Жанр: Мемуары
Императоры: психологические портреты
...труднее, что нашел дела в
совершенном запущении от совершенного отсутствия всякого основного правила и
порядка в ходе правительственных дел... Что е восшествия на престол государя по сей
части много сделано к улучшению и всему дано законное течение и что поэтому я найду
все в порядке, который мне останется только удерживать".
Вероятно, память изменила Николаю Павловичу, когда он записывал этот разговор.
Прошло ведь тогда не менее семнадцати лет со времени этой беседы. Уверения
императора Александра, что наследник найдет "все в порядке, который ему останется
только удерживать", совсем не вяжутся с тогдашним настроением разочарованного
государя.
По-видимому, и сам Николай Павлович сознавал, что весь этот порядок не так уж
благополучен. "Кончился сей разговор, - пишет он, - государь уехал, но мы с женой
остались в положении, которое уподобить могу только тому ощущению, которое,
полагаю, поразит человека, идущего спокойно по приятной дороге, усеянной цветами и с
которой открываются приятнейшие виды, когда вдруг разверзается под ногами пропасть,
в которую непреодолимая сила ввергает его, не давая отступить пли воротиться. Вот
совершенное изображение нашего ужасного положения".
Положение молодого бригадного генерала Николая Павловича Романова в самом деле
было ужасно. И он мог без всякой аффектации и театральности сказать самому себе то,
что он поверил бумаге в 1831 - 1835 годах, кажется, не совсем искренне. Вкус к власти, о
чем свидетельствует, между прочим, императрица Елизавета Алексеевна, был у Николая
Павловича давно, с детских лет, и для него не было секретом, что Константин, напротив,
страшился престола. Значит, едва ,.ли разговор с императором был для него
неожиданностью. Но бояться власти в его положении, даже тайно о ней мечтая, было
естественно. Николай Павлович Романов был человек неглупый, и он понимал, что не
готов вовсе к управлению государством. А между тем после примечательного разговора в
1819 году Александр, неоднократно возвращаясь к этой теме, ничего, однако, не делал,
чтобы подготовить брата к престолу. Он даже не назначил его членом Государственного
совета, и будущий царь служил как заурядный генерал. Впоследствии, правда, ему
поручили заведовать инженерной [226] частью, но эти обязанности не имели, конечно,
прямого отношения к управлению страной.
"Все мое знакомство со светом, - писал Николай Павлович, -
ограничивалось ежедневным ожиданием в передних или секретарской
комнате, где, подобно бирже, собирались ежедневно в десять часов все
генерал-адъютанты, флигель-адъютанты, гвардейские и приезжие генералы
и другие знатные лица, имевшие доступ к государю... От нечего делать
вошло в привычку, что в сем собрании делались дела по гвардии, но
большей частью время проходило в шутках и насмешках насчет ближнего.
Бывали и интриги. В то же время вся молодежь, адъютанты, а часто и
офицеры ждали в коридорах, теряя время или употребляя оное для
развлечения почти так же и не щадя начальников, ни правительство... Время
сие было потерей времени, по я драгоценной практикой для познания
людей и лиц, и я сим воспользовался".
Итак, будущий государь подготовлялся к своей ответственной роли, толкаясь в дворцовой
передней. Как будто император Александр, понимая, что некому наследовать престол,
кроме Николая, сам, однако, не мог в это поверить никак и медлил открыть ему секрет
царского ремесла.
А между тем в великом князе был избыток властолюбия. Не имея пока возможности
применить его во всероссийском масштабе, он поневоле сосредоточил свое внимание на
подчиненных ему гвардейских частях. Ветераны славных кампаний оказались во власти
молодого человека, не имевшего никакого боевого опыта. Офицеры и генералы, почти все
раненые, смотрели на солдат как на товарищей, деливших и опасности и славу, - и все
они, начиная с графа Милорадовича, прекрасно понимали, что муштровка и парады не
делают людей способными к военным подвигам. Но Николай Павлович, как и все
Романовы, полагал смысл военной службы во внешней дисциплине и в обучении солдат
на прусский лад, устаревший и бесполезный. Гвардия возненавидела Николая Павловича
Романова.
"Я начал взыскивать, - пишет он, - по взыскивал один, ибо что я по долгу
совести порочил, позволялось везде даже моими начальниками. Положение
было самое трудное.
Подчиненность исчезла и сохранилась только во фронте, уважение к
начальникам исчезло совершенно, [227] и служба была одно слово, ибо не
было ни правил, ни порядка... По мере того как я начал знакомиться со
своими подчиненными и видеть происходившее в прочих полках, я возымел
мысль, что под сим, то есть военным распутством, крылось что-то важное".
Весной 1822 года у строптивого великого князя было прямое столкновение с офицерами
лейб-гвардии егерского полка. Генерал Паскевич, который в это время командовал
гвардией, был в немалом затруднении. Дело в том, что он сам, как опытный и боевой
генерал, презирал "акробатство", которого требовал с упрямой жестокостью молодой
ревнитель старой прусской военщины. Но в одном отношении был прав Николай
Павлович: за вольностью тогдашнего военного быта таилось нечто более важное. Одним
словом, гвардия была заражена революционными идеями, и в этом, как известно,
Николаю Павловичу пришлось убедиться очень скоро.
Осенью 1825 года император Александр с больной императрицей уехал в Таганрог{114}.
В царском семействе настроение было мрачное. Все чувствовали, что император устал,
что надо что-то делать и как-то успокоить глухое недовольство, темной волной широко
разлившееся по России. Но Александр Павлович как будто на все махнул рукою. Он даже
не позаботился как следует о престолонаследии на случай своей смерти. Правда, еще в
1822 году составлен был акт об отречении Константина и приготовлен манифест о правах
на престол Николая, но тот столь важный документ хранился тайно в Москве - в
Успенском соборе, а в Петербурге - в Сенате, Синоде и Государственном совете. Когда
посвященный в эту тайну князь А. И. Голицын рискнул напомнить государю о
необходимости опубликовать акт об изменении престолонаследия, утомленный и ко
всему равнодушный Александр указал рукой на небо и сказал: "Положимся в этом на
Бога. Он устроит все лучше нас, слабых смертных". Сказал - и уехал в Таганрог.
В конце ноября 1825 года в Петербург пришли вести о болезни Александра Павловича. 27
числа, когда в большой церкви Зимнего дворца после обедни служили молебен о здравии
императора, камердинер подошел к стеклянной двери, выходившей в ризницу, где стояло
царское семейство, и сделал знак Николаю Павловичу. Так было условлено, если приедет
курьер из [228] Таганрога. Великого князя встретил Милорадович. Николай Павлович по
его лицу догадался, что император умер{115}.
Пришлось молебен прекратить, и вся церковь, наполненная людьми, так тесно
связанными с династией, пришла в смятение. Придворная чернь, испуганная и
потрясенная, забыв правила благочестия, плакала и вопила, мешая истерические слезы с
непристойной болтовней о возможных теперь переменах.
Романтический поэт и сентиментальный царедворец В, А. Жуковский был случайным
свидетелем, как в опустевшей церкви великий князь опрометчиво приносил присягу брату
Константину. Жуковский рассказывал, как Николай Павлович приказал священнику
принести крест и присяжный лист и как, "задыхаясь от рыданья, дрожащим голосом
повторял он за священником слова присяги". Вероятно, в это время в душе будущего
императора было немало болезненных сомнений, и плакал он не без причины{116}.
Всем известно, какие странные дни междуцарствия пережила тогда Россия. Не было
претендентов на российский престол. Николай каждый день посылал с курьерами письма
Константину Павловичу в Варшаву, умоляя его приехать в Петербург. Спешили принести
присягу Константину, несмотря на предупреждение Голицына, который настаивал на
немедленном вскрытии таинственного пакета. Сам император сделал на нем надпись, из
коей видно было, что после смерти его, Александра, надлежало ознакомиться сДавно ли они пророчествовали, что нам
Бог отдаст судьбу вселенной,
Гром земли и глас небес...{146}
Что стало с нашими морями? Где громы земли и горняя благодать мысли и слова? Кого
поражаем мы? Кто внимает нам? Наши корабли потоплены, сожжены или заперты в
наших гаванях. Неприятельские флоты безнаказанно опустошают наши берега.
Неприятельские армии безнаказанно попирают нашу землю... Друзей и союзников у нас
нет... В исполинской борьбе с половиной Европы нельзя было более скрывать под сенью
официальных самохвалений, в какой мере и в каких именно отраслях государственного
могущества мы отстали от наших противников. Оказалось, что в нашем флоте не было тех
именно судов, в сухопутной армии того именно оружия, которые требовались для
уравнения боя; что состояние и вооружение наших береговых крепостей были
неудовлетворительны; что у нас недоставало железных и даже шоссейных дорог... Сверху
блеск - внизу гниль... Везде преобладает у нас стремление сеять добро силой. Везде
пренебрежение и нелюбовь к мысли, движущейся без особого на то приказания. Везде
противоположение правительства народу, казенного частному. Пренебрежение к каждому
из нас в особенности и к человеческой личности вообще водворилось в законах..."
Декабристы повешены, отправлены в Сибирь, на каторгу; туда же пошел Достоевский и
петрашевцы; независимая мысль задушена цензурой; так называемые "западники"
преследуются как преступники... Но, может быть, иная участь постигла тех, кто
принципиально защищал самодержавие? Может быть, свободны "славянофилы"? Увы! И
эти единственные ревнители царской власти гонимы при Николае не менее прочих. В чем
же дело? А в том, что и эти люди, устами Хомякова, сказали в глаза царю страшную
правду о его казенной России:
В судах черна неправдой черной
И игом рабства клеймена;
Безбожной лести, лжи тлетворной,
И лени мертвой и позорной,
И всякой мерзости полна{147}. [281]
И другой поэт-славянофил, Тютчев, писал в это время по поводу тогдашних событий об
императоре Николае: "Чтобы создать такое безвыходное положение, нужна была
чудовищная тупость этого злополучного человека"{148}.
Английский флот появился перед Кронштадтом. I Император Николай подолгу смотрел
на него в теле-1 скоп из своего дворца в Александрии. В начале 1855 года император
заболел. 18 февраля 1855 года он умер. | Все почему-то решили, что оп отравился. Трудно
было представить себе, что этот гордый и самонадеянный человек может примириться с
бесславной своей судьбой.
Александр Второй
Тринадцатого декабря 1825 года Николаи Павлович зайдя в комнату жены и увидев там
маленького Сашу, наследника, показал ему приготовленный манифест и сказал: "Завтра
твой отец будет монархом, а ты цесаревичем. Понимаешь ли ты это?" Семилетний Саша
был чем-то расстроен, хныкал и, услышав строгий голос отца, заплакал горько.
Саша будущий царь-освободитель, вообще был плакса. Он часто, слишком часто плакал -
то от радости, то от огорчений.
Четырнадцатого декабря, когда во дворце слышны были выстрелы и крики и
простуженный Карамзин бегал в своих башмаках и чулках по приказанию императрицы
на Сенатскую площадь узнавать о том, кто теперь император{149} - Сашин папа или
кто-нибудь другой - было немало причин и поводов для горьких ребяческих слез. Ни и в
тот час, когда победивший революцию Николай Павлович, красный от пережитых
мнений, вбежал по дворцовой деревянной лестнице, которая до пожара 1837 года вела изпод
главных ворот к покоям императрицы Марии Федоровны, и увидел там изнемогавших
от страха государынь, маленький Саша, бывший тут же, опять залился слезами.
Отец, прикрикнув на него и отерев ему наскоро слезы, приказал камердинеру надеть на
него гусарский мундир и вынес к саперному лейб-гвардии батальону, стоявшему во дворе
дворца. Этой сцены ни когда не мог забыть Александр Николаевич. В самом деле было
очень страшно, когда отец передал Сашу солдатам. От этих усачей пахло водкой и потом,
и они [283] громко кричали, и Саша не знал, что сейчас с ним сделают эти большие люди,
казавшиеся ему опасными и непонятными, как и весь этот загадочно-пасмурный зимний
день.
Александр Николаевич Романов родился в Москве в среду на Пасхе 17 апреля 1818 года,
то есть почти за восемь лет до воцарения Николая. Его мать, великая княгиня Александра
Федоровна, рожденная Шарлотта, принцесса прусская, обрадовалась появлению на свет
этого мальчика, но вскоре ей стало грустно. "Счастье наше удвоилось, - писала она в
своих мемуарах, - а впрочем, я помню, что почувствовала нечто серьезное и
меланхолическое при мысли, что это маленькое существо призвано стать императором".
Мысль в самом деле не из веселых. Двести один пушечный выстрел, поздравления
придворных льстецов и сладостные стихи милейшего Василия Андреевича не могли
утешить догадливую прусскую принцессу. Она знала, как трудно, больно и страшно
носить корону.
В своих стихах Жуковский рекомендовал младенцу "не трепетать, встречая рок суровый":
Жить для веков в величии народном,
Для блага всех - свое позабывать,
Лишь в голосе отечества свободном
С смирением дела свои читать{150}...
Более точной программы царствования от авторе оды требовать едва ли разумно, но и эти
"общие места" таили в себе несомненные трудности, и нет ничего удивительного, что
маленький Саша, разделяя, должно быть, предчувствия матери, много плакал.
Сентиментальный Жуковский внушал своему питомцу всякие филантропические
настроения, поощряя его чувствительность, и отрок проливал слезы ручьями. Однажды
уехала куда-то его матушка, и разлука тотчас же была отмечена меланхолическими
вздохами. Он нарвал цветов гелиотропа и просил отправить их Александре Федоровне
вместе с письмом, а дневник свой в тот день начал так: "Милая моя мама и Мэри{151}
уехали в Одессу. Я много плакал".
Да, он много плакал в своей жизни. Другой воспитатель Александра Николаевича,
капитан Мердер{152}, был по вероисповеданию лютеранин. Он также замечал в своем
воспитаннике чрезмерную нервность и впечатлительность. Его тяготили условия
придворной жизни, [284] и он не раз признавался К. К. Мердеру, что жалеет о том, что
"родился великим князем".
Иногда юный Александр Николаевич плакал без всякой видимой причины, но было
немало и серьезных поводов для слез. Так, например, когда умер Карл Карлыч Мердер,
эта смерть вызвала в великом князе потоки слез. Он рыдал, стоя на коленях перед
диваном, спрятав голову в подушки, и нелегко было успокоить потрясенного мальчика.
Когда исполнилось Александру Николаевичу шестнадцать лет, ему пришлось, по обычаю,
приносить присягу как наследнику престола, и этот обряд не обошелся без плача. По
выражению очевидца, московского митрополита Филарета, "величественные слезы
августейшего родителя соединились с обильными слезами августейшего сына". Потом
появилась мать, и тут вновь начались немецкие объятия, лобзания и слезы.
По плану Жуковского была разработана учебная программа цесаревича. Он овладел
французским, немецким, английским и. польским языками. Профессора читали ему
курсы истории, математики, стратегии и прочих дисциплин. Одним словом, Александр
Николаевич был образован лучше и основательнее, чем его отец. Но Николай Павлович,
хотя и терпел снисходительно Жуковского с его романтизмом, гуманностью и
благодушием, все же позаботился о том, чтобы наследник прежде всего стал "военным
человеком"{153}. И Александр Николаевич, как и все Романовы, пристрастился к
смотрам и парадам, соблазненный великолепием нашей петербургской гвардии.
Просвещенный капитан Мердер вздыхал по поводу этих увлечений своего воспитанника.
Ему казалось вредным частое появление наследника на парадах. "Легко может ему
прийти мысль, что это действительно дело государственное, и он может тому поверить".
Уже в 1826 году, будучи восьмилетним мальчуганом, Александр Николаевич лихо скакал
на фланге лейб-гусарского полка, восхищая своей ловкостью императора и даже бывшего
тогда на маневрах ветерана наполеоновской армии маршала Мармона{154}.
Вообще соблазнов было немало у этого впечатлительного отрока. Чего стоят хотя бы те
обычные почести, которые выпадали по традиции на долю высокопоставленных особ!
Если официальные и полуофициальные биографы преувеличивают ликование "народа"
[285] при появлении цесаревича, все же в какой-то мере ликования были, и мальчику
нравилось, что кричат "ура", махают шапками, и ему приятно было сознавать, что в честь
папы и его, наследника, зажигают плошки и разноцветные фонарики.
После коронации и посещения Варшавы царская семья отправилась за границу{155}.
Мать-немка внушала сыну благоговейные чувства к берлинским родственникам. При
дворе Фридриха-Вильгельма III маленький Саша был окружен таким цветником
всевозможных принцесс и принцев, что у пего кружилась голова: все поддерживали в нем
убеждение, что он, Саша, существо необыкновенное и прелестное. Ему показывали
знаменитый замок Сансуси и сады его, где разгуливал Великий Фридрих. Императрица
повела мальчика помолиться над гробницей своей матери, королевы Луизы{156}, той
самой, которая была влюблена в дядю Саши, императора Александра I.
И Саша долго смотрел на мраморное изваяние своей бабушки.
Возвращаясь в Россию, наследник со свитой остановился на берегу Немана, на той самой
горе, с которой в 1812 году смотрел на свою великую армию Наполеон. Воспитанник
Жуковского сорвал, конечно, ветку на память об этом впечатлении. "Ни Наполеона, ив
его страшной армии уже нет... Так все проходит!" - сказал будущий император со
слезами на глазах.
Жуковский продолжал воспитывать цесаревича. Он одобрил план занятий священника
Павского, который намерен был внушить будущему государю "религию сердца". В то
время как законоучитель читал ему евангельские истории, толкуя их в духе гуманности и
филантропии, сам Жуковский занимал Сашу чтением своих собственных произведений.
Тогда же стали известны цесаревичу сказки из "Тысячи и одной ночи". Гуманность,
романтизм, чувствительность - все это размягчало душу мальчика, но рядом с этим
просыпались в нем иногда инстинкты чувственности и самомнения - черты предков, о
чем свидетельствуют педагоги его высочества.
Но Романовы все были более или менее "прельстители", и Александр Николаевич не был
исключением. К тому же в его характере в самом деле преобладало благодушие, и
жестокости его царствования, которые многие историки старались объяснять
"государственной [286] необходимостью", нередко сочетались в нем с припадками
отчаяния от бессилия осуществить ту гуманную государственную программу, которая
рисовалась в воображении его поэтического ментора.
Еще будучи мальчиком, на вопрос законоучителя, следует ли прощать обиды, цесаревич
ответил: "Должно, несомненно, прощать обиды, делаемые нам лично, но обиды,
нанесенные законам народным, должны быть судимы законами, существующий закон не
должен делать исключений ни для кого". В этом ответе он как бы заранее оправдывался
от обвинений, которые предъявлялись ему революционерами шестидесятых и
семидесятых годов.
В 1835 году произошли некоторые перемены в учебных занятиях цесаревича. Приглашен
был Сперанский читать "Беседы о законах". В этом году вдруг выяснилось, что
Павский - еретик и что до семнадцати лет примерно будущий "благочестивейший"
самодержец воспитывался совсем не православно. Это маленькое недоразумение выяснил
не кто иной, как знаменитейший митрополит московский Филарет. Убрали Павского и
сделали законоучителем протопресвитера Бажанова{157}. При этом Николаи Павлович
не стал ждать того, чтобы Саша обучился истинам веры на сей раз у несомненного
протопресвитера, и поспешил сделать наследника членом Синода. На сей предмет был
опубликован указ "по духовному ведомству православного исповедания". Недоставало
только, чтобы Николай Павлович сделал Сашу "первоприсутствующим" Святейшего
синода. Мог сделать л это. Если император Павел в своем сумасшествии считал себя
главою церкви, то Николай Павлович, не склонный к мистицизму и не размышлявший на
высокие темы, распоряжался, однако, высшим церковным управлением воистину как
командир, с бесцеремонностью удивительной, руководствуясь исключительно
интересами полицейской государственности, им утверждаемой столь последовательно. К
различию вероисповеданий юный Александр Николаевич относился, по-видимому,
равнодушно. На похоронах Мердера он сказал: "Я никогда не справлялся о его
вероисповедании, но я знал его добрые дела, и мне не нужно было ничего более, чтобы
уважать его и любить".
Согласно традиции, воспитание Александра Николаевича завершилось путешествием.
Наследник исколесил [287] всю Россию. Путешественники ехали так спец по, как будто за
ними по пятам гнались враги. Жуковский заметил по этому поводу, что столь торопливой
обозрение России похоже на чтение одного оглавлений книги, оставшейся неразрезанной
в руках ленивца{158}. Однако кое-что наследник все же увидел. В Сибири, в Ялуторовске
и Кургане, он видел поселенных там декабристов. Его чувствительное сердце было
растрогано! Он ходатайствовал перед отцом о смягчении их участи и Николай Павлович
сократил некоторым сроки их изгнания. Это умилило Жуковского. За время путешествия
цесаревичу было подано шестнадцать тысяч просьб.
В 1838 году Александр Николаевич отправился в путешествие по Европе. В Дании
цесаревич простудился и заболел. Пришлось лечиться в Эмсе. "Недуг наследника
отразился на его внешности", - сообщает его биограф.
Красивый двадцатилетний юноша похудел и побледнел, взор его потускнел, он стал
грустен и задумчив, в чертах лица выражалось страдание. Маркиз Кюстин{159},
доставивший немало горьких минут Николаю Павловичу своей злой книгой о России, был
представлен наследнику в Эмсе. Этому маркизу понравился цесаревич. "Выражение его
глаз, - пишет он, - доброта. Это в полном смысле слова - государь (un prince). Вид его
скромен без робости. Он прежде всего производит впечатление человека, превосходно
воспитанного. Все движения его полны грации; он - прекраснейший образец государя,
из всех, когда-либо мною виденных".
Из Эмса наследник поехал в Веймар, а потом в Берлин, в нежные объятия прусских
родственников. Из Берлина - в Италию. Он переезжал из города в город, наслаждался
итальянским небом, силуэтами пиний и нежными далями Тосканы... Ему хотелось
тишины. Он мечтал остаться один в какой-нибудь Падуе, поселиться в обыкновенной
гостинице, навещать там ежедневно безмолвную капеллу с фресками Джотто, по все эти
мечты были недостижимы. С ним была свита и прикомандированные к нему австрийские
офицеры. Он осматривал укрепление Вероны и поле сражения австрийцев с французами в
1796 году.
В Милане семь дней подряд устраивали в честь его военные торжества, и по ночам ему
снились лошади, [288] щетины блестящих штыков, бой барабанов и крики австрийской
команды... Все это было утомительно. Из Рима он писал одному из своих адъютантов:
"Хотя Италия очень хороша, но дома все-таки лучше. Завтра отправляемся в Неаполь, а
оттуда далее по назначенному маршруту, так, чтобы к 20 июня быть дома. О, счастливый
день! Когда бы он скорее пришел!"
Надо было заехать в Вену. Из дневника княгини Меттерних, который она вела в 1839 году,
мы знаем, что цесаревич почти каждый день посещал дом канцлера, "где с удовольствием
проводил время, в особенности но вечерам, в небольшом избранном кружке молодых
женщин и кавалеров, приглашенных нарочно для него, с которыми он забавлялся
салонными играми". Вероятно, дело не ограничивалось невинными фантами. В доме
Меттерниха был такой воздух, каким дышать безнаказанно едва ли было возможно. Уже
один тот факт, что впоследствии Александр Николаевич никак не мог расстаться с таким
австрофилом, как Нессельроде, свидетельствует с достаточной очевидностью, что petits
jeux{160} Меттерниха были в самом деле "очаровательны".
Иные чары повлияли на цесаревича в Дармгатадте. Здесь он познакомился с младшей
дочерью герцога Людвига II. Эта четырнадцатилетняя Мария пленила сердце цесаревича.
В ней было нечто сентиментальное и романтическое. Что-то овечье было в ее кротких
глазах. Поездка в Лондон и пышный прием, оказанный там Александру Николаевичу, не
уничтожили в нем нежных воспоминаний. Он признавался графу Орлову, что вовсе не
склонен царствовать, и, совсем как его коронованный дядя, уверял своего попечителя, что
"единственное его желание - найти достойную подругу, которая украсила бы его
семейный очаг и доставила бы ему то, что считает он высшим на земле счастием, -
счастие супруга и отца...". Но помолвка с малолетней принцессой была отложена до
весны, и только 16 апреля 1841 года состоялся брак Александра Николаевича с гессендармштадтской
принцессой Максимилианой-Вильгельминой-Августой-Софией-Марией.
Теперь ее стали величать великой княгиней Марией Александровной.
Незадолго до помолвки князь А. Ф. Орлов, на правах [289] царского наперсника, доложил
Николаю Павловичу, что гессен-дармштадтская принцесса - незаконная дочь камергера
Граней. Николай, усмехнувшись, сказал: "А мы-то с тобой кто? Пусть кто-нибудь в
Европе попробует сказать, что у наследника русского престола невеста
незаконнорожденная!"
Николай Павлович, кажется, не очень любил сына. Ему не нравились в Саше его
сентиментальность, слезливость, а главное, его ленивая апатия. Он подумывал иногда об
устранении сына от престола. Однажды в параде он до того забылся, что перед всеми
обругал его непристойно. "Другой раз, заехав к нему на дачу под Петергофом и застав его
играющим среди дня в карты разбранился и тотчас уехал, но через короткое время
вернулся и, видя, что игра продолжается, надавал сыну пощечин".
Когда Николай Павлович, после некоторых колебаний, решил в конце концов не
отстранять от престола сына Александра, он, зная по горькому опыту, как трудно
управлять государством без подготовки, заставил наследника присутствовать на
заседаниях Государственного совета и Комитета министров. Кроме того, наследник
участвовал в секретном комитете по устройству быта крестьян. Во время
...Закладка в соц.сетях
