Жанр: Мемуары
Императоры: психологические портреты
...дят этого
добровольного холопа и готовят ему кровавую месть. Царь не подозревал этого. Он гулял
вместе с хозяином Грузина по его великолепной усадьбе. Александру нравился берег
Волхова; Он с удовольствием въезжал в это для него гостеприимное поместье, любуясь на
две белые башни с дорическими колоннами у каменной пристани. Два льва сторожили
вход в усадьбу. Везде эмблемы императорской власти - римские доспехи, венки и
тяжелые распластанные орлы. Собор в Грузине - простой, строгий, холодный. Внутри
сделанный Мартосом памятник Павлу I. Опять римские доспехи, римский венок, знамена,
порфира, а надпись не римская: "Сердце чисто и дух прав пред тобою". Этого не может
сказать про себя Александр, и он почти завидует своему любимцу. Он суеверно не
отпускает его от себя. Павел расстался с этим рабом и погиб. Александр никогда не
оттолкнет [176] от себя единственного верноподданного. В первый раз Александр
посетил Грузино в 1810 году, и с тех пор он постоянно приезжал сюда отдыхать от
страшных дел государства. Аракчеев устроил для своего царственного гостя кабинет -
совершенную копию петербургского кабинета императора. И на столе были разложены
симметрично письменные принадлежности, совсем как в Зимнем дворце. Аракчеев
любил симметрию, как его коронованный хозяин. Ничто так не сближает людей, как
общие вкусы. И дом в Грузине нравился Александру. Белые стены вестибюля расписаны
античными фигурами. Музы танцуют пристойно вокруг Аполлона. Вообще все пристойно
снаружи. Есть, правда, в саду беседка с какими-то секретными зеркалами, где спрятаны
порнографические картины, но это все замаскировано внешним порядком и благолепием.
Дисциплина, система и симметрия. Аракчеев любил издавать брошюры, посвященные
Грузину. В 1818 году, например, напечатана была книжка - "В Грузине мера саду в
разных местах и расстояние деревень" - с точным обозначением количества сажен от
церкви до дома и всякие иные топографические сведения, до мельчайших подробностей и
совершенно бесполезные.
Александр иногда заходил в аракчеевскую библиотеку. Здесь, улыбаясь, перебирал он
книги своего любимца: "Нежные объятия в браке и потехи с любовницами", "Опасное
стремление первых страстей", "Любовники и супруги или мужчины и женщины, и то, и
се, читай, смекай и может слюбится и прочая тому подобная...". Надо, впрочем, отдать
справедливость грузинскому помещику: кроме этих эротических книжек были и другие -
духовно-нравственного содержания, а также немало было военных сочинений. Аракчеев
любил военное ремесло на плацу и в кабинете, а на войне, по слабости нервов, избегал
опасности.
И любовница у Аракчеева была такая же, как он: сластолюбивая и жестокая. Александр и
с ней, с Настасьей Минкиной, беседовал благосклонно, не ревнуя ее к временщику. Он не
подозревал, что дворовые убьют эту помещицу, и тогда Аракчеев, забыв о своем государе,
покинет его в самую опасную минуту его жизни.
А между тем Александр верил своему Аракчееву, как никому другому. 22 мая 1814 года
Александр писал из Англии своему любимцу: "Я скучен и огорчен [177] до крайности. Я
себя вижу после четырнадцатилетнего управления, после двухлетней разорительной ; и
опаснейшей войны лишенным того человека, к которому моя доверенность была всегда
неограничена. Я могу сказать, что ни к кому я не имел подобной, и ничье удаление мне
столь не тягостно, как твое. Навек тебе верный друг".
Вот этому верному другу и поручил Александр устройство "военных поселений". В 1816
году в Новгородской губернии, где было имение Аракчеева, целая волость была обращена
в военный поселок. Мужики объявлены были военными поселянами. Здесь же были
расквартированы батальоны регулярного войска. Солдаты попали в положение батраков.
Мужиков тоже обрили, надели на них мундиры и заставили учиться строевой службе.
Теперь глаз Александра мог радоваться. Серые избы и плетни исчезли. На их месте
стройными рядами стояли новенькие домики, все на один образец, выкрашенные в одну
краску. Мужикам давали ссуды, льготы, лошадей, скот и всячески старались соблазнить
их новыми порядками. Но дело не клеилось. Александр не понимал, почему эти упрямые
мужики недовольны новым положением. Разве нет прямой выгоды в том, что солдаты
теперь не будут оторваны в мирное время от семьи? Разве не легче будет содержать
государству всю эту огромную армию, ежели она сама будет участвовать в
землепользовании? Разве не лучше, наконец, весь этот новый, точно предусмотренный
быт, чем старые ветхие обычаи и нравы? Приятно смотреть на эти новые домики,
похожие на прусские, симметрично расположенные, как солдаты на параде. Ничто не
ускользало от недреманного ока начальников. Ни одна вдова, ни одна девица не
оставались без мужей. Женихам и невестам велся .учет, как животным, предназначенным
для случки. Мальчишки все были зачислены в кантонисты и с десятилетнего возраста уже
подчинялись аракчеевской дисциплине.
К концу царствования военные поселения устроены были не только в Новгородской
губернии. На Украине было зачислено в военные поселения тридцать шесть батальонов
пехоты и двести сорок девять эскадронов кавалерии. На севере числилось девяносто
батальонов пехоты. Это значит, почти треть всей армии на мирном положении.
Александр восхищался успехами [178] задуманного им дела. И на первый взгляд как будто
бы успех реформы в самом деле был очевиден. Финансовая отчетность была образцовая.
Аракчееву удалось скопить запасный капитал в пятьдесят миллионов рублей. В
поселениях процветали и земледелие и ремесла. Начальству выносили на пробу во время
ревизий жирные щи, поросят и кур - яства с трапезы поселенцев. Но эти поросята и
куры, а также и вся прочая декорация военных поселений были вроде "потемкинских
деревень". Но Александр верил, что все это не бутафория, а настоящее. И когда ему
решались критиковать реформу, он ссылался на лестные отзывы о поселениях таких
людей, как В. П. Кочубей, барон Кампфенгаузен, Карамзин и даже возвращенный из
ссылки Сперанский. Они все ели жирные солдатские щи и видели собственными глазами
симметрично расставленные домики, где блаженствовали солдаты-земледельцы. Во время
учения начальники кричали: "Приметно дыхание! Не дышать!" И великолепно обученные
солдаты переставали дышать, повинуясь командирам. Казалось, чего лучше. Но мужикам
не нравились военные поселения.
В 1819 году вспыхнул в Чугуеве среди военных поселенцев бунт. Аракчеев приехал для
расправы. Шпицрутены пущены были в ход. Долго не выдавали зачинщиков, но пытка
продолжалась, и в конце концов бунтовщиков усмирили. Аракчеев Писал Александру:
"Батюшка, ваше величество... Происшествия, здесь бывшие, меня очень расстроили, я не
скрываю от вас, что несколько преступников, самых злых, после наказания, законами
определенного, умерли, и я от всего оного начинаю уставать, в чем я откровенно
признаюсь перед вами".
Александр, прочитав подробное донесение о чугуевском бунте, писал в свою очередь
Аракчееву: "С одной стороны, мог я в надлежащей силе ценить все, что твоя
чувствительная душа должна была претерпеть в тех обстоятельствах... С другой, - умею я
также и ценить благоразумие, с коим ты действовал в сих важных происшествиях.
Благодарю тебя искренне от чистого сердца за все труды". Однако в том же письме он
предлагал своему другу "строго, искренне и беспристрастно нам самих себя вопросить:
выполнено ли нами все обещанное?.." Похвалив состояние новгородских поселений, он
замечает не без огорчения: "Не скрою от [179] тебя, что... четыре женщины жаловались
на насильное отдание их замуж за солдат".
По другому поводу, когда кто-то осмелился возразить императору относительно
полезности военных поселений, Александр будто бы сказал: "Военные поселения будут
существовать, хотя бы для этого пришлось выложить трупами всю дорогу от Петербурга
до Новгорода".
Сказал ли император так или как-нибудь иначе, во всяком случае несомненно, что он
твердо решил довести дело до конца. Бунты усмирялись сурово, а вместе с тем Аракчеев
старался не раздражать поселенцев напрасно и писал об этом Александру. Под конец
наступила видимая тишина, и царь думал, что все благополучно. А на самом деле
население ненавидело установившиеся порядки. В идее военных поселений был весь
Александр. Та отвлеченная мысль об идеальном порядке, о благообразии быта, какая
внушалась Александру еще в отрочестве, отразилась теперь на этой реформе в странном
карикатурном сходстве. Это была безумная мысль о том, что можно облагодетельствовать
граждан сверху, без их свободного участия в создании жизни. Мужики сами не понимали,
чего им надо, а он, император, знает. Он поселит их не в серых лачугах, а в раскрашенных
по-гатчински, по-прусски домиках; мужики будут сыты, одеты, обучены ремеслам и
военной дисциплине; они будут счастливы без свободы... Это пока. Потом он освободит
их. И вот тогда весь мир убедится, что Александр был прав. Свободные, они все останутся
добровольно в этом аракчеевском эльдорадо.
Вольнодумец, равнодушный к религии, Александр впервые прочитал Евангелие в 1812
году и был поражен необычайностью этой книги. Он был тогда не одинок в этом своем
увлечении Новым заветом. В этой книге для него и для многих его современников звучал
какой-то призывный голос, таинственный и внушительный. Официальная церковь не
внушала Александру почтения к своей деятельности. Он видел в архиереях, украшенных
лентами и орденами, ревнителей все той же пышной государственности, которая
досталась ему [180] наследие екатерининской империи. Александр и без архиереев
задыхался в этом торжественном великолепии. Другой церкви он не замечая. Он не
интересовался тем, как она существовала в течение двух тысячелетий. Он слышал, что
были христианские апологеты, мученики, отцы церкви... Но всех этих святых заслоняли
императоры и патриархи монументальной Византийской империи. Эта огромная и
тяжелая декорация не нравилась Александру, утомленному мировой политикой, в коей
пришлось ему играть такую ответственную роль. Ему не удалось осуществить своей
давней мечты - уединиться в качестве простого гражданина где-нибудь на берегах
Рейна. Но он еще не утратил надежды освободиться когда-нибудь от мучительной
сложности истории. Ему хотелось сложность заменить глубиной. И вот в этой
неожиданно обретенной им книге Александр нашел желанную глубину. И вместе с тем
как проста эта книга! Зачем ее читать нараспев среди золота и мрамора соборов? Не
лучше ли забыть об официальных истолкователях книги? Не лучше ли самому приникнуть
к этому простому повествованию о жизни прекрасного галилеянина и его учеников, этих
добрых рыбаков, которые, вовсе не интересуясь кесарем, жили на берегу Тивериадского
озера? Вместе с тем как загадочны и мудры изречения, записанные в этой книге. Бог с
ними, с архиереями в их шелковых рясах, с их семинарской ученостью. Лучше Александр
будет беседовать об этой книге с князем А. Н. Голицыным. К тому же неловко как-то,
беседуя с архипастырями, цитировать Евангелие по-французски, а между тем
французский текст был понятнее и милее, чем эти трудные и крутые славянские обороты.
Старый приятель князь А. Н. Голицын объяснил Александру, что дело не в православии,
не в том или ином вероисповедании, а в нашем внутреннем личном опыте. Оказывается,
есть такие духовные люди, которые, не будучи попами, одарены, однако, свыше и могут
на прекрасном французском языке объяснить аллегорический смысл не только
евангельских рассказов, но и смысл посланий гениального и вдохновенного Павла; эти
люди могут даже истолковать очень убедительно страшные видения Апокалипсиса.
Александр стал искать встречи с подобными людьми.
Одна из таких встреч произошла в 1813 году, в дни военного затишья, когда Александр
удалился от главного [181] штаба к поселился недалеко от Рейхенбах", в местечке
Петерсвадьдау.
Император жил в огромном господском заброшенном доме. Вокруг был парк с буковыми
великанами в древними дубами. В одичалом фруктовом саду чернели непроходимые
чащи. Дорожки заросли бурьяном в папоротником. Зеленый пруд покрыт был камышами.
Филины и лягушки устраивали каждый вечер меланхолические концерты.
В громадном мрачном доме жил государь с гофмаршалом Толстым. Свиты не было.
Только Балашов и Шишков жили неподалеку в крестьянской хижине, изнемогая в
смертельной тоске и не понимая, зачем императору понадобилось это уединение в
силезском захолустье.
Приходя к государю с докладом, Шишков иногда часами сидел в большой мрачной
комнате с одной свечкой, дожидаясь, когда Александр позовет его к себе. Это наводило
на него уныние и ужас.
Время от времени задумчивый и сосредоточенный, император куда-то уезжал совсем
один. Оказывается, - он уезжал в местечко Гнаденфрей. Там была колония гернгутеров,
или так называемых моравских братьев. Эти набожные, трудолюбивые и чистоплотные
люди рассказывали императору о своем учении. С кротким упрямством, которое
представлялось Александру прекрасной верой, эти люди уверяли, что их вера возникла во
времена Кирилла и Мефодия, что некий Петр Валдус боролся с мраком папского
суеверия, что Иоанн Гус был также гернгутер, но что его последователи забыли пламя
констанцекого костра и что истинные дети великого Гуса только они - гернгутеры,
моравские братья.
Таинства и догматы официальной церкви - дурнее заблуждение. Обряды не нужны.
Святых они не видали и не желают видеть. Иконы - все равно что идолы. Они только
поклоняются Богу в духовном уединении в признают евангельское учение о
нравственности. Им не надо никаких посредников и никаких церковных преданий.
Правда, они терпимо относятся к разным там католикам, православным или
протестантам, потому что в каждом вероисповедовании есть зерно истины, но сами
гернгутеры узнали великую тайну о нравственном долге и святом духе непосредственно
от Бога. Слушая эти рассуждения и вспоминая невольно [182] тех плохих архиереев, каких
ему приходилось видеть в Петербурге, Александр очень радовался, что в Силезии есть
люди, которые думают и верят совершенно так же, как он сам и как милый маленький
князь Голицын. К тему же чистенькие домики, однообразно построенные в этом селении
Гнаденфрей, отвечали вкусам Александра, любившего симметрию и порядок.
Подобных встреч в жизни Александра было немала. Эти беседы с моравскими братьями
давали какое-то сладостное успокоение его утомленной душе. Ведь нелегко в самом деле
так долго воевать, да еще с таким противником, как Наполеон, страшиться за судьбу своей
страны, пережить сожжение столицы, сознавать, что в глубоком тылу полный развал,
нищета населения, рабство, лихоимство и грубое суеверие. Отдохнуть бы! Отдохнуть бы!
Вот за этой книгой, где говорится о добром пастыре, о полевых лилиях и птицах
небесных, так хорошо успокоиться от душевных волнений. А ведь их немало. Еще не
совсем исцелилась рана от неудачного брака, а теперь уже кровоточит и болит новая язва
позорной измены той, в любовь которой он верил, оказывается, напрасно.
В январе 1813 года Александр писал из Плоцка известному мистику Кошелеву: "Как мне
приятно узнать, что вы меня поняли. Моя вера чиста и ревностна. С каждым днем эта вера
во мне растет и крепнет, давая такого рода наслаждение, которое было неведомо для
меня. Но не думайте, что это только результат последних дней. То рвение, которое я
испытываю, происходит от добросовестного исполнения заветной воли нашего
Спасителя... Теперь несколько слов по поводу приезда в Петербург М. А. Нарышкиной.
Надеюсь, что вы слишком хорошо осведомлены о моем душевном состоянии, чтобы
беспокоиться на мой счет. Скажу вам больше, если я еще считал бы себя светским
человеком, то, право, здесь нет заслуги остаться равнодушным к особе после всего, что
она сотворила".
Значит, Александр в 1813 году уже не считал себя светским человеком. Он чувствовал
себя членом некоего таинственного духовного братства и смотрел на мир со стороны, как
обладающий каким-то новым опытом, не для всех открытым. Он чувствовал себя
посвященным.
Впрочем, Александру приходилось, конечно, несмотря [183] на свой уединенный опыт,
присутствовать при официальных богослужениях, и он даже иногда умилялся, слушая
церковное пение, и сам подпевал приятным баритоном, стоя у правого клироса. 17 апреля
1843 года он рассказывает в письме к А. Н. Голицыну, как он был растроган, слушая на
Пасху в Дрездене за обедней "Христос вокресе...".
Александр думал, что русский народ ужасно темен и суеверен. Бабы верят, что существует
много богородиц - владимирская, казанская, "утоли моя печали", "всех скорбящих
радость" или мало ли еще какие. Крестьяне не понимают, в чем, собственно,
нравственный смысл евангельского учения. Они служат молебны о ниспослании дождя;
освящают колодцы, если в них попадает мыть; они твердят какую-то молитву из пяти слов
тысячу раз... А между тем они худо знают Писание. Надо их научить евангельской истине,
чтобы они освободились от суеверий, подобно этим добродетельным гернгутерам.
С этой целью 6 декабря 1812 года было основано Библейское общество. Это было
отделение Великобританского библейского общества. Не сразу, впрочем, решились у нас
сделать перевод Нового завета. Сначала печатали славянский перевод. Зато выпущены
были в большом тираже Библия и новозаветные книги на иностранных языках. Евангелие
было издано по-армянски, по-татарски, по-грузински, по-латышски, по-фински, покалмыцки
и т. д.
На первом собрании в доме князя А. Н. Голицына, оберпрокурора Святейшего синода,
заседали люди самые разнообразные и друг другу чуждые - пастор англиканской церкви
Питт рядом с католическим митрополитом Сестренцевичем, голландский пастор Янсен
рядом с обер-гофмейстером Р. А. Когаелевым, агенты Великобританского библейского
общества Патерсоп и Пинкертон рядом с православными епископами. Тут были и
митрополит петербургский Амвросий, и архиепископ минский и литовский Серафим
(впоследствии митрополит петербургский), и ректор Петербургской духовной академии
архиепископ Филарет, впоследствии знаменитейший митрополит московский.
По поводу этого собрания Александр писал Голицыну: "Я придаю ему (Библейскому
обществу) величайшее значение и вполне согласен с вашим взглядом, что Святое писание
заменит пророков (les prophetes). [184] Эта всеобщая тенденция к сближению со ХристомСпасителем
для меня составляет действительное наслаждение".
Немалое наслаждение доставляли набожному императору и встречи с квакерами. Ему,
видевшему тысячи гниющих трупов на полях сражений, было приятно встретиться с
этими людьми, отрицавшими войну. В 1814 году в Лондоне к русскому царю явились
известные квакеры Вильям Аллен, участник коммунистического предприятия Овена,
Стефан Грелье, мистик и филантроп, Джон Вилькенсон и Люк Говард. В их записке было
сказано, что они явились к императору "на случай, если бы среди лести, которую монархи
принимали ежедневно, он захотел на минуту выслушать голос истины". Они были так же
кротки и упрямы, как гернгутеры в местечке Петерсвальдау. Впрочем, Александр ничего
не мог и не хотел противопоставить их тупенькой морали и сомнительному мистицизму.
Они были довольны друг другом. Император со всем согласился. "Служение Богу, -
говорил он, - должно быть духовное... Внешние формы не имеют значения... Я сам
молюсь каждый день без слов... Прежде я употреблял слова, но потом оставил это, так как
слова часто Пыли неприложимы к моим чувствам".
Потом Грелье решился напомнить ему об ответственности, какую он несет, будучи
самодержавным царем великой страны. Тогда Александр, конечно, пролил слезы и сказал
квакеру: "Эти ваши слова долго останутся напечатленными в моем сердце".
Через четыре года квакеры приехали в Петербург. Александр принял их в маленьком
кабинете, посадил их рядом, называя "старыми друзьями". После беседы русский
император предложил им предаться внутренней молитве и медитации. Они сидели молча
некоторое время, ожидая духовной помощи свыше. Когда им показалось, что желанное
достигнуто, они, растроганные, простились. При этом император взял руку квакера и
благоговейно ее поцеловал.
В третий раз у Александра состоялось свидание с Адленом в Вене в 1822 году, накануне
Веронского конгресса. Тут, несмотря на взаимное дружелюбие, обнаружилось некоторое
разногласие. Александр полагал, что если сектанты нападают на господствующую
религию, власть имеет право вмешаться в это дело. Аллен решительно отрицал это право
вмешиваться в религиозные [185] споры. Однако они расстались друзьями и в этот раз.
В 1824 году Александр встретился с квакером в последний раз. Это был сумасшедший
Томас Шеллиге. И с этим фанатиком и чудаком Александр занимался мистическими
упражнениями. Это свидание состоялось в Петербурге за полтора года до смерти
императора. Александр, склонный с 1812 года к мечте о "внутренней церкви", искал ее
ревнителей, и целая вереница их, особенно женщин, проходит в его биографии. Среди
этих экзальтированных душ едва ли не самое сильное впечатление произвела на
Александре госпожа Крюднер. Эта необыкновенная во многих отношениях женщина,
когда-то страстная и увлекавшаяся земными прелестями, не лишенная дарования
писательница, а впоследствии филантропка и пророчица, была представлена Александру
в Геймбронне, когда император ехал из Вены через Гейдельберг в действующую армию.
Он слушал с волнением ее обличения. "Вы. государь, - сказала она, - еще не
приближались к богочеловеку, как преступник, просящий о помиловании. Вы еще не
получили помилования or того, кто один на земле имеет власть разрешать грехи. Вы еще
остаетесь в своих грехах. Вы еще не смирились пред Исусом, не сказали еще, как мытарь,
из глубины сердца: боже, я великий грешник, помилуй меня. И вот почему вы не находите
душевного мира. Послушайте слов женщины, которая также была великой грешницей, но
нашла прощение всех своих грехов у подножия креста Христова".
Разговор этот происходил с глазу на глаз, и, конечно, точных слов, сказанных тогда
госпожой Крюднер, никто не знает, но смысл диалога был именно таков. Александр,
слушая госпожу Крюднер, вспоминал свое участие в заговоре против отца, свою измену
жене, свою гордость, свое неверие... Он обхватил голову руками и зарыдал.
Госпожа Крюднер, увидев эти слезы, кажется, перепугалась, что она пересолила в своей
фанатической суровости, но император ее успокоил, осушив слезы платком, и просил ее
не удаляться от него. Она охотно последовала за императором в Гейдельберг, где была
главная квартира и поселилась в маленьком домике, поближе к дому государя. У них
происходили постоянные свидания, и госпожа Крюднер делилась с [186] Александром
своими откровениями. Разговоры велись в том же духе, как и с моравскими братьями, как
с квакерами, или с знаменитым Юнгом Штиллингом, с которым он успел познакомиться
в Бадене. Госпожа Крюднер пламенно рассказывала своему собеседнику о своих
видениях. Она знает судьбу мира. Исполняются пророчества Даниила. Царь Севера
побеждает царя Юга, этого служителя антихристовой силы. Зло в конце концов будет
побеждено. Вот уже низвергнут сеятель дьявольских соблазнов Бонапарт.
Когда закончена была кампания и Александр поселился в Париже во дворце Бурбонов,
госпожа Крюднер опять появилась в обществе императора. Она жила в отеле "Моншеню",
в Елисейских полях, я Александр постоянно навещал ее, ища утешения.
Не мудрено, что эта визионерка и проповедница произвела впечатление на Александра.
Ей придавали немалое значение такие столь разные люди, как Бенжамен Констан,
Шатобриан, Анри Грегуар и многие другие.
Впрочем, здесь, в Париже, госпожа Крюднер несколько скомпрометировала себя в глазах
императора. Однажды Александр застал у нее некоего Фонтена и Марию Куммиринг.
Шарлатан Фонтен объяснил государю, что его спутница - ясновидящая. Она в самом
деле легла на канапе и стала пророчествовать в трансе. Император усомнился в ее
духовности, когда она объявила ему, что божественный голос повелевает русскому
императору выдать ей, Марии Куммиринг, какую-то сумму денег.
Госпоже Крюднер пришлось извиниться за неудачное пророчество, и Александр успокоил
ее, но, по-видимому, этот случай несколько охладил его к подобным опытам.
Однако госпожа Крюднер приехала на знаменитый смотр в Вертю в императорском
экипаже; все парижане говорили об ее влиянии на русского царя.
Эмпейтар, постоянный спутник госпожи Крюднер и ревнитель "внутренней церкви",
рассказывает в своих записках о возникновении в дни парижских торжеств идеи
Священного союза. "За несколько дней до своего отъезда из Парижа, - говорит он, -
император Александр сказал нам: "Я оставляю Францию, но до моего отъезда я хочу
публичным актом воздать Богу отцу, сыну и святому духу хвалу, которой мы обязаны [187]
ему за оказанное нам покровительство, и призвать народы стать в повиновение
Евангелию. Я принес вам проект этого акта и прошу вас внимательно рассмотреть его, и
если вы не одобрите в нем какого-нибудь выражения, то укажите мне его. Я желаю, чтобы
император австрийский и король прусский соединились со мною в этом акте
богопочтения, чтобы люди видели, что мы, как восточные маги, признаем верховную
власть Бога-спасителя. Вы будете вместе со мной просить у Бога, чтобы мои союзники
были расположены подписать его".
Но доверие императора к госпоже Крюднер значительно умалилось с течением времени.
Говоря однажды о высоких целях провидения, Александр сказал, по сообщению княгини
Мещерской, что он думал ранее, будто сам бог предназначил госпожу Крюднер для
изъявлений своей воли, но ему очень скоро пришлось убедиться, что свет, исходивший от
нее, был как ignis fatuus (блуждающий огонь).
Госпожа Крюднер уехала в конце октября из Парижа, и тогда же началась ее бурная
проповедническая деятельность. Императору доносили, как она в Швейцарии переезжала
из кантона в кантон, проповедуя "царствие божие", как она собирала вокруг себя толпы
бедняков, которых она снабжала пищей и одеждой, уговаривая поверить в близкое
наступление "тысячелетнего царства". Буржуазная Швейцарская республика усмотрела в
ее про
...Закладка в соц.сетях
