Жанр: Мемуары
Утерянные победы
...м, что военный опыт он приобрел на фронте, в
действительности ему далеки были мысли и чувства солдата. Точно так же и образ
действий его партии не имел ничего общего с прусским духом, хотя она и любила
подчеркивать это.
Безусловно, Гитлер был совершенно точно информирован о положении на фронте через
доклады командующих группами армий, командующих армиями и т.д. Нередко он
непосредственно выслушивал и устные доклады фронтовых офицеров. Таким образом, он
знал не только о действиях наших войск, но также и о том, что им пришлось перенести в
результате длительного перенапряжения с начала кампании против Советского Союза.
Может быть, это и было одной из причин нежелания Гитлера приехать на фронт.
Довольно трудно было уговорить его посетить штаб нашей группы армий, не говоря уже о
том, что ему никогда не приходило в голову продолжить поездку еще ближе к фронту.
Возможно, он боялся, что такие поездки разрушат взлелеянную им мечту о
непреодолимости его воли.
Как ни старался Гитлер при каждом удобном случае подчеркивать свои качества бывшего
фронтовика, у меня никогда не создавалось чувства, что судьба армии глубоко трогает его.
Потери были для него лишь цифрами, свидетельствовавшими об уменьшении
боеспособности. Как человека они едва ли серьезно трогали его{52}. [318]
Правда, в одном вопросе Гитлер мыслил, как подобает солдату: в вопросе о военных
наградах. Этими наградами он хотел отмечать в первую очередь настоящих бойцов,
храбрецов. Так, изданное им в начале кампании положение о награждении Железным
крестом может считаться образцовым. Этот орден мог вручаться только за храбрость,
проявленную в бою, и за действительные заслуги по управлению войсками, то есть - в
отношении последних - только крупным войсковым начальникам и их ближайшим
помощникам. К сожалению, это ясное и, безусловно, верное положение со стороны
отдельных наградных инстанций было нарушено уже в начале войны. Правда, отчасти это
объяснялось запоздалым учреждением Креста за военные заслуги, предназначавшегося
для тех, кто в силу своего служебного использования не мог выполнить условия, дающие
право на Железный крест, хотя и заслуживал награды. У Гитлера всегда было труднее
получить Рыцарский крест для генерала, чем для офицера или рядового с переднего края.
Тем, кто позднее смеялся над всевозможными знаками, введенными Гитлером во время
войны, нужно было бы представить себе, какие чудеса совершали наши солдаты в ходе
этой долгой войны. Во всяком случае, такие знаки, как, например, знак за участие в
рукопашном бою или выданный солдатам 11 армии "Крымский щит", солдаты носили с
гордостью. [319] Впрочем, как показывают факты награждения солдат противной
стороны многочисленными орденами, от вопроса военных наград нельзя отмахнуться,
прибегнув к неумному выражению "побрякушки".
Описанные выше недостатки значительно снижали возможности, которые давали бы
Гитлеру основание успешно играть избранную им самим роль верховного
главнокомандующего. Эти недостатки могли бы быть компенсированы, если бы он был
готов прибегать к советам разделяющего с ним ответственность опытного начальника
Генерального Штаба или если бы он пересилил в себе чувство недоверия к последнему.
Ведь Гитлер имел некоторые важные для роли полководца качества: сильную волю,
нервы, выдерживавшие в труднейшие критические моменты, несомненно, острый ум и,
как уже говорилось, при известных способностях в области оперативного искусства также
и способность анализировать технические возможности. Если бы он сумел дополнить
недостающую ему подготовку и опыт в военной области (особенно в области стратегии и
оперативного искусства) знаниями и умением начальника своего Генерального Штаба, то,
несмотря на вышеупомянутые недостатки, мы все же могли иметь вполне
удовлетворительное военное руководство. Но как раз на это Гитлер не был согласен.
Подобно тому, как он рассматривал силу своей воли в любом отношении, как решающий
фактор, его политические успехи, а также военные победы первых военных лет, которые
он приписывал самому себе, повлекли за собой то, что Гитлер все более терял чувство
меры при оценке своих собственных способностей. Принятие предложений разделяющего
вместе с ним ответственность начальника Генерального Штаба означало бы для него не
дополнение его собственной воли, а сгибание его воли перед волей другого. К этому еще
прибавлялся тот факт, что вследствие своего происхождения и развития он питал
непреодолимое недоверие к военным руководителям. Для него был закрыт путь к их
мыслям и чувствам, ибо они происходили из другой среды. Поэтому он не хотел иметь
рядом с собой действительно ответственного советника по военным вопросам. Он хотел
походить на Наполеона, который терпел только помощников и исполнителей своей воли;
но у него не было ни военных знаний, ни военного гения, какими обладал Наполеон.
Описывая план вторжения в Англию, я уже говорил, что Гитлер так организовал
верховное военное руководство, что не оказалось такого органа, который мог бы
консультировать [320] его по вопросам ведения войны в целом и который был бы в
состоянии составить план ведения войны. Штаб оперативного руководства вооруженными
силами, который теоретически был призван решать такую задачу, играл на практике лишь
роль военного секретариата. Он существовал для того, чтобы переводить мысли и
распоряжения Гитлера на язык военных приказов.
Но в дальнейшем положение еще более ухудшилось. Отнеся Норвежский театр военных
действий к компетенции ОКБ и полностью исключив участие ОКХ в руководстве данным
театром, Гитлер сделал первый шаг по пути дробления руководства боевыми действиями
также и на суше. В дальнейшем постепенно в ведение ОКВ были переданы и все другие
театры военных действий. ОКХ остался, в конце концов, ответственным только за
Восточный театр военных действий, во главе которого стоял сам Гитлер. Начальник
Генерального Штаба сухопутных сил был тем самым отстранен от всякого вмешательства
в боевые действия на других театрах военных действий, подобно тому, как командующие
двумя другими видами вооруженных сил были отстранены от участия в решении вопросов
ведения войны в целом. Первый из них не имел ни малейшего влияния на распределение
сил сухопутной армии между различными театрами военных действий, а нередко не имел
даже достаточных сведений о том, какую живую силу и технику получил тот или иной
театр. При таких обстоятельствах неизбежны были разногласия между штабом
оперативного руководства вооруженными силами и Генеральным Штабом сухопутных
сил. А одним из принципов Гитлера и было создавать подобные разногласия, чтобы во
всех вопросах его голос был решающим. Такая неудачная организация высшего военного
руководства должна была, естественно, привести к тому, что оно не справилось со своими
задачами.
Переоценка силы своей воли и своего умения имела, далее, своим следствием то, что
Гитлер все чаще пытался вмешиваться в руководство нижестоящими командными
инстанциями путем отдачи отдельных распоряжений.
Сильной стороной немецкого военного командования с давних пор было то, что оно
опиралось на чувство ответственности, на самостоятельность, инициативу командиров
всех степеней и по возможности развивало эти качества. Поэтому "указания" в рамках
высших военных инстанций и приказы в среднем и низшем звеньях содержали для
подчиненных соединений, частей и подразделений в основном "задачу". [321]
Конкретное же выполнение этих задач было делом командиров подразделений. Этому
характеру управления немецкая сухопутная армия обязана значительной частью успехов,
которых она добилась над своими противниками, в армиях которых приказы обычно
определяют действия командиров подразделений до отдельных частностей. У нас же
такого рода вмешательства в функции подчиненной командной инстанции имели место
только в том случае, когда в интересах дела без этого нельзя было обойтись.
Напротив, Гитлер полагал, что ему из-за его письменного стола все видно значительно
лучше, чем командирам на фронте, хотя было само собой понятно, что многое на его
оперативной карте уже устарело (между прочим, на его карте отмечались, к сожалению,
все подробности). При этом не стоит уже и говорить о том, что он не мог определить
издалека, какое мероприятие на месте является правильным и необходимым.
В его привычку все более входило стремление вмешиваться в управление группами армий,
армиями и т.д. путем отдачи отдельных распоряжений, что вовсе не входило в его
обязанности. Хотя я сам до тех пор и не встречался с подобными случаями вмешательства
в наши функции, я все же получил об этом представление из рассказов фельдмаршала фон
Клюге, с которым я встретился на одной станции на пути из Витебска в Ростов. Он
сообщил, что в районе действий группы армий "Центр" он обязан запрашивать Гитлера
относительно любых действий подразделений и частей силой в батальон и выше. Если
мне позже и не пришлось наблюдать подобные случаи недопустимого вмешательства
Гитлера в управление нашей группой армий, то все же у нас достаточно было поводов для
конфликтов с Главным командованием вследствие вмешательства Гитлера.
Стремлению отдавать отдельные распоряжения, как правило, только мешавшие и
наносившие вред управлению, не соответствовала его пассивность, когда речь шла о
перспективных указаниях оперативного характера. Чем более он рассматривал принцип
"держаться любой ценой" в качестве альфы и омеги своего полководческого искусства,
тем менее он был склонен давать указания на длительное время, которые учитывали бы
предполагаемое развитие оперативной обстановки. Он не хотел признавать, что при
таком методе командования ему будет, в конце концов, навязана воля противника. Его
подозрительность помешала ему, дав указания с расчетом на длительное время,
предоставить тем самым своим [322] подчиненным командирам свободу действий,
которой они, возможно, воспользовались бы иначе, чем это рисовалось его воображению.
Тем самым он, так или иначе, лишал искусство вождения войск его реальной основы. Под
конец даже штаб группы армий не мог обойтись без указаний Главного командования, по
крайней мере, в тех случаях, когда группа армий действовала как часть целого фронта, то
есть также и во взаимодействии со своими соседями. Мы часто с тоской вспоминали то
время, когда мы в Крыму могли воевать на своего рода собственном театре военных
действий.
Остается еще рассказать, как протекали споры между Гитлером и крупными
военачальниками, неизбежные при тех взглядах, которых придерживался Гитлер по
вопросам военного руководства. В отдельных описаниях подобных дискуссий перед нами
предстает беснующийся Гитлер с пеной на губах, а при случае и впивающийся зубами в
ковер. То, что у него были взрывы бешенства, когда он терял всякое самообладание,
безусловно, верно. Но я лично наблюдал в качестве слушателя лишь один упоминавшийся
уже выше инцидент между Гитлером и генерал-полковником Гальдером, во время
которого Гитлер кричал и был нетактичен. Также и его обращение с Кейтелем не
соответствовало положению последнего. Но, совершенно очевидно, Гитлер безошибочно
чувствовал, как далеко он мог зайти в разговоре с тем или иным собеседником и в каком
месте с помощью взрыва гнева - возможно, нередко умышленного, напускного - он мог
рассчитывать на то, что его запугивание увенчается успехом.
Что касается моего личного опыта общения с Гитлером, то я должен сказать, что он
всегда соблюдал форму и оставался на деловой почве, даже когда наши взгляды были
противоположными или исключали друг друга. Когда он один единственный раз сделал
по моему адресу одно замечание, носившее не деловой, а личный характер, он молча
принял мою довольно резкую реплику.
Гитлер мастерски владел способностью психологически подстраиваться под характер
собеседника, которого он желал в чем-то убедить. К тому же он, конечно, всегда знал, по
какому поводу или с каким намерением являлись к нему для доклада. Поэтому он мог
заранее приготовить все свои контраргументы. Он обладал исключительной
способностью передавать другим свою собственную уверенность - истинную или
наигранную, особенно когда прибывали офицеры с фронта, не знавшие его близко. В
таких случаях можно было наблюдать, как человек, вошедший "чтобы рассказать Гитлеру
о [323] критическом положении на фронте", возвращался от него, обретя уверенность.
Во время отдельных споров, которые мне как командующему группой армий пришлось
иметь с ним по оперативным вопросам, огромное впечатление производило прямо-таки
невероятное упорство, с которым он боролся за свою точку зрения. Почти всегда
требовалось много часов борьбы, чтобы добиться от него желаемого или уйти, получив
утешительные обещания, а иногда и ни с чем. Я не встречал более ни одного человека,
который мог бы в подобных дискуссиях проявлять хотя бы примерно такую же выдержку
и упорство. Если такие дискуссии между Гитлером и фронтовым командиром длились
самое большее несколько часов, то начальнику Генерального Штаба генералу Цейтцлеру
приходилось часто бороться много дней подряд во время каждого вечернего доклада
обстановки, чтобы добиться от Гитлера чего-либо совершенно необходимого. В таких
случаях мы всегда спрашивали его, на каком раунде он выиграл этот бой.
При этом аргументы Гитлера, в том числе и чисто военные, с помощью которых он
защищал свою точку зрения, как правило, не так легко было опровергнуть. Ведь когда
рассматривается вопрос об оперативных намерениях, то никто не может предсказать с
полной уверенностью исход той или иной операции. В войне, вообще говоря, ни в чем
нельзя быть абсолютно уверенным.
Когда Гитлер замечал, что его точка зрения по оперативному вопросу не производила
должного впечатления, тогда он приводил политические и экономические аргументы и
достигал своего, так как эти его аргументы обычно не в состоянии был опровергнуть
фронтовой командир, не располагавший сведениями о политической обстановке и
экономических условиях. В конце концов оставалось только настаивать на том, что если
Гитлер не утвердит содержащихся в докладе планов или требований, то сложится
неблагоприятная обстановка в военном отношении, что окажет еще более
неблагоприятное воздействие на политику и экономику.
С другой стороны, иногда Гитлер проявлял готовность выслушивать соображения, даже
если он не был с ними согласен, и мог затем по-деловому обсуждать их.
Какая-либо внутренняя связь, тесный контакт между диктатором, фанатиком, думавшим
только о своих политических целях и жившим верой в свою "миссию", и военными
руководителями, естественно, не могла установиться. Личное, [324] по-видимому, не
интересовало Гитлера вообще. В людях он видел всего-навсего инструменты, призванные
служить его политическим целям. Никакие узы дружбы не связывали Гитлера с
немецкими солдатами.
Все сильнее выявлявшиеся ошибки немецкого военного руководства, которые отчасти
объяснялись личностью Гитлера, отчасти были следствием описанной выше совершенно
неудачной организации высших органов военного руководства, заставляли, естественно,
задумываться над вопросом, нельзя ли изменить создавшееся положение и как изменить
его. При этом, как и в этой книге в целом, я не хотел бы касаться политической стороны
вопроса. Я не менее трех раз пытался побудить Гитлера в интересах разумного ведения
войны изменить структуру верховного военного руководства. Я не думаю, чтобы кто-либо
другой подобным же образом пытался убедить его, что его военное руководство является
неудовлетворительным.
При этом мне было ясно, что Гитлер никогда не согласится официально сложить с себя
верховное командование. Как диктатор он этого не мог бы сделать без потери своего
престижа, что для него было немыслимо. Поэтому, по моему мнению, важно было
добиться, чтобы Гитлер, сохраняя за собой номинально верховное командование,
согласился передать командование операциями на всех театрах военных действий
практически в руки одного ответственного начальника Генерального Штаба и назначить
специального командующего Восточным театром военных действий. Об этих попытках,
оставшихся, к сожалению, безрезультатными, речь еще будет идти ниже, при
характеристике военных событий 1943-1944гг. Для меня это был весьма щекотливый
вопрос, так как Гитлеру хорошо было известно, что многие в сухопутных силах желали бы
видеть именно меня на посту действительно облеченного полнотой власти начальника
Генерального Штаба или командующего всем Восточным фронтом.
Я не имел намерения останавливаться здесь на вопросе о насильственном изменении в
управлении государством и на попытке, предпринятой с этой целью 20 июля 1944г. На
этом я хочу остановиться в другой раз и в другом месте. В рамках же данного описания
моего боевого опыта достаточно будет сказать, что я как ответственный командующий на
фронте не считал возможным ставить вопрос о государственном перевороте во время
войны, так как, по моему мнению, это привело бы вскоре к развалу фронта и, возможно, к
хаосу в Германии. [325] Не приходится говорить уже о присяге, как и о допустимости
убийства по политическим мотивам.
Я сказал на моем процессе: "Нельзя, будучи высоким военным руководителем, требовать
в течение многих лет от солдат отдавать жизнь за победу, чтобы затем собственной рукой
способствовать поражению".
Между прочим, уже тогда было ясно, что и государственный переворот ни в коей мере не
изменил бы требования союзников о безоговорочной капитуляции Германии. Я считаю,
однако, что в то время, когда я занимал пост командующего, мы еще не пришли к
убеждению, что подобное решение вопроса является единственно возможным.
Глава 12.
Сталинградская трагедия
Путь в Сталинград. Коренные ошибки Гитлера. Развитие обстановки в районе
Сталинграда до принятия мною командования группой армий "Дон". Обстановка,
сложившаяся к 24 ноября. Упущена первая возможность. Следует ли 6 армии хотя бы с
запозданием попытаться вырваться из окружения или ждать помощи от деблокирующих
войск? При любых условиях предпосылкой является снабжение армии, по воздуху. Мои
первые впечатления. Письмо маршала Антонеску. Двоякая задача группы армии "Дон".
Обстановка в момент принятия мною командования. Генерал Паулюс просит
предоставить ему свободу действий "на крайний случай". Можно ли было обеспечить
воздушным путем достаточное снабжение окруженных войск? Вина Геринга. План
спасения 6 армии. Приказ "Зимняя буря". Противник начинает наступление. Удар
противника на фронте 4 танковой армии. Обострение обстановки на Чире. Гитлер медлит
с принятием необходимых решений. Состязание не на жизнь, а на смерть. Боевые
действия 57 тк. Миссия майора Эйсмана. Штаб группы армий отдает 6 армии приказ
вырваться из кольца: операция "Удар грома". Возможность не использована. Положение
с горючим дает Гитлеру возможность обосновать свой отказ сдать Сталинград.
Наступление с целью деблокировки приходится прервать. Последний этап борьбы 6
армии. Было ли возможно предпринять еще одну попытку деблокировать окруженные
войска? Сообщение генерала Хубе. Требование капитуляции. Смысл борьбы 6 армии.
Конец.
"Путник, придешь в Спарту,
скажи там, что видел нас лежащими здесь,
как велел закон".
Эти стихи, донесшие до нас весть о героизме защитников Фермопил и считавшиеся с тех
пор песнью песней храбрости, верности и долга, никогда не будут высечены на камне в
Сталинграде, городе на Волге, в память о жертвах погибшей там 6 армии.
Над заметенными следами погибших, умерших с голоду, [327] замерзших немецких солдат
никогда не станет крест, не будет водружен надгробный камень.
Но память об их непередаваемых страданиях и смерти, об их беспримерной храбрости,
преданности и верности долгу переживет время, когда уже давно умолкнут триумфальные
крики победителей, когда умолкнут стоны страдающих, забудется гнев разочарованных и
ожесточенных.
Пусть эта храбрость была напрасной, пусть это была верность человеку, который не
понимал ее, не отвечал на нее тем же, а поэтому и не заслуживал ее, пусть это
выполнение долга привело к гибели или плену, но все же эта храбрость, эта верность, это
служение долгу остаются песнью песней немецкого солдатского духа! Того солдатского
духа, которого сегодня, правда, уже нет более и который кажется пережитком в такой век,
когда можно с безопасного расстояния послать атомные бомбы, способные погасить
всякую жизнь, героизм которого, однако, также достоин увековечения, как и тот героизм,
которому однажды были посвящены те стихи. Жертва может оказаться напрасной, если
она принесена проигранному делу, верность - бессмысленной, если она относилась к
режиму, который не умел ее ценить. Верность долгу может оказаться ошибкой, если
основания, на которых она покоилась, оказались ложными. И все же остается этическая
ценность убеждения, из-за которого солдаты 6 армии прошли свой жертвенный путь до
конца.
Описать героизм немецкой 6 армии окажется когда-нибудь под силу перу настоящего
писателя. Но страдания и гибель немецких солдат слишком священны, чтобы делать из
них сенсацию ужасов, использовать их как источник сомнительных разоблачений или как
возможность для политического спора, Пером того, кто хочет сделать свой вклад в
историю этой трагедии, должно двигать благоговение, а не ненависть. Тот, кто, подобно
мне, участвовал в битве под Сталинградом, находясь на ответственном посту - хотя бы
извне и не имея возможности оказывать на нее влияние, - тот, в чьей груди бьется
сердце солдата, тот не осквернит пустыми словами смертный путь героев Сталинграда.
Трагедии этого события не соответствует ни громкая фраза, ни фальшивый голос
ненависти. Автор будет довольствоваться объективным изложением того, что он может
сказать со своей точки зрения, что он считает возможным оценить реалистически.
Окончательное суждение он предоставит истории, уверенный, что история будет
справедлива, по крайней мере, к тем, которые, веря в свой долг, прошли этот горький
путь, уверенный также в том, что история осудит заблуждения, ошибки или упущения,
[328] но что она предаст проклятию лишь тех, кто нарушил заповедь верности, которую
должен соблюдать и тот, кто требует ее выполнения.
Я не берусь описывать страдания и бои солдат 6 армии, в которых мне помешал
участвовать мой служебный долг. Я не буду здесь касаться человеческой стороны
трагедии, страданий, отчаяния или ожесточения, смерти этих людей, страха, забот и
печали их близких в те дни. Но не потому, что я, мои товарищи по работе, как и все те,
кто сражался тогда за спасение 6 армии, не осознавали ежедневно и ежечасно всех этих
ужасов. Кроме тех, кто шли тогда под Сталинградом этим жертвенным путем, и их
дорогих близких на родине, никто не пережил и не выстрадал человеческую сторону этой
трагедии так глубоко, как мы, пытавшиеся до последней возможности прийти на помощь
нашим товарищам. Но человеческую сторону этой трагедии составляют такие глубокие,
почти невообразимые страдания и такой величайший, хотя и напрасный героизм, что мы,
пережившие все это, находимся в опасности, описывая их, потерять чувство меры. Этим
мы не убавили бы боль тех, кто так много страдал, но разбередили бы лишь старые раны.
Мы больше способствовали бы разжиганию ненависти, чем изучению событий.
Поэтому я попытаюсь сделать беспристрастное и объективное описание развития этой
трагедии. Я считаю, что я не должен говорить о величии героизма и страданий этих
немецких солдат. Я хочу сделать попытку посмотреть на судьбу 6 армии - в
соответствии с моим служебным положением - с точки зрения более широкого круга
событий, частью которых, хотя и самой трагической, являлся Сталинград. Поэтому
читатель поймет меня, если я поведу его не в пекло битвы, не на снежные поля вокруг
Сталинграда или в места боев за овраги и жилые кварталы, а в расположение крупного
штаба. Его будет окружать не жар боя или мертвящий холод степи, а атмосфера анализа и
оценки обстановки, атмосфера ответственности. Он может быть уверен в том, что и в ней
бились горячие сердца, которые были с теми, кто сражался за Сталинград.
Сражение за Сталинград по вполне понятным причинам рассматривается Советами как
решительный перелом в войне. Англичане приписывают подобное же значение исходу
"battle of Britian"{53}, то есть отражению немецкого воздушного наступления на
Британские острова в 1940 г. Американцы [329] склонны приписывать окончательный
успех союзников своему участию в войне.
Также и в Германии многие считают, что Сталинград имеет значение "решающего
сражения".
В противоположность этому следует констатировать, что нельзя приписывать никакому
из тех или иных отдельных событий решающее значение. Эти - следствие влияния
целого ряда факторов, важнейшим из которых является, видимо, то, что Германия, в
конце концов, в результате политики и стратегии Гитлера оказалась безнадежно слабее
своих противников.
Конечно, Сталинград постольку является поворотным пунктом в истории второй мировой
войны, поскольку на Волге разбилась волна немецкого наступления, чтобы затем
откатиться обратно, подобно волне прибоя. Но как ни тяжела была, утрата 6 армии, это не
означало еще проигрыша войны на востоке и тем самым войны вообще. Все еще можно
было добиваться ничейного исхода, если бы такую цель поставили перед собой немецкая
политика и командование вооруженных сил.
Путь в Сталинград
Причину гибели 6 армии следует, разумеется, искать в том, что Гитлер - главным
образом из соображений престижа - отказался дать приказ об оставлении Сталинграда.
Но то обстоятельство, почему 6 армия могла вообще оказаться в таком положении, имеет
своей причиной оперативные ошибки, допущенные немецким Главным командованием
раньше, при организации и проведении наступления 1942 г. и, главным образом, в его
последней фазе.
Об оперативной обстановке, в которой вследствие этих ошибок оказалось южное крыло
немецкого Восточного фронта глубокой осенью 1942 г., речь будет идти ниже, при
описании зимней кампании 1942/43г. Здесь я хотел бы подчеркн
...Закладка в соц.сетях
