Я предложил испробовать мое искусство.
- Я верю в ваши способности как адвоката, но не верю в
ваши таланты по части стирки, - сказал Гокхале. - Что же
будет, если вы испортите мне шарф? Вы понимаете, что он
для меня значит?
И он с удовольствием рассказал, при каких обстоятельствах
получил этот подарок. Но я продолжал настаивать, поручился
за качество работы и добился разрешения выгладить
шарф. В результате я получил похвальный отзыв. И теперь
мне совершенно безразлично, если кто-нибудь откажет мне в
таком отзыве.
Я освободился не только от ига прачечной, но достиг также
независимости и от парикмахера. Люди, побывавшие в Англии,
нередко научаются там бриться самостоятельно, но никто,
насколько мне известно, не научился стричь себе волосы. Мне
пришлось освоить и это. Однажды я зашел к английскому парикмахеру
в Претории. Он с презрением отказался подстричь
меня. Я почувствовал себя обиженным, однако немедленно купил
ножницы и остриг волосы перед зеркалом. Стрижка передней
части головы более или менее удалась, но затылок я
испортил. Друзья в суде покатывались со смеху.
- Что с вашими волосами, Ганди? Не обгрызли ли их
крысы?
- Нет, белый парикмахер не снизошел до того, чтобы прикоснуться
к моим черным волосам, - ответил я, - и я предпочел
сам подстричь их, как бы плохо это у меня ни получилось.
Ответ мой не удивил друзей.
Парикмахер был тут ни при чем. Обслуживая черных, он
рисковал потерять свою клиентуру. В Индии мы не разрешаем
нашим парикмахерам обслуживать наших неприкасаемых
братьев. Мне отплатили за это в Южной Африке - и не раз.
Мысль о том, что это наказание за наши грехи, удерживала
меня от возмущения.
Те крайние формы, которые в конце концов приняла моя
страсть к самообслуживанию и к простоте, я опишу в другом
месте. Семена были брошены давно. Они только нуждались в
поливке, чтобы прорасти, зацвести и дать плоды. И в нужный
момент они получили поливку.
Х
БУРСКАЯ ВОЙНА
Я вынужден опустить здесь многое из пережитого мною
между 1897 и 1899 годами и перейти прямо к бурской войне.
Когда война была объявлена, мои личные симпатии были
целиком на стороне буров. Но тогда я полагал, что в таких
случаях не имею права высказывать свое сугубо личное отношение.
Я подробно описал пережитую мною внутреннюю борьбу
в книге по истории сатьяграхи в Южной Африке и теперь
не хочу повторяться. Интересующихся отсылаю к этой книге.
Достаточно сказать, что моя лояльность по отношению к английскому
правительству побудила меня принять участие в войне
на стороне англичан. Я считал, что если требую прав как
британский гражданин, то обязан, как таковой, участвовать в
защите Британской империи. Я полагал тогда, что Индия может
стать независимой только в рамках Британской империи
и при ее содействии. Поэтому я собрал как можно больше товарищей
и с большим трудом добился, чтобы нас приняли в
армию санитарами.
Рядовой англичанин считает, что индийцы трусливы, не
способны рисковать собой или быть выше своих личных интересов.
Поэтому многие мои друзья-англичане отнеслись к моему
плану скептически. Но д-р Бут горячо поддержал меня.
Он обучил нас работе санитаров, и мы получили свидетельства
о подготовленности к медицинской службе. М-р Лаутон и
м-р Эскомб с энтузиазмом поддержали мой план, и мы попросили
послать нас на фронт. Правительство поблагодарило
нас, но сообщило, что в данный момент в наших услугах не
нуждается.
Однако этот ответ меня не удовлетворил. Воспользовавшись
рекомендацией д-ра Бута, я посетил епископа Наталя.
В нашем отряде было много индийцев-христиан. Епископ был
в восторге от моего предложения и обещал нам помочь.
Время также работало на нас. Буры проявили больше отваги,
мужества и решительности, нежели от них ожидали, и
в конце концов понадобилась наша помощь.
Наш отряд состоял из тысячи ста человек, из которых сорок
были командирами. Около трехсот человек были свободными
индийцами, остальные - законтрактованными рабочими.
Д-р Бут также был с нами. Отряд хорошо справлялся со своей
работой. Хотя мы должны были действовать за линией огня
и находились под защитой "Красного Креста", но в критический
момент нас попросили перейти на передовые позиции.
Пребывание в арьергарде обусловливалось не нашим желанием:
сами власти не хотели пускать нас на передовую линию. Но
после поражения у Спион-Копа положение изменилось, и генерал
Буллер известил нас, что хотя мы и не обязаны подвергать
себя риску, но правительство будет нам признательно,
если мы согласимся выносить раненых с поля боя. Безо всяких
колебаний мы стали работать во время операций у СпионКопа
на передовой линии. В те дни нам приходилось совершать
переходы по 20 - 25 миль ежедневно, неся раненых на носилках.
Нам выпала честь переносить и таких воинов, как
генерал Вудгейт.
После шести недель службы отряд был распущен. Потерпев
неудачу у Спион-Копа и Ваалькранца, британский главнокомандующий
отказался от попытки взять Ледисмит и другие
пункты внезапной атакой и решил продвигаться медленно в
ожидании подкреплений из Англии и Индии.
Наша скромная работа принесла нам тогда широкую популярность,
и это подняло престиж индийцев. В газетах были
опубликованы хвалебные стихи в нашу честь с таким припевом:
"В конце концов мы сыны Империи".
Генерал Буллер в официальном донесении отметил работу
отряда, и все его командиры были награждены медалями за
войну.
Организация индийской общины постепенно улучшалась.
Я ближе сошелся с законтрактованными индийцами. Они становились
сознательнее, и убеждение, что индусы, мусульмане,
христиане, тамилы, гуджаратцы и синдхи являются индийцами
и детьми одной родины, глубоко укоренилось в их умах.
Все верили, что белые загладят свою вину за нанесенные индийцам
обиды. Нам казалось, что позиция белых тогда существенным
образом изменилась. Отношения, установившиеся с
ними во время войны, были самые теплые. Нам приходилось
иметь дело с тысячами английских солдат. Они относились к
нам по-дружески и благодарили за услуги.
Не могу не поделиться приятным воспоминанием о событии,
которое может служить примером того, как человеческая
натура проявляет себя с лучшей стороны в моменты испытаний.
Мы совершали переход к Чивели-Кэмпу, где лейтенант
Роберте, сын лорда Робертса, был смертельно ранен. Нашему
отряду выпала честь, выносить его тело с поля боя. Был жаркий
день, и всех мучила жажда. По дороге попался маленький
ручеек, где мы могли утолить жажду. Но кому пить первому?
Мы предложили, чтобы сначала пили английские солдаты. Од204
нако они настаивали, чтобы раньше напились мы. И некоторое
время длилось это приятное соревнование в предоставлении
первенства друг другу.
РЕФОРМА САНИТАРИИ И ПОМОЩЬ ГОЛОДАЮЩИМ
У меня не укладывалось в голове, что гражданин государства
может жить, не принося никакой пользы обществу. Я никогда
не любил скрывать недостатки общины или настаивать
на ее правах, предварительно не очистив ее от постыдных пятен.
Поэтому с самого начала своего пребывания в Натале я
старался снять с общины справедливое до некоторой степени
обвинение в том, что индийцы неаккуратны, что в домах у них
грязно. Видные члены общины уже стали наводить порядок в
своих дбмах, но обследование санитарного состояния каждого
дома началось лишь после того, как над Дурбаном нависла
угроза чумы. К обследованию приступили, предварительно обсудиз
этот вопрос с отцами города и заручившись их одобрением.
Наше участие в обследовании всячески приветствовалось,
так как оно облегчало работу отцам города и в то же
время уменьшало наши трудности. Во время эпидемии власти,
как правило, теряют терпение, принимают крайние меры, вызванное
ими недовольство жестоко подавляют. Община оградила
себя от подобных действий, добровольно согласившись
провести ряд мероприятий гигиенического характера.
Но на мою долю выпали неприятности. Я понимал, что,
требуя от общины выполнения ее обязанностей, я не могу рассчитывать
на такую же помощь, какая мне была оказана в
период, когда я добивался прав для общины. Иногда меня
встречали оскорблениями, иногда - вежливым равнодушием.
Было очень трудно расшевелить людей и заставить их следить
за чистотой своих жилищ. Нечего было и думать, что они найдут
средства для проведения такой работы. Теперь я убедился
еще более, что надо обладать неистощимым терпением, чтобы
заставить людей что-нибудь делать. Осуществить реформу
жаждет всегда сам реформатор, а не общество, от которого
нельзя ожидать ничего, кроме противодействия, недовольства
и даже суровых гонений. В самом деле, почему бы обществу
не считать регрессом то, что для реформатора дороже жизни?
И все-таки в результате моей деятельности индийская обЩина
постепенно в большей или меньшей степени стала осознавать
необходимость содержать свои дома в чистоте. Я заслужил
уважение властей. Они поняли, что, хотя я вменил
себе в обязанность выяснять причины недовольства и требо205
вать прав для общины, я не менее ревностно добивался от нее
самоочищения.
Оставалась еще одна задача - пробудить у индийских поселенцев
чувство долга по отношению к родине. Индия была
бедной страной, индийские поселенцы приехали в Южную Африку
в поисках богатства, и нужно, чтобы они были готовы отдать
часть заработанных денег своим соотечественникам в
нужде. Поселенцы так и поступили во время ужасного голода,
постигшего Индию в 1897 и 1899 годах. Они внесли значительный
вклад в фонд помощи голодающим, причем в 1899 году
больше, чем в 1897. Мы обращались с просьбой о помощи и к
англичанам, и они живо откликнулись. Свою лепту внесли
даже законтрактованные индийцы. Организация по сбору
средств в помощь голодающим существует и поныне, и мы
знаем, что индийцы Южной Африки всегда оказывали существенную
денежную помощь Индии в годины национальных
бедствий.
Так служение индийцам Южной Африки открывало мне
каждый раз новое значение истины. Истина подобна огромному
дереву, которое приносит тем больше плодов, чем больше
за ним ухаживают. Чем более глубокие поиски в кладезе
истины вы будете производить, тем больше зарытых там сокровищ
откроется вам. Они облечены в форму многообразных
возможностей служения обществу.
ВОЗВРАЩЕНИЕ В ИНДИЮ
Освободившись от военных, обязанностей, я почувствовал,
что моя дальнейшая деятельность должна протекать не в Южной
Африке, а в Индии. Нельзя сказать, что в Южной Африке
мне нечего было делать. Но я боялся, что моя деятельность
сведется в основном к работе для заработка.
Друзья на родине также настаивали на моем возвращении,
и я сам чувствовал, что смогу принести больше пользы в
Индии. А для работы в Южной Африке оставались м-р Хан и
м-р Мансухлал Наазар. Поэтому я просил товарищей по работе
освободить меня. После долгого сопротивления они согласились,
наконец, удовлетворить мою просьбу, но при условии,
что я вернусь в Южную Африку, если в течение года понадоблюсь
общине. Я считал это трудным условием, но привязанность
к общине заставила меня принять его.
Господь связал меня
Нитями любви -
Я его раб.
Так пела Мирабай. Нить любви, связавшая меня с общиной,
также была крепка и нерасторжима. Глас народа - глас
божий, а в данном случае голос друзей был голосом истины,
и я не мог не внять ему. Я принял условие и получил разрешение
уехать.
В тот период я был тесно связан только с Наталем. Индийцы
Наталя буквально купали меня в нектаре любви. Повсюду
они организовывали прощальные собрания и подносили мне
ценные подарки.
Подарки мне делали и раньше - перед отъездом в Индию
в 1899 году, но на этот раз меня просто засыпали ими. Среди
подарков, разумеется, были изделия из золота, серебра, бриллиантов.
Имел ли я право принимать эти подарки? А приняв их,
смогу ли я убедить себя, что бескорыстно служил общине?
Все подарки, за исключением немногих, полученных от моих
клиентов, были преподнесены мне за служение общине, и таким
образом стиралась грань между клиентами и товарищами
по работе, так как клиенты также помогали мне в моей общественной
деятельности.
Одним из подарков было золотое ожерелье, стоимостью
50 гиней, предназначавшееся для моей жены. Но даже и оно
было преподнесено мне за общественную деятельность, и его
нельзя было отделить от других.
Я провел бессонную ночь после того вечера, когда мне
поднесли все эти вещи. Взволнованно ходил по комнате и не
мог найти никакого решения. Мне трудно было отказаться от
подарков, стоивших сотни рупий, но еще труднее было оставить
их у себя.
Допустим даже, я приму их, но как быть тогда с детьми,
женой? Я приучал их к мысли, что жизнь должна быть отдана
служению обществу и что само это служение есть награда.
У меня не было дорогостоющих украшений в доме. Мы все
более упрощали нашу жизнь. В таком случае разве могли мы
позволить себе покупку золотых часов? Разве могли мы носить
золотые цепочки и кольца с бриллиантами? Уже тогда я призывал
всех бороться против увлечения драгоценностями. Как
же теперь мне поступить с драгоценностями, свалившимися на
меня?
Я решил, что не могу принять подарки, и составил письмо,
в котором писал, что все подарки передаю в распоряжение общины
и назначаю парса Рустомджи и других доверенными лицами.
Утром, посоветовавшись с женой и детьми, я окончательно
избавился от этого кошмара.
Я знал, что убедить жену будет довольно трудно, а с детьми
получится иначе, поэтому я и решил заручиться их поддержкой
в качестве своих адвокатов.
Дети сразу же согласились на мое предложение.
- Нам не нужны эти дорогие подарки, мы вернем их общине,
а если когда-нибудь нам понадобятся такие вещи, мы
сможем купить их, - сказали они.
Я был в восторге.
- Так вы поговорите с мамой? - спросил я детей.
- Конечно, - ответили они. - Это наше дело. Ведь ей не
нужны украшения. Она, вероятно, захочет оставить их для нас,
но, если мы скажем, что они не нужны нам, почему бы ей не
расстаться с ними?
На словах все было гораздо проще, чем на деле.
- Тебе они, вероятно, не нужны, - сказала жена. - Возможно,
что детям они тоже не нужны. Ведь детей ты уговорил
и они теперь пляшут под твою дудку. Я могу понять, ты
не разрешаешь носить украшения мне. Ну, а невестки? Им-то
обязательно понадобятся драгоценности. И потом, кто знает,
что случится завтра? Я ни за что не расстанусь с подарками,
преподнесенными с такой любовью.
Аргументы следовали один за другим, подкрепленные в
кон
...Закладка в соц.сетях
