Жанр: Мемуары
Моя жизнь
...етовал.
Наши противники пользуются большим влиянием в Претории.
Если кому-нибудь из них попадет в руки наша частная переписка,
то это нанесет нам большой ущерб. Чем дальше вы от них
будете, тем лучше для нас.
- Я остановлюсь там, где меня поместит ваш юрисконсульт,
или же устроюсь самостоятельно. Пожалуйста, не беспокойтесь.
Ни одна душа ничего не узнает о наших с вами секретах.
Но я намерен познакомиться с нашими противниками.
Мне хотелось бы установить с ними дружеские отношения.
Я постараюсь, если возможно, уладить дело без суда. В конце
концов, Тайиб Шет - ваш родственник.
Шет Тайиб Ходжи Хан Мухаммад был близким родственником
Абдуллы Шета.
Упоминание о возможности полюбовного соглашения, как
я мог заметить, несколько озадачило Шета. Но я находился
в Дурбане уже дней шесть - семь, и мы знали и понимали
друг друга. Я не был больше для него "белым слоном". Поэтому
он сказал:
- Н-да, понятно. Конечно, соглашение без суда было бы
наилучшим исходом. Но мы все родственники и прекрасно
знаем друг друга. Не такой человек Тайиб Шет, чтобы легко
пойти на соглашение. При малейшей оплошности с нашей стороны
он выжмет из нас все и в конце концов надует. Поэтому,
пожалуйста, подумайте дважды, прежде чем предпринять чтолибо.
- Можете не беспокоится на этот счет, - сказал я. - Мне
нет нужды говорить с Тайиб Шетом или с кем-нибудь еще по
существу дела. Я только предложу ему заключить соглашение
и избавиться таким образом от ненужной тяжбы.
На седьмой или восьмой день после своего прибытия я
выехал из Дурбана. Для меня приобрели билет первого
класса. При этом обычно доплачивали еще пять шиллингов
за постельные принадлежности. Абдулла Шет настаивал,
чтобы я заказал себе постель, но из упрямства, гордости и желания
сэкономить пять шиллингов я отказался. Абдулла
Шет предостерегал меня.
- Смотрите, здесь не Индия, - сказал он. - Слава богу,
такие расходы нам по карману. Пожалуйста, не отказывайте
себе в необходимом.
Я поблагодарил его и просил не беспокоиться.
121
Примерно в десять часов вечера поезд пришел в Марицбург,
столицу Наталя. Постельные принадлежности обычно
давали на этой станции. Ко мне подошел железнодорожный
служащий и спросил, возьму ли я их. Я ответил: "Нет, у меня
есть свои". Он ушел. Но вслед за ним в купе вошел новый
пассажир и стал оглядывать меня с ног до головы. Ему не понравилось,
что я "цветной". Он вышел и вернулся с одним
или двумя служащими. Все они молча смотрели на меня, потом
пришел еще один служащий и сказал:
- Выходите, вы должны пройти в багажный вагон.
- Но у меня билет первого класса, - сказал я.
- Это ничего не значит, - возразил он, - ступайте в багажное
отделение.
- А я вам говорю, что в Дурбане получил место в этом
вагоне, и настаиваю на том, чтобы остаться здесь.
- Нет, вы здесь не останетесь, - сказал чиновник. - Вы
должны покинуть этот вагон, иначе мне придется позвать констебля,
и он вас высадит.
- Пожалуйста, зовите. Я отказываюсь выйти добровольно.
Явился констебль, взял меня за руку и выволок из вагона.
Мой багаж тоже вытащили. Я отказался перейти в другой
вагон, и поезд ушел. Я пошел в зал ожидания и сел там. При
мне был только чемодан, остальной багаж я бросил на произвол
судьбы. О нем позаботилась железнодорожная администрация.
Дело было зимой, а зима в высокогорных районах Южной
Африки суровая, холодная. Марицбург расположен высоко
над уровнем моря, и холода здесь бывают ужасные. Мое пальто
было в багаже, но я не решался спросить о нем, чтобы не
подвергнуться новым оскорблениям. Я сидел и дрожал от холода.
В зале было темно. Около полуночи вошел какой-то
пассажир и, по-видимому, намеревался поговорить со мной..
Но мне было не до разговоров.
Я думал о том, что делать: бороться ли за свои права или
вернуться в Индию, или, быть может, продолжать путь в Преторию,
не обращая внимания на оскорбления, и вернуться в
Индию по окончании дела? Убежать назад в Индию, не исполнив
своего обязательства, было бы трусостью. Лишения,
которым я подвергался, были проявлением серьезной болезни
- расовых предрассудков. Я должен попытаться искоренить
этот недуг, насколько возможно, и вынести ради этого
все предстоящие лишения. Удовлетворения за обиду я должен
требовать лишь постольку, поскольку это необходимо для устранения
расовых предрассудков.
Поэтому я решил ехать в Преторию ближайшим поездом.
На следующее утро я отправил длинную телеграмму глав122
ному управляющему железной дороги и одновременно известил
о происшедшем Абдуллу Шета, который немедленно
посетил управляющего. Последний оправдывал действия железнодорожных
властей, однако заверил его, что уже отдал
распоряжение начальнику станции проследить, чтобы я беспрепятственно
доехал до места назначения. Абдулла Шет протелеграфировал
индийским купцам в Марицбурге, а также
своим друзьям в других пунктах следования, чтобы они меня
встретили и позаботились обо мне. Купцы пришли на станцию
и попытались утешить меня, рассказав о собственных обидах;
инцидент, происшедший со мной, оказался обычным явлением.
Они сказали, что индиец, едущий в первом или втором классе
постоянно должен ожидать неприятностей со стороны железнодорожных
служащих или белых пассажиров. Целый день
провел я, слушая эти прискорбные истории. Наконец, пришел
вечерний поезд. Место для меня было заказано заранее. Теперь
я купил в Марицбурге билет и на постельные принадлежности,
который не пожелал приобрести в Дурбане.
Поезд доставил меня в Чарлстаун.
НОВЫЕ УНИЖЕНИЯ
Поезд пришел в Чарлстаун утром. В то время между Чарлстауном
и Иоганнесбургом еще не было железнодорожного
сообщения. Приходилось ехать в дилижансе, который делал
остановку en route * на ночь в Стандертоне. У меня был билет
на дилижанс, и он не утратил силу, несмотря на мою задержку
на день в Марицбурге. Кроме того, Абдулла Шет телеграфировал
обо мне агенту компании дилижансов в Чарлстауне.
Чтобы не впустить меня в дилижанс, нужен был предлог,
и агент нашел его. Заметив, что я иностранец, он сказал:
"Ваш билет недействителен". Я разъяснил ему, в чем дело.
Но он продолжал настаивать на своем и не потому, что в дилижансе
не было мест, а совсем по другой причине. Пассажиров
надо было разместить внутри дилижанса, но так как я
был для них "кули", да еще не здешний, то "проводник", как
называли белого, распоряжавшегося дилижансом, решил, что
меня не следует сажать вместе с белыми пассажирами. В дилижансе
было еще два сиденья по обе стороны от козел. Обычно
проводник занимал одно из наружных мест. На этот раз
он сел внутри дилижанса, а меня посадил на свое место. Я по*
В пути (франц.).
нимал, что это полнейший произвол и издевательство, но счел
за лучшее промолчать. Я бы все равно не добился, чтобы
меня пустили в дилижанс, а если бы я стал спорить, дилижанс
ушел бы без меня. Я потерял бы еще день, и только небу известно,
не повторилась ли бы эта история и на следующий
день. Поэтому, как ни кипело у меня все внутри, я благоразумно
уселся рядом с кучером.
Приблизительно в три часа дня дилижанс прибыл в Пардекоф.
Теперь проводнику захотелось сесть на мое место,
чтобы покурить, а может быть, просто подышать свежим воздухом.
Взяв у кучера кусок грязной мешковины, он разостлал
его на подножке и, обращаясь ко мне, сказал:
- Сами, ты сядешь здесь, а я хочу сидеть рядом с кучером.
Такого оскорбления я не мог снести. Дрожа от негодования
и страха, сказал ему:
- Вы посадили меня здесь, хотя обязаны были поместить
внутри дилижанса. Я стерпел это оскорбление. Теперь же, когда
вам хочется курить, вы заставляете меня сесть у ваших
ног. Этого я не сделаю, но готов перейти внутрь дилижанса.
В то время как я с трудом выговаривал эти слова, проводник
набросился на меня и надавал мне хороших затрещин,
затем схватил за руку и попытался стащить вниз. Я вцепился
в медные поручни козел и решил не выпускать их, даже с риском
переломать руки. Пассажиры были свидетелями этой
сцены, - они видели, как этот человек бранил и бил меня,
в то время как я не проронил ни слова. Он был гораздо сильнее
меня. Некоторым пассажирам стало жаль меня, и они
начали уговаривать проводника:
- Да оставьте его в покое. Не бейте его. Он же ни в чем
не виноват. Он прав. Если ему нельзя сидеть там, пустите его
к нам в дилижанс.
- Не беспокойтесь! - крикнул мужчина, но, по-видимому,
несколько струхнул и перестал меня бить. Он отпустил
меня и, продолжая браниться, приказал слуге-готтентоту, сидевшему
по другую сторону от кучера, пересесть на подножку,
сам же сел на освободившееся место.
Пассажиры заняли свои места; раздался свисток, и дилижанс
загромыхал по дороге. Сердце мое сильно билось. Я уже
не верил, что доберусь живым до места назначения. Агент все
время злобно поглядывал на меня и ворчал: "Вот только дай
добраться до Стандертона, там я тебе покажу!" Я сидел молча
и лишь молил бога о помощи. Уже стемнело, когда мы приехали
в Стандертон, и я с облегчением вздохнул, увидев индийские
лица. Как только я сошел вниз, мои новые друзья
сказали: "Мы получили телеграмму от Дада Абдуллы и пришли,
чтобы отвести вас в лавку Исы Шета". Я был очень об124
радован этим. Мы пошли в лавку шета Исы Ходжи Сумара.
Шет и его служащие окружили меня. Я рассказал обо всем
случившемся. Горько было им слушать это, и они старались
утешить меня рассказами о такого же рода неприятностях, которые
пришлось пережить и им.
Я хотел сообщить обо всем случившемся агенту компании
дилижансов. С этой целью я написал ему письмо, изложив
все подробности и особенно обратив его внимание на угрозы
его подчиненного в мой адрес. Я просил также гарантировать,
чтобы меня поместили вместе с другими пассажирами в дилижансе
на следующее утро, когда мы снова отправимся в
путь. На это агент ответил мне: "Из Стандертона пойдет дилижанс
гораздо большего размера, его сопровождают другие
лица. Человека, на которого вы жалуетесь, завтра здесь не
будет, и вы сядете вместе с другими пассажирами". Это несколько
успокоило меня. Я, конечно, не собирался возбуждать
дело против человека, который нанес мне оскорбление действием,
так что инцидент можно было считать исчерпанным.
Утром служащий Исы Шета проводил меня к дилижансу.
Я получил удобное место и в тот же вечер благополучно прибыл
в Иоганнесбург.
Стандертон - небольшая деревушка, а Иоганнесбург -
крупный город. Абдулла Шет уже телеграфировал туда и сообщил
мне адрес тамошней фирмы Мухаммада Касам Камруддина.
Служащий этой фирмы должен был встретить меня
на станции, но мы друг друга не узнали. Поэтому я решил
отправиться в гостиницу. Я знал названия нескольких гостиниц.
Взяв извозчика, я велел ехать в Большую национальную
гостиницу. Там я прошел к управляющему и попросил комнату.
С минуту он разглядывал меня, потом вежливо ответил:
- Очень жаль, но у нас нет свободных номеров, - и откланялся.
Тогда я поехал в магазин Мухаммада Касама Камруддина.
Абдул Гани Шет уж ждал меня здесь и сердечно приветствовал.
Он от души посмеялся над моим приключением в гостинице.
- Неужели вы думали, что вас пустят в гостиницу?
- А почему бы и нет? - спросил я.
- Это вы поймете, когда пробудете здесь несколько
дней, - сказал он. - Только мы можем жить в такой стране,
потому что, стремясь заработать деньги, не обращаем внимания
на оскорбления, и вот результаты. Затем он рассказал
о притеснениях, которые терпели индийцы в Южной Африке.
О шете Абдулла Гани мы еще многое узнаем в дальнейшем.
Он сказал:
- Страна эта не для таких, как вы. Вот, например, завт125
ра вам надо будет ехать в Преторию. Вам придется ехать
третьим классом. В Трансваале наше положение еще хуже,
чем в Натале. Здесь индийцам вообще не дают билетов в
первом и втором классе.
- Вы, наверное, не добивались этого упорно?
- Мы посылали депутации, но, признаюсь, обычно наши
люди сами не хотят ехать ни первым, ни вторым классом.
Я попросил достать мне железнодорожные правила и прочитал
их. Они были запутаны. Старое трансваальское законодательство
не отличалось точностью формулировок, железнодорожные
правила тем более.
Я сказал шету:
- Я хочу ехать первым классом, а если это невозможно,
то предпочту нанять экипаж до Претории, ведь до нее всего
37 миль.
Шет Абдул Гани заметил, что это потребует больше времени
и денег, однако одобрил мое намерение ехать первым
классом. Я послал записку начальнику станции, в которой
указал, что я адвокат и всегда езжу первым классом. Кроме
того, я написал, что мне необходимо быть в Претории как
можно скорее, что я лично приду за ответом на вокзал, так
как у меня нет времени ждать, и что я надеюсь получить билет
в первом классе. Я намеренно подчеркнул, что приеду за
ответом, так как полагал, что письменный ответ скорее будет
отрицательным: ведь у начальника станции могло быть свое
собственное представление о "кули-адвокате". Если же я явлюсь
к нему в безукоризненном английском костюме и поговорю
с ним, возможно, мне удастся убедить его дать билет
первого класса. Итак, я отправился на вокзал в сюртуке и
галстуке, положил на конторку соверен в качестве платы за
проезд и попросил дать мне билет первого класса.
- Это вы прислали мне записку? - спросил он.
- Да, вы очень меня обяжете, если дадите билет. Мне
нужно быть в Претории сегодня же.
Он улыбнулся и, сжалившись, сказал:
- Я не трансваалец. Я голландец. Я понимаю вас и сочувствую
вам, Я дам вам билет, однако обещайте мне, что если
проводник потребует, чтобы вы перешли в третий класс, вы
не будете впутывать меня в это дело, т. е. я хочу сказать, вы
не будете возбуждать судебного дела против железнодорожной
компании. Желаю вам благополучно доехать. Я вижу, вы
джентльмен.
С этими словами он вручил мне билет. Я поблагодарил и
.дал требуемое обещание.
Шет Абдул Гани пришел проводить меня на вокзал. Он
был приятно удивлен, узнав о происшедшем, но предупредил:
- Буду рад, если вы благополучно доберетесь до Прето126
рии. Боюсь только, Проводник не оставит вас в покое. А если
даже оставит, пассажиры не потерпят, чтобы вы ехали в первом
классе.
Я занял свое место в купе первого класса, и поезд тронулся.
В Джермистоне проводник пришел проверять билеты.
Увидев меня, он рассердился и знаками предложил мне отправиться
в третий класс. Я показал ему свой билет.
- Все равно, - сказал он, - переходите в третий класс.
В купе, кроме меня, был только один пассажир - англичанин.
Он обратился к проводнику:
- Зачем вы беспокоите джентльмена? Разве вы не видите,
что у него билет первого класса? Я ничуть не возражаю, чтобы
он ехал со мной.
И повернувшись ко мне, сказал:
- Располагайтесь здесь поудобнее.
- Желаете ехать с "кули", так мне нет до этого дела, -
проворчал проводник и ушел.
Около восьми часов вечера поезд прибыл в Преторию.
ПЕРВЫЙ ДЕНЬ В ПРЕТОРИИ
На вокзале в Претории я ожидал увидеть кого-нибудь из
служащих поверенного Дада Абдуллы. Я знал, что никто из
индийцев меня встречать не будет, так как я особо обещал не
останавливаться в домах у индийцев. Но поверенный никого
не прислал. Потом я узнал, что, поскольку я прибыл в воскресенье,
неудобно было посылать служащего встречать меня.
Я был озадачен и раздумывал, куда направиться, опасаясь,
что ни в одном отеле меня не примут.
В 1893 году вокзал в Претории был совершенно не похож
на тот, каким он стал в 1914 году. Освещение было скудное.
Пассажиров мало. Я подождал, пока все вышли, рассчитывая
попросить контролера, отбирающего билеты, когда он освободится,
указать мне маленькую гостиницу, или какое-нибудь
другое место, где я мог бы остановиться, чтобы не пришлось
ночевать на вокзале. Должен признаться, мне было трудно
собраться с духом и обратиться к нему даже с такой незначительной
просьбой из опасения подвергнуться оскорблениям.
Вокзал опустел. Я подал билет контролеру и стал его расспрашивать.
Он отвечал вежливо, однако я понял, что толку
от него будет мало. Но в разговор вмешался стоявший рядом
американский негр.
- Вижу, - сказал он, - вы здесь совсем чужой, без друзей.
Хотите, идемте со мной, я провожу вас в маленькую гости127
ницу. Хозяин ее - американец, которого я хорошо знаю. Думаю,
он сумеет вас устроить.
У меня были свои опасения в отношении этого предложения,
но я принял его и поблагодарил негра. Он повел меня в
гостиницу Джонстона. Там он отвел хозяина в сторону, о
чем-то поговорил с ним, и тот согласился пустить меня на
ночь, но с условием, что я буду обедать в своей комнате.
- Уверяю вас, - сказал он, - у меня нет никаких расовых
предрассудков. Но все мои постояльцы - европейцы, и если
я пущу вас в столовую, они могут оскорбиться и даже уйти
из гостиницы.
- Благодарю вас уже за то, что вы согласились приютить
меня на ночь, - сказал я. - Со здешними порядками я более
или менее знаком и понимаю ваши опасения. Я ничего не имею
против того, чтобы обедать в своей комнате. Надеюсь, завтра
мне удастся устроиться где-нибудь еще.
Мне отвели комнату, и я задумался в ожидании обеда.
Постояльцев в гостинице было немного, и я предполагал, что
официант принесет обед скоро. Но вместо него пришел
м-р Джонстон. Он сказал:
- Мне стало стыдно, что я просил вас обедать в комнате.
Поэтому я переговорил с другими постояльцами и
спросил, согласны ли они, чтобы вы обедали в столовой. Они
сказали, что не возражают и что вы вообще можете жить
здесь, сколько вам заблагорассудится. Пожалуйста, если
угодно, пойдемте в столовую, и оставайтесь здесь, сколько хотите.
Я снова поблагодарил его, пошел в столовую и с аппетитом
принялся за обед.
На следующий день я отправился к адвокату А. У. Бейкеру.
Абдулла Шет рассказал мне о нем, и я не удивился
оказанному мне радушному приему. Бейкер отнесся ко мне
очень тепло и любезно обо всем расспрашивал. Я подробно
рассказал ему о себе. Потом он сказал:
- У нас нет здесь работы для вас как адвоката, так как
мы пригласили самого лучшего поверенного. Дело это затянувшееся
и сложное, и я буду обращаться к вам за помощью
только для получения нужной информации. Вы облегчите мне
также сношения с клиентом, так как теперь все сведения, которые
мне понадобятся от него, я буду получать через вас. Это
несомненно принесет пользу. Помещения для вас я пока не
подыскал. Я считал, что лучше это сделать, познакомившись с
вами. Здесь страшно распространены расовые предрассудки,
и поэтому найти помещение для таких, как вы, нелегко. Но я
знаю одну бедную женщину, жену пекаря, которая, думаю,
устроит вас у себя и таким образом немного подработает.
Пойдемте к ней.
Он повел меня к ней, поговорил, и она согласилась взять
меня на полный пансион за 35 шиллингов в неделю.
М-р Бейкер был не только поверенным, он постоянно выступал
в качестве нецерковного проповедника. Он еще жив и
занимается теперь исключительно миссионерской деятельностью,
оставив юридическую практику. Он человек состоятельный.
Мы до сих пор переписываемся. В своих письмах он
всегда подробно касается одной и той же темы. Он доказывает
превосходство христианства с различных точек зрения и
утверждает, что невозможно обрести вечный мир иначе, как
признав Иисуса единственным сыном бога и спасителем человечества.
Уже во время первой беседы м-р Бейкер поинтересовался
моими религиозными воззрениями. Я сказал ему:
- По рождению я индус. Но я еще мало знаю индуизм и
еще меньше другие религии. По существу я не знаю, кто я,
во что я верю и во что следует верить. Я собираюсь тщательно
изучить свою религию, а по возможности и другие религии.
Бейкер обрадовался этому и сказал:
- Я один из духовников южноафриканской генеральной
миссии. Я построил церковь на собственные средства и регулярно
произношу там проповеди. Я свободен от расовых предрассудков.
У меня есть единомышленники, и мы ежедневно в
час дня собираемся на несколько минут и молимся о даровании
нам мира и света. Буду рад, если вы присоединитесь к
нам. Я представлю вас своим единомышленникам, которые
будут счастливы познакомиться с вами, и, думаю, вам тоже
понравится их общество. Кроме того, я дам вам почитать несколько
религиозных книг, хотя, конечно, Библия - это книга
книг, и ее я особенно рекомендую вам.
Я поблагодарил м-ра Бейкера и согласился посещать молитвенные
собрания в час дня по возможности регулярно.
- В таком случае жду вас здесь завтра в час дня, а мы
вместе отправимся молиться, - сказал Бейкер, и мы распрощались.
Пока у меня было немного времени для размышлений.
Я отправился к м-ру Джонстону, расплатился с ним и позавтракал
уже на новой квартире. Хозяйка оказалась хорошей
женщиной. Она готовила мне вегетарианскую пищу. Скоро
я стал чувствовать себя в ее семье как дома.
Затем я отправился к человеку, к которому Дада Абдулла
дал мне записку. От него я многое узнал о лишениях индийцев
в Южной Африке. Он настаивал, чтобы я остановился у
него, но я поблагодарил, сказав, что уже устроился. Он убеждал
меня обращаться к нему, не стесняясь, по любому делу.
Стемнело. Я возвратился домой, поел, прошел в свою
комнату, лег и глубоко задумался. У меня не было спешной
работы. Я сообщил об этом Абдулле Шету. Что мог означать
проявленный ко мне м-ром Бейкером интерес? Какую пользу
принесет мне знакомство с его религиозными единомышленниками?
Насколько глубоко мне следует изучить христианство?
Как достать литературу по индуизму? И смогу ли я понять
действительное место христианства, не зная как следует
своей собственной религии? Я сделал лишь один вывод: надо
беспристрастно изучать все, с чем мне придется столкнуться,
и вести себя с группой м-ра Бейкера так, как бог направит
меня; но не следует помышлять о принятии другой религии,
пока я не пойму вполне свою собственную.
С этими мыслями я заснул.
ЗНАКОМСТВО С ХРИСТИАНАМИ
На следующий день в час дня я пришел к м-ру Бейкеру на
молитвенное собрание. Там меня представили мисс Гаррис,
мисс Гэбб, м-ру Коатсу и другим. Все они опустились на колени
для молитвы, и я последовал их примеру. Молитвы
представляли собой обращенные к богу просьбы применительно
к личным желаниям каждого. Так, обычно просили,
чтобы день прошел благополучно или чтобы бог раскрыл врата;
души.
На сей раз была присоединена молитва о моем благополучии:
"Господи, укажи путь новому брату, присоединившемуся
к нам. Дай ему, боже, мир, который ты дал нам. Да спасет
его Иисус Христос, спасший нас. Все это мы просим во имя
Христа". На этих молитвенных собраниях не пелись псалмы,
и не было никакой музыки. После молитвы, которая ежедневно
посвящалась чему-нибудь одному, мы разошлись; каждый
отправился завтракать, так как настало время приема
пищи. Молитва заняла не более пяти минут.
Мисс Гаррис и мисс Гэбб были пожилыми старыми девами.
М-р Коатс был квакером. Обе дамы жили вместе; они
пригласили меня заходить к ним по воскресеньям на 4-х часовой
чай.
Когда мы встречались по воскресеньям, я обычно рассказывал
м-ру Коатсу о своих религиозных размышлениях
за неделю, обсуждал с ним прочитанные книги и делился впечатлениями
о них. Дамы обычно говорили о своих богоугодных
делах и об обретенном ими душевном покое.
М-р Коатс был серьезным, искренним молодым человеком.
Мы вместе совершали прогулки, кроме того, он водил меня к
своим приятелям-христианам.
Когда мы сошлись ближе, он стал давать мне книги по
своему выбору, пока полка моя не заполнилась ими. Он буквально
засыпал меня книгами. Я добросовестно читал все, а
потом мы обсуждали прочитанное.
В 1893 году я прочел множество таких книг. Не помню названий
всех, но тут были "Комментарии" д-ра Паркера из
лондонского общества адвокатов, "Многочисленные неопровержимые
доказательства" Пирсона и "Аналогия" Батлера.
Некоторые места в этих книгах показались мне непонятными.
Кое-что в них мне нравилось, а кое-что нет. "Многочисленные
неопровержимые доказательства" содержали в себе доказательства
в пользу библейской религии в авторском понимании
ее. Эта книга не оказала на меня никакого влияния.
"Комментарии" Паркера вдохновляли морально, но для тех,
кто не верил в общеизвестные христианские догматы, эта
книга была бесполезной. "Аналогия" Батлера показалась мне
чересчур мудреной и трудной, ее надо было перечитать раза
четыре-пять, чтобы правильно понять. Мне думалось, что она
написана с целью обратить атеистов в веру. Приведенная в
ней аргументация в пользу существования бога была для
меня излишней, так как я уже прошел через стадию неверия;
а доказательства того, что Иисус - единственное воплощение
бога на земле и посредник между богом и человеком, не произвели
на меня впечатления.
Однако м-р Коатс не был человеком, который легко мирится
с поражением. Он сильно привязался ко мне. Однажды
он увидел висящее у меня на шее ожерелье вишнуита из тулассийского
бисера. Он считал это суеверием, и это покоробило
его.
- Суеверия не для вас, - сказал он. - Дайте, я разорву
ожерелье.
- Нет, я не позволю. Это ожерелье - священный дар
моей матери.
- Но вы верите в него?
- Я не знаю его таинственного значения. Не думаю, что
со мной случится что-нибудь, если я не буду носить его. Но я
не могу без достаточных оснований отказаться от ожерелья,
которое мать надела мне на шею из любви ко мне, убежденная,
что это будет способствовать моему благополучию. Когда
со временем оно порвется и рассыплется само собой, я не надену
другого. Но это ожерелье порвать нельзя.
М-р Коатс не мог понять мои доводы, так как не признавал
моей религии. Он предвкушал, что вызволит меня из тьмы
невежества, и старался убедить, что независимо от того, есть
ли доля истины в других религиях, для меня спасение невозможно,
пока я не приму христианства, которое есть сама
истина. Он уверял, что грехи мои могут быть прощены лишь
благодаря заступничеству Христа, в противном случае все
добрые дела бесполезны.
Он не только познакомил меня с книгами, но представил
и своим друзьям, которых считал настоящими христианами.
Среди этих друзей была семья, принадлежавшая к христианской
секте плимутских братьев.
Многие знакомства, состоявшиеся бл
...Закладка в соц.сетях
