Жанр: Мемуары
Императоры: психологические портреты
Чулков Георгий Иванович
Императоры: Психологические портреты
Проект "Военная литература": militera.lib.ru
Издание: Чулков Г.И. Императоры: Психологические портреты - М.: Худож. лит., 1993
Книга на сайте: militera.lib.ru/bio/chulkov_gi/index.html
Иллюстрации: нет
OCR, правка: sdh (glh2003@rambler.ru)
Дополнительная обработка: Hoaxer (hoaxer@mail.ru)
{1}Так помечены ссылки на примечания. Примечания в конце текста
[1] Так помечены страницы. Номер предшествует странице.
Чулков Г.И.. Императоры: Психологические портреты / Вступ. ст. и коммент. В.
Баскакова - М.: Худож. лит., 1993 - Тираж 65000 экз. 382 с. (Забытая книга). ISBN 5280-02406-6
/// Чулков Г. И. Императоры. М. - Л., ГИЗ, 1928
Аннотация издательства: В книге известного в 1920-1930-х годах писателя и
литературоведа Г. Чулкова представлены психологические портреты пятя царей,
занимавших русский престол в XIX в., от Павла I до Александра III.В. Баскаков. Г. И. Чулков - писатель, ученый, революционер [3]
Император Павел [16]
Александр Первый [77]
Николай Первый [217]
Александр Второй [283]
Александр Третий [326]
Примечания [361]
Примечания
Г. И. Чулков - писатель, ученый, революционер
Литературная история России первых десятилетий XX века до сих пор изучена далеко не
полностью, и не все ее явления, в том числе и выдающиеся, современному читателю
достаточно известны: многие события и факты этой истории затерялись, забылись, по
разным причинам на долгое время исчезая из поля зрения читателей и вновь возникая
годы и даже десятилетия спустя, а некоторые имена и произведения возвращаются из
забытья только сегодня.
К числу несправедливо забытых и почти вычеркнутых из литературной истории
принадлежат многие писатели предреволюционной России, писатели-эмигранты,
наконец, писатели, пострадавшие или отстраненные от литературной деятельности в
период сталинизма. Среди таких давно забытых писателей оказался и Георгий Иванович
Чулков, в предреволюционные годы известный поэт и прозаик, литературный и
театральный критик, а после революции - литературовед и историк, издатель русского
классического наследия, мемуарист.
С первых лет столетия до своей смерти в 1939 году Чулков был активнейшим участником
литературной жизни не только как писатель, выступавший в разных жанрах, но и как
искусный и тонко чувствующий дыхание времени организатор этой жизни. "У Чулкова
было какое-то, - пишет Г. Д. Хохлов, - поэтическое чутье, которое помогало ему
улавливать творческое дыхание современности..."{1} Однако оригинальность и обаяние
Чулкова как одного из примечательных литературных деятелей своей эпохи было не
просто в его поэтическом чутье, но и в широте, а порою и необычности его творческих
интересов, в основательности знаний, в умении [5] всегда быть в самой гуще событий
общественной, культурной и литературной жизни страны.
Обширность и многообразие давно не переиздававшегося литературного наследия
Чулкова, отсутствие и несобранность биографических сведений до сих пор не дают
возможности составить исчерпывающее представление о роли и месте писателя в
культурной, литературной и общественно-политической жизни страны от начала века до
лет, непосредственно предшествовавших Великой Отечественной войне. Однако,
предваряя разговор о Чулкове как авторе возвращаемых читателю психологических
очерков "Императоры", необходимо хотя бы несколько слов сказать о его жизни,
литературной и революционной деятельности.
Георгий Иванович Чулков родился в Москве в 1879 году в дворянской семье, не чуждой
литературных интересов. Достаточно сказать, что он был племянником двух популярных в
то время драматургов В. А. Александрова и И. В. Шпажиннского, в имениях и салонах
которых завязались его первые литературные и особенно театральные знакомства (К. С.
Станиславский, В. Э. Мейерхольд, М. Л. Роксанова, М. Н. Ермолова и др.). Здесь же
состоялись его первые выступления в любительских спектаклях в качестве драматурга, а
порою и актера.
Социально-философские и художественно-эстетические воззрения будущего писателя
формировались в напряженной атмосфере кануна первой русской революции. "Два
демона были моими спутниками отроческих лет - демон поэзии и демон революции", -
вспоминал он позднее. Они во многом и предопределили его будущее. В 1898 году, после
окончания Московской классической гимназии, Чулков стал студентом медицинского
факультета Московского университета, но медиком или биологом ему стать было не
суждено. "...И в естествознании, и в философии я остался дилетантом. Литература влекла
к себе неудержимо", - писал он в автобиографии. В 1902 году за организацию
политической демонстрации в защиту рабочих Чулков был арестован и сослан в улус Амга
Якутской области (три тысячи верст от железной дороги), где за несколько лет до него
коротал свои ссыльные дни В. Г. Короленко. Ссылка дала Чулкову жизненный опыт и
материал для многих его произведений, закалила духовно и физически, научила упорству
и настойчивости в достижении поставленных целей: в последующей литературной
деятельности, полной борьбы, оживленных полемик и редакционно-издательских хлопот,
эти качества оказались весьма полезными и обусловили успех многих его начинаний. [6]
В автобиографии, хранящейся в Пушкинском доме, в собрании С. А. Вонгерова, Чулков
сообщает: "Писать начал с тринадцати лет". Первым печатным выступлением будущего
писателя стал рассказ "На тот берег", появившийся в московской газете "Курьер" в 1899
году. Профессиональным же литератором он стал позже, уже после возвращения из
сибирской ссылки, когда получил разрешение проживать в Нижнем Новгороде.
Постоянный, увлеченный и деятельный сотрудник газеты "Нижегородский листок",
Чулков накануне первой русской революции печатает на ее страницах стихи, небольшие
рассказы и серьезные литературно-критические и публицистические статьи, а пишет он в
это время много, беспрестанно расширяя проблематику своих произведений, пробуя силы
то в поэзии, то в прозе, то в критике или публицистике, уверенно и настойчиво
завоевывая известность в литературных кругах.
Знаменательным в творческом развитии Чулкова как писателя и мыслителя стал 1905 год,
отмеченный в его жизни двумя важными событиями: во-первых, он получил разрешение
проживать в столицах и переехал в Петербург; во-вторых, тогда же судьба свела его с Д. С.
Мережковским и 3. Н. Гиппиус, поручившими ему секретарские обязанности в
издаваемом ими журнале "Новый путь". К этому времени Чулков уже заслужил
репутацию многостороннего и широко образованного человека, не чуждого
революционных и поэтических увлечений: как поэт и прозаик он по своим взглядам и
творческим принципам принадлежал к группе "младших" символистов, вдохновителем и
выдающимся представителем которых был Александр Блок. Между ними установились
теплые, дружеские отношения, особенно оживленные в 1907 - 1908 годах: Блоку Чулков
посвятил стихотворение "Да, мы убоги, нищи, жалки...". Впрочем, к художественному
творчеству Чулкова А. Блок относился достаточно сдержанно и большого значения ему не
придавал, но и не считал возможным выступать с критическими приговорами в адрес
произведений писателя, ему близкого и им уважаемого.
Идейные и художественные тенденции "младших" символистов четко просматриваются
во всех поэтических произведениях Чулкова, особенно относящихся к первым годам
нашего века. Они заметны в стихах первой книжки Чулкова - "Кремнистый путь" (М.,
1903), а также в его последующих поэтических сборниках "Весною на Север" (СПб.,
1908), "Золотая ночь" (Пг., 1916), в поэме "Мария Гамильтон" (Пг., 1922), в его переводах
из Метерлинка и Верхарна. Творческие
позиции совершенно откровенно заявлены Чулковым на страницах журналов "Новый
путь", "Вопросы жизни", в альманахе "Факелы", издававшемся им в 1906 - 1907 годах:
формулируя свое понимание современного литературного развития, Чулков выдвинул
теорию так называемого "мистического анархизма", представляющую собою неудачную
попытку совмещения символизма с практическим радикализмом. Позднее сам Чулков
признал неконструктивность "мистического анархизма", тем не менее полемика вокруг
него стала знаменательным явлением литературной жизни эпохи. "С 1904 до 1908
года, - справедливо отмечает в автобиографии Чулков, - я был во власти мучительного
вихря литературных споров, которые совпали не случайно с грозными днями нашей
революции. Мои повествовательные опыты вернули меня тишине". Действительно, это
был самый бурный и тревожный период в творческой биографии писателя: его имя не
сходило со страниц журналов и газет, привлекая к себе всеобщее внимание и находясь в
центре жарких споров, дискуссий и полемических схваток.
Обсуждение теории "мистического анархизма", в котором такое деятельное участие
принимал Чулков, сыграло свою роль в развитии отечественной критической мысли,
литературной и театральной. Многочисленные его выступления в этой области в
основном посвящены проблеме "кризиса символизма" на общем фоне развития
литературы и театрального искусства начала XX века. Впрочем, среди критических работ
увлеченного символизмом поэта встречаются и обстоятельные, не лишенные
проницательности и тонкого художественного чутья статьи, посвященные Чехову,
Горькому, А. Добролюбову и другим писателям, далеким от символистского искусства
или относящимся вообще к иным эпохам (Тургенев, Тютчев и др.). Собранные вместе,
литературно-публицистические и критические статьи в 1909 году были изданы отдельной
книгой под названием "Покрывало Изиды", которая представила читателю Чулкова как
одного из авторитетных критиков своего времени, сумевшего заинтересовать
современников оригинальными размышлениями о литературно-театральном движении и
его дальнейшем развитии в стране (статья "Принципы будущего театра").
Статьи и рецензии Чулкова прокладывали дорогу новому театру: именно в эти годы идея
символистского театра носилась в воздухе, но еще не было театрального деятеля, который
бы "дерзнул на рискованный опыт". Таким деятелем вскоре стал В. Э. Мейерхольд, не без
помощи Чулкова перебравшийся в Петербург. Его репертуар и театральные принципы [8]
стали предметом постоянного внимания Чулкова, приветствовавшего реформу театра и
всегда связывавшего ее с именем Мейерхольда. Выступления Чулкова как театрального
критика способствовали возникновению зыбкого и непродолжительного творческого
содружества В. Ф. Комиссаржевской и В. Э. Мейерхольда, отмеченного возобновлением
постановки "Кукольного дома" и перенесением на. театральную сцену замечательной
феерии Блока "Балаганчик".
В 1910 году, когда утихли споры по поводу "мистического анархизма", Чулков полностью
посвящает себя прозе: в дореволюционную пору пользовались известностью его романы
"Сатана", "Метель", "Сережа Нестроев", сборники рассказов "Люди в тумане",
"Посрамленные бесы". Многие рассказы Чулкова изобилуют автобиографическими
параллелями, в основном относящимися к революционным страницам жизни писателя.
Февральскую революцию Чулков встретил восторженно и сразу же включился в
литературную работу, регулярно выступая по вопросам культуры и общественнополитической
жизни на страницах издававшейся им газеты "Народоправство". С
наступлением революции завершился тот этап в творчестве Чулкова, который был связан
с его практическим и теоретическим участием в развитии символистского искусства в
России. Конечно, нельзя сказать, что после революции коренным образом изменились
воззрения Чулкова, но теперь в литературном творчестве он стал обращаться к
исторической тематике, которая ранее его не увлекала. Занятия историей русского
общественного и литературного движения вскоре захватили его настолько, что стали
широко известными в научных кругах и главенствующими во всей его деятельности. В эти
годы он работает в литературе и в науке с той же поразительной настойчивостью и
неутомимостью, с упорством и удивительной плодовитостью, как и в дореволюционные
годы. "В сущности, я стал настоящим писателем именно после Октябрьской революции, а
у меня репутация дореволюционного литератора", - сетовал он в написанных на закате
жизни воспоминаниях.
Психологическая проза в творчестве Чулкова в послереволюционные годы уступила место
прозе исторической: появляются повести, психологические очерки, историкопублицистические
эссе, посвященные декабристам и связанные с пушкинскодекабристской
эпохой: "Мятежники 1825 года" (1925), "Братья Борисовы" (1929), Salto
mortale, или Повесть о молодом вольнодумце Пьере Волховском" (1930),
ненапечатанными остались биографическая повесть о Рылееве, [9] роман о петрашевцах.
Параллельно с декабристской темой в деятельности Чулкова развиваются серьезные
пушкиноведческие интересы, реализуемые в десятках статей, публикаций, рецензий,
посвященных Пушкину. Углубившись в изучение его творчества, Чулков вскоре пришел к
мысли о необходимости создания научной биографии поэта. Будучи великим тружеником
и человеком решительным, Чулков, не откладывая дела в долгий ящик, взялся за ее
создание, и в 1927 году написанная им биография поэта появилась на страницах журнала
"Новый мир", а в следующем году вышла отдельным изданием, почти одновременно с
аналогичными трудами Н. Л. Бродского и Л. П. Гроссмана. Правда, критика встретила эту
работу Чулкова далеко не восторженно, отмечая ее методологическое несовершенство, но
тем не менее она сыграла свою роль и оказалась весьма полезной для дальнейшего
развития советского пушкиноведения.
Будучи приверженцем психологического метода Достоевского в своей художественной
практике, Чулков в 1920-е годы обратился к наследию великого писателя в своей научной
деятельности и стал одним из виднейших в стране исследователей его творчества. Он
выступает с лекциями, докладами и статьями о Достоевском, входит в редколлегию его
Сочинений, наконец, в результате упорных и длительных разысканий создает
капитальную монографию "Как работал Достоевский", изданную в 1939 году. Это была
последняя книга Чулкова, увидевшая свет при его жизни. Творческая лаборатория
Достоевского и история создания многих его шедевров впервые стали предметом
внимательного изучения, основанного на глубоком анализе многочисленных и
разнообразных документально-биографических источников.
Историко-литературные интересы Чулкова поразительно широки и многообразны:
декабристское движение, биография Пушкина, творческая лаборатория Достоевского. Он
до сих пор остается одним из самых авторитетных исследователей биографии и
творчества Ф. И. Тютчева. Начав с изучения проблемы "Тютчев и Запад" (статьи "Тютчев
и Гейне", "Переводы Ф. И. Тютчева из "Фауста" Гете"), он перешел к изучению
биографии Ф. И. Тютчева, выпустив в 1928 году небольшую книжку "Последняя любовь
Тютчева", а в 1933 году подвел итоги биографических исследований изданием
капитальнейшей "Летописи жизни и творчества Ф. И. Тютчева", и посейчас сохраняющей
свое научное значение. Эта работа - первый свод биографических сведений о писателе,
за которым последовали подобные же своды, посвященные Некрасову, Достоевскому,
Тургеневу, Пушкину. Можно сказать, [10] что Чулков был одним из основателей жанра
летописи жизни и творчества писателей в советском литературоведении. Много сделал
Чулков для собирания и издания наследия Тютчева: в 1922 году он подготовил и со своим
комментарием издал книгу "Тютчевиана. Эпиграммы. Афоризмы. Остроты", в 1926 году
выходят "Новые стихотворения" Ф. И. Тютчева под редакцией и с примечаниями
Чулкова, а в 1933 - 1934 годах он выступает в качестве редактора Полного собрания
сочинений Ф. И. Тютчева.
Перечисленные направления, связанные с именами декабристов, Пушкина, Достоевского,
Тютчева, не исчерпывают всей деятельности Чулкова в эти годы. Он упорно занимается
изучением российской истории, при этом не ограничивая себя только ее
революционными эпизодами, а рассматривая их на широком фоне исторического
развития страны. В контексте исторических интересов Чулкова выделяется проблема
власти, олицетворявшейся в России на протяжении трех столетий представителями
царствовавшего дома Романовых. Именно им и посвятил Чулков одну из своих последних
книг, которая так и называется: "Императоры". Эта книга вышла в свет в 1928 году, но
материалы для нее собирались и жанр психологического очерка осваивался автором на
протяжения нескольких лет параллельно с его историческими занятиями.
Жанр психологического портрета в России, намеченный Ключевским, к тому времени
еще окончательно не сложился, но тем не менее в творчестве позднего Чулкова он занял
видное место: двумя годами раньше "Императоров" Чулков в этом жанре написал и издал
книгу "Мятежники 1825 года", содержавшую восемь очерков, посвященных выдающимся
деятелям декабристского движения. В книге "Императоры" объединены психологические
портреты пяти царей, занимавших русский престол в XIX веке (от Павла I до Александра
III). Обращение поэта-символиста и участника революционного движения к
художественному осмыслению образов русских царей, прежде всего в их психологической
характеристике, вызвано желанием раскрыть "внутреннюю трагедию павшей монархии".
История русской монархии стала предметом разысканий и исследований еще в
дореволюционную пору, когда появились труды Н. К. Шильдера, К. Валишевского, В. А.
Бнльбасова, Д. Кобеко и др. Многочисленные научные публикации, раскрывавшие
политическую, социальную и даже бытовую историю ушедшей в прошлое монархии,
появлялись и в первые послереволюционные годы, но все они были ориентированы на
специальную аудиторию, для массового же читателя [11] эта тема долгое время
оставалась раскрытой далеко не полностью, а порою и запретной.
Одним из инициаторов художественной разработки ее в России в 1920-е годы был Чулков.
Работая над книгой "Императоры", он тщательно обследовал массу источников,
проливающих свет на историю романовской династии и деятельность известнейших ее
представителей: в книге использованы исторические документы, переписка Романовых,
мемуары современников, исторические исследования, художественная литература, а
иногда и собственные впечатления о событиях, особенно в главе об Александре III, в
царствование которого прошли детские и юношеские годы Чулкова. Основанная на
обширном историческом материале, книга "Императоры" тем не менее представляет
собою но научное исследование, а художественное произведение: в ней художественное
преобладает над историческим, впечатление над фактом. В ной Чулков отказался от
политизации образов царей и представления их жизни и деятельности исключительно в
негативном освещении. Цари у Чулкова обыкновенные люди, наделенные всеми
человеческими достоинствами и пороками: они не только угнетают народ, но порою
совершают и благородные поступки, принимают полезные и даже мудрые решения,
грустят и переживают, ревнуют и пьянствуют, замаливают грехи, болеют, боятся смерти,
то есть перед читателем проходит вереница не политических манекенов, а череда живых
людей, олицетворявших высший эшелон политической власти России, исторически точно
и беспристрастно изображенный автором, И с исторической, и с художественной точки
зрения книга Чулкова в те сложные времена удовлетворила читателя и пользовалась
огромной популярностью. Эмигрантская газета "Воля России" писала, что в книге
Чулкова "нет серьезных ошибок, это все, что можно от нее требовать". Такая оценка
является, пожалуй, лучшей похвалой книге, которая сохраняет не только историкопознавательное,
но и художественное значение и в наши дни.
В. Баскаков
Император Павел
В комнате было душно, жарко и пахло пряными духами и еще чем-то - должно быть,
распаренным человеческим телом. Шторы были спущены; мерцал ночник, и, хотя был
день, с трудом можно было различить в полумраке согбенные фигуры женщин в огромных
кринолинах; старухи, темные и недвижные, были похожи на больших сонных птиц,
которые расположились на вечерний покой. Нахохлившись, они сидели вокруг пышной
колыбели, где были навалены какие-то покровы и ткани. Тут был лисий черно-бурый мех,
стеганное на вате атласное одеяло, бархатное одеяло, еще какое-то одеяло, и под этой
грудой задыхался на перинах крепко и плотно спеленутый младенец{5}.
Когда молодую великую княгиню, бывшую ангальт-цербстскую принцессу, СофиюАвгусту-Фридерику,
именовавшуюся теперь Екатериной, ввели в эту комнату, она едва не
лишилась чувств от спертого воздуха и сладкого дурмана духов. Ей дали восковую свечу, и
когда княгиня решилась поднять кисею колыбели, она увидела крошечное розовое личико
с двумя темными и мрачными глазами, совсем не по-младенчески глянувшими на нее.
Нос у младенца был смешной, как пуговица.
Это жалкое крошечное существо был будущий "самодержец всероссийский, князь
эстляндский, лифляндский, курляндский, повелитель и государь царей грузинских,
наследник норвежский, герцог шлезвиг-голштинский и ольденбургский, великий магистр
Державного ордена святого Иоанна Иерусалимского и прочая и прочая". [16]
С первых дней своего существования этому самодержцу пришлось испытать невыносимую
духоту царской спальни. Императрица Елизавета{6}, фрейлины и мамушки душили
ребенка пеленками и одеялами, как будто желая приуготовить его к тому шарфу, который
затянули ему на шее пьяные гвардейцы 11 марта 1801 года.
Кто был этот младенец? Чей был он сын? До сих пор никто этого не знает. Сам он был
убежден, что Петр III, бывший герцог голштейн-готторпский, злополучный император, год
кривлявшийся на русском троне и потом задушенный одним из деятелей 1726 года, был
действительно его отцом. Другие сомневались в этом, предполагая, что отцом Павла был
Салтыков, любовник Екатерины. Иные уверяли, что от красивого Салтыкова не мог
родиться курносый мальчик и что Екатерина родила мертвого ребенка, которого
заменили новорожденным чухонцем из деревни Котлы, расположенной недалеко от
Ораниенбаума{7}.
Жизнь Павла оказалась не менее загадочной и фантастичной, чем его происхождение.
Та, которую он считал впоследствии своей матерью, редко появлялась у его колыбели.
Зато императрица Елизавета навещала младенца раза два в сутки, иногда вставала с
постели ночью и приходила смотреть будущего императора. Подрастая, он привык к
женщинам - к фрейлинам, к нянькам - и боялся мужчин. В 1760 году, когда Павлу не
было и шести лет, Елизавета Петровна назначила камергера Никиту Ивановича
Панина{8} обер-гофмейстером при Павле. Панину было тогда сорок два года. Он почемуто
казался маленькому цесаревичу угрюмым и страшным стариком. Его парик и голубой
кафтан с желтыми бархатными обшлагами внушали ребенку непонятное отвращение. Он
встретил своего воспитателя слезами, полагая, что теперь у него отнимут мамушек и все
"веселости". Впрочем, он скоро должен был получить новые впечатления, которые
заинтересовали его не менее, чем игры с няньками. Он присутствовал на спектакле, где
французские актеры декламировали пышные монологи и где юные девицы танцевали
прелестно, восхищая зрителей. Когда ему минуло шесть лет, иностранные посланники
представлялись ему торжественно. Это было немного страшно, но он уже чувствовал, что
его судьба необычайна, что он предназначен быть повелителем. [17]
Но будущему императору надо было учиться. Грамоте его стали учить уже в 1758 году и
тогда же надели на него модный кафтанчик и парик, который одна из нянь заботливо
окропила святой водой.
Странный страх всегда сопутствовал Павлу с младенческих лет. Ему постоянно
мерещилась какая-то опасность. Хлопнет где-нибудь дверь - он лезет под стол, дрожа;
войдет неожиданно Панин - надо спрятаться в угол; за обедом то и дело слезы, потому
что дежурные кавалеры не очень-то с ним нежны, а мамушек и нянюшек нет: их удалили,
ибо они рассказывают сказки, поют старинные песни и вообще суеверны, а цесаревич
должен воспитываться разумно. Ведь то был век Вольтера и Фридриха Великого. Тогда
еще Павел не увлекался коронованным прусским вольнодумцем{9}, и ему были милы
сказки про бабу-ягу. Впрочем, это не мешало мальчику обнаруживать способности к
наукам и остроумие. Однажды после урока истории, когда преподаватель перечислил до
тридцати дурных государей, Павел крепко задумался. В это время от императрицы
принесли пять арбузов. Из них только один оказался хорошим. Тогда цесаревич сказал:
"Вот из пяти арбузов хоть один оказался хорошим, а из тридцати государей ни одного!"
Императрица Елизавета умерла в 1761 году, когда Павлу было семь лет. Петр Федорович
по своему легкомыслию не мог заняться воспитанием маленького Павла. Впрочем,
однажды голштинские родственники принудили его посетить какой-то урок цесаревича.
Уходя, он сказал громко: "Я вижу, этот плутишка знает предметы лучше нас". В знак
своего благоволения он тут же пожаловал Павла званием капрала гвардии.
То, что случилось летом 1762 года, осталось в памяти Павла на всю жизнь. 28 июня,
утром, когда Павел не успел еще сделать свой туалет, в его апартаменты в Летнем дворце
в Петербурге вошел взволнованный Никита Иванович Панин и приказал дежурному
камер-лакею одеть цесаревича поскорее. Впопыхах напялили на него первый попавшийся
под руки камзол и потащили в коляску, запряженную парой. Лошади помчали Панина и
его воспитанника к Зимнему дворцу. Маленький Павел дрожал, как в лихорадке, и,
пожалуй, на этот раз для его испуга были немалые причины. В эту ночь Екатерина была
провозглашена [18] императрицей. Павла вывели на балкон и показали народу. На
площади толпились простолюдины, купцы и дворяне. Проходившие гвардейцы,
расстраивая ряды, буйно кричали "ура". Эти крики пугали мальчика, и он почему-то
думал о том, которого считал своим отцом. В Зимнем дворце был беспорядок.
Придворные и офицеры толпились в шляпах, и Павлу послышалось, что кто-то говорит
"наш кривляка", "наш дурачок", и какой-то камергер, заметив Павла, дернул болтуна за
рукав. О ком они говорили? О каком кривляке? О каком дурачке?
Впоследствии Павел все узнал. Он узнал, как Екатерина совершила свой победный поход
во главе гвардии в П
...Закладка в соц.сетях
