Жанр: Мемуары
Императоры: психологические портреты
...ь масонами. "Идеи пушками непобедимы", - как
говорила бабушка Екатерина.
Еще до отъезда в Верону А. X. Бенкендорф доносил о существовании Союза
Благоденствия{90}. Перечислены были имена заговорщиков, иногда с их любопытными
характеристиками. Александр читал этот список. Здесь было столько ему известных
гвардейских офицеров! Иных он знал как масонов. Были и штатские! Муравьев,
Трубецкой, Пестель, Николай Тургенев, Ф. Глинка, Михаил Орлов, Фонвизин,
Кюхельбекер и многие другие. Список был слишком длинный, и таи не хотелось вникать
в это дело, которое напоминало увлечение его собственной молодости, такой слепой и
духовно скудной. Были и другие предупреждения.
Генерал-адъютант Васильчиков, когда Александр вернулся в Царское Село из Лайбаха,
сообщал ему о наговоре. Он также представил царю докладную записку и перечень
участников тайных обществ. Тогда император задумался. После долгих и томительных
минут молчания Васильчиков с изумлением услышал от 'Императора, что он не желает
вмешиваться в дела тайных обществ.
- Дорогой Васильчиков! - сказал он. - Вы были [200] у меня на службе с самого
начала моего царствования. Вы знаете, что я разделял и поощрял эти иллюзии и
заблуждения... Не мне подобает их карать...
В конце ноября в Вероне началась зима. Мороз доходил до десяти градусов. Однако
император по-прежнему выезжал один верхом на прогулки. Ему нравилась и Паацца
делле Эрбе, где некогда был древний форум, а тогда рынок, и храм Сайта Мария Антика,
и в готическом духе Сан-Фермо-Маджоре... А главное, ему нравилось итальянское небо. И
мысль о том, что, быть может, он в последний раз дышит этим прекрасным воздухом
Ломбардии, печалила его. Ему хотелось посетить Рим, но он, уезжая, дал слово
императрице-матери не видеться с папой. Она опасалась, что с его религиозной жаждой
он увлечется римской идеей. Впоследствии, незадолго до смерти, Александр отправил в
Рим к папе Льву XII генерала Мишо{91} с какой-то загадочной миссией религиознодипломатического
характера. Это послужило поводом для измышлений иезуитов,
которым очень хотелось, чтобы русский император умер, признав папизм. Однако в конце
царствования Лафероне доносил французскому правительству, что в России "католицизм
пользуется меньшей протекцией, чем другие культы". Итак, в Рим из Вероны ехать не
пришлось. В Милан тоже нельзя было ехать, ибо там открыли заговор против австрийской
власти. Да и пора было возвращаться в Россию. Италия сурово провожала русского царя.
Мороз усилился до шестнадцати градусов. Около Падуи царя настигла настоящая вьюга, и
некоторые спутники его отморозили себе пальцы.
Меттерних заметил, что там, в Вероне, русский император с каждым днем становился
грустнее. Причин для этой меланхолии было немало. Между прочим, императора
огорчило письмо Лагарпа, который писал откровенно своему бывшему воспитаннику, что
решения Веронского конгресса представляются ему напрасной попыткой задержать ход
событий, все равно неизбежных. Что касается греков, то он считал их дело правым и
предостерегал императора от невыгодных для России последствий веронской политики. В
конце концов освобождение греков возьмет на себя Англия, в тогда ключ к Дарданеллам
будет в руках исконной соперницы России. С тех пор Лагарп не получал о" Александра
писем. [201]
В России императора встретили немые белые поля и лютый мороз. 20 января 1823 года он
прибыл в Царское Село.
Веронский конгресс был последним политическим событием, в коем император
Александр принимал деятельное участие. В сущности, жизнь его как государя
окончилась. Он еще продолжал царствовать, присутствовал на смотрах и маневрах, удалял
министров и назначал новых, произносил речи на Варшавском сейме, подписывал
рескрипты, но это уже был не прежний Александр, который мечтал о возрождении
отечества, об освобождении Европы от Наполеона и вообще о благе народа...
Окружающие уже не видели его благосклонной улыбки и не слышали его ласковых слов.
Теперь он не заботился о том, какое впечатление производит он на людей. Он стал
мрачным, недоверчивым и сосредоточенным, как будто плененным какой-то одной
думой, тяжкой и неотвязной. Жизнь кончалась. Надо было подводить итоги. Принимая
корону, он думал, что трудами государственными он усыпит совесть. Павел убит, но зато
воскреснет Россия. Александр освободит ее. Тогда он отречется от власти и удалится
куда-нибудь как честный человек. И что же! Ему не удалось ни освободить России, ни
самому освободиться от тяжкого бремени самодержавной власти. Делая смотры войскам,
расположенным в Пензе, он почувствовал усталость, какой раньше не замечал за собой.
Пензенский губернатор осмелился заметить, что "империя должна сетовать на его
императорское величество..." - "За что?" - "Не изволите беречь себя". - "Хочешь
сказать, что я устал?" - спросил царь, смутясь. Да, император устал. Вот он смотрит
сейчас на эти прекрасные и славные войска. Но не довольно ли для России побед и славы?
Больше, пожалуй, не надо. "Когда подумаю, - сказал он, - как мало еще сделано внутри
государства, то эта мысль ложится мне на сердце, как десятипудовая гиря. От этого
устаю".
Внутри государства в самом деле все было безрадостно. Александр знал, что даже при
Павле не было такого лихоимства и казнокрадства, как теперь; он [202] знал, что
крепостные мрачно и нетерпеливо ждут обещанной в 1812 году свободы; он знал, что дело
просвещения, руководимое А. Н. Голицыным, запутано безнадежно, что такие люди, как
Магницкие и Руничи, как будто нарочно уродуют идею, какая представлялась ему
высокой и светлой... Честный Паррот, этот смешной дерптский энтузиаст, прав, когда он
пишет императору откровенно о безобразиях официальной - науки...{92}
Александр все это видит и понимает, но нет уже воли, чтобы предпринимать что-нибудь.
Да и возможно ли сделать что-нибудь теперь? Не поздно ли? Нетерпеливые заговорщики
уже готовят свой план преобразования России. Им кажется, что дело свободы - очень
простое дело. И Александру тоже казалось лет двадцать тому назад, что стоит лишь
объявить о свободах, равенствах и всяких братствах - и на земле настанет райское житье.
Но теперь он сомневается в этом. А разве можно что-нибудь делать удачно и хорошо,
ежели сомневаешься?
Слава, которая окружает его имя как умиротворителя Европы, теперь не утешает
Александра. Разве не пришел он к ужасному противоречию с самим собою, отвергнув
притязания греков? Разве цельность Священного союза не потерпела какого-то
нравственного ущерба в этом деле, несмотря на всю эту сложную диалектику
Меттерниха? В мировой политике есть что-то неблагополучное.
А личная жизнь Александра? В декабре 1818 года умерла подруга молодости, сестра
Екатерина Павловна, ' которая умела быть такою нежною, а в решительные минуты такою
непримиримой и настойчивой. А теперь : умерла и милая восемнадцатилетняя Софи,
единственная дочь императора. Пусть ее мать, эта обольстительная полька, обманувшая
сначала Нарышкина, а потом и самого Александра Павловича Романова, безнадежно
порочна и преступна, но ведь ее дочь невинна. Было так отрадно смотреть в ее чистые
глаза. Эти две, ушедшие из нашего мира, как будто зовут его за собой.
А религиозные сомнения, которые терзают императора? В 1812 году, незадолго до
вторжения Наполеона в Россию, впервые прочитав Библию, он думал, что обрел истину.
Но прошло десять лет, и то, что казалось простым и ясным, опять стало сложным и
трудным. [203]
Недавно, переодеваясь, Александр долго смотрел на свои огрубевшие колени с большими
мозолями - знаки, оставшиеся навсегда от долгих молитвенных стояний перед аналоем.
Он сам старался уверить себя, что молитва дает ему неизъяснимое блаженство. Но даже
это утешение отнял у него один странный человек, который посеял в душе императора
сомнение в чистоте его молитвы. Александр думал, что всякая вера сама по себе уже
доброе приближение к истине. Зачем какие-то догматы, вероисповедания, обряды? Пусть
каждый молится, как ему нравится. Важно соединиться в духе с первопричиной бытия.
Эта и есть та "внутренняя церковь", о которой говорит убедительно маленький князь
Голицын. Татаринова молится по-своему. Ее душа бывает в экстазе, когда она со своими
единоверцами, надев белые балахоны, кружится до изнеможения. Разве в этом есть чтонибудь
худое? А госпожа Крюднер? А князь Гогенлоэ? А скромный и благочестивый
Фридрих-Вильгельм прусский? А трогательные квакеры? Они все молятся по-разному,
каждый на свой лад. Но скоро наступит время, когда не будет более никаких разделений,
ибо Бог один и он вовсе не требует никаких посредников между собой и человеком... Но
вот летом 1822 года пришел этот странный человек, говорил с Александром, и теперь у
несчастного императора нет уже прежней уверенности, что надо молиться так, как
советует маленький князь. Кто же этот человек? Это - монах Фотий{93}. О нем говорил
Александру тот самый Голицын, который теперь не внушает императору прежнего
доверия. Он ему рассказывал про этого монаха удивительные вещи. Этот Фотий -
великий подвижник. На нем вериги и власяница. У него бывают видения. Он слышит
голоса. Он предсказывает грядущее. Кроме того, он духовно просвещен. Образованный
Филарет Дроздов уважает этого монаха.
Фотию была дана аудиенция. Он явился к царю как равный ему или даже как старший,
хотя и по возрасту, он был значительно моложе Александра, да и по своему скромному
положению не мог, казалось бы, рассчитывать на особое внимание "благочестивого'
монарха". Когда Фотий вошел в царский кабинет, Александр встал и хотел подойти под
благословение, но монах, как будто не замечая императора, поворачивался во все
стороны, ища образа. Отыскав, помолился [204] и только тогда удостоил Александра
своего благословения.
Этот маленький, худощавый, бледный монашек, запостившийся, должно быть, с клобуком,
надвинутым на брови, из-под коих зорко глядели голубовато-серые глаза, поразил почемуто
воображение Александра.
Графиня Анна Алексеевна Орлова-Чесменская{94} крепко верит, что сам Бог
предназначил этого монаха обличать мирскую неправду. У него дар видеть козни,
предуготованные диаволом. А ведь это так важно. Александр нередко сам не знает, где
истина и где ложь. Разве в молодости не принимал он за добро то, что на самом деле
сущее зло. Все эти госпожи Крюднер, Татариновы и прочие экзальтированные особы -
разве они в конце концов не так же слепы, как и он, Александр? У них, правда, на все есть
объяснение. Они очень точно и складно сообщают о тайнах мироздания, но эта
прозаическая точность как-то подозрительна, и не хочется верить, что Господь Бог
открыл той или другой даме свои божественные замыслы. Кроме того, ангел в
Апокалипсисе требует от человека или пламени, все испепеляющего, или небесного
ледяного холода. А все эти мистики не холодны и не горячи, и речь их похожа на
приторный теплый сироп.
И какой странный полуславянский язык у этого монаха. Александр сказал:
- Я давно желал тебя, отец Фотий, видеть и принять благословение.
Монах помолчал, как будто прислушиваясь. Клобук еще ниже надвинулся на глаза, и
Фотий вдруг стал похож на мохнатого медвежонка, который смотрит исподлобья. Глазки
засверкали.
- Яко же ты хощешь принять благословение от меня, служителя святого алтаря, то,
благословляя тебя, глаголю: мир тебе, царю, спасися, радуйся, Господь с тобою буди.
Они теперь сидели друг против друга совсем близко, так что колени их касались.
Слова этого Фотия были какие-то необыкновенные, все как будто шершавые, пернатые.
Они не пропадали бесследно, а запоминались невольно. Было в них что-то грубое и
корявое, совсем не похожее на сладкую и круглую французскую речь хотя бы той же
мадам Крюднер.
Слыхал ли про нее Фотий? [205]
Да, он слыхал про нее. Ему даже открыто, кто она такая.
- Женка сия, в разгоряченности ума и сердца, от беса вдыхаемой, не говорит никому
противного от похоти и плоти обычаям мира и делам вражиим. Посему она и нравиться
умеет всем во всем, начиная с первых столбовых боляр. Мужи, жены, девицы спешат, как
оракула некоего дивного, послушать женку Крюднер.
Он даже видел портрет этой Крюднерши.
- Почитатели сделали все изображение, с руками, к сердцу прижатыми, очи на небо
имеющую, а над нею писан святой дух с небес, как на Христа, сходящий во Иордане или
на деву Богородицу при Благовещении архангельском. Сделано сие из обольщения своего
или из ругательств над святынею христианских догмятов...
Но почему же этот Фотий так строг к этой особе? Она искренне верует...
- И бесы веруют и трепещут...
- Значит, недостаточно одной веры?
- А ты как думаешь? Арий тоже веровал, да не право. Церковь единая верует истинно.
Фотий плотнее приник к Александру и шептал ему на ухо. Император чувствовал его
дыхание и запах ладана. Голова слегка кружилась, и замирало сердце. Как будто странная
сила исходила от этого монаха.
- Церковь? Но что такое церковь?
Может быть, той "внутренней церкви", о которой говорили Кошелев и Голицын,
причастен этот Фотий? Уж если кто действительно владеет тайной, то, конечно, этот
пламенный инок! А хорошо бы отдать ему свою волю, отказаться от себя...
- Я сижу в глубине безмолвия и уединения и молю Господа, да изведет в свое время на
дело свое человека божия подкопать, взорвать дно глубин сатанинских, содеянных в
тайных вертепах - тайных обществ, вольтерьянцев, франкмасонов, мартинистов, и
сокрушит главу седмиглавого змия треклятого иллуминатства...
Это первое свидание императора с отцом Фотием состоялось 5 июня 1822 года. Через
несколько дней петербургский митрополит Серафим в Петропавловском соборе во время
службы возложил на Фотия алмазный крест. А 1 августа того же года последовал
рескрипт на имя министра внутренних дел Кочубея: [206] "Все тайные общества, под
каким бы наименованием они ни существовали, как-то: масонских лож или других,
закрыть и учреждения их впредь не дозволять, а всех членов сих обществ обязать
подписками, что они впредь ни под каким видом ни масонских, ни других тайных
обществ ни внутри империи, ни вне ее составлять не будут".
Копия с этого рескрипта была послана отцу Фотию, который в это время выехал в
Новгородскую губернию, в Юрьевский монастырь, куда был назначен настоятелем. Потом
Александр предался обычным делам; потом был на конгрессе в Европе; опять встречался
с разными религиозными мечтателями, но иногда образ изможденного и жуткого, с
блестящими глазами отца Фотия возникал перед императором, пугая воображение.
Весной 1824 года Александр получил от юрьевского архимандрита Фотия письмо.
"В наше время, - писал он, - во многих книгах сказуется и многими
обществами и частными людьми возвещается о какой-то новой религии,
якобы предоставленной для последних времен. Сия новая религия,
проповедуемая в разных видах: то под видом нового ; света, то нового
учения, то пришествия Христа в духе, : то соединения церквей, то под видом
какого-то обновления и якобы Христова тысячелетнего царствования, то
внушаемого под видом какой-то новой истины, есть отступления от веры
божией, апостольской, отеческой, православной. Эта новая религия есть
вера в грядущего антихриста, двигающая революцией, жаждущая
кровопролития, исполненная духа сатанина. Ложные пророки и ее
апостолы - Юнг Штиллинг, Эккартсгаузен, Гион, Бем, Лабзин, Госнер,
Феслер, методисты, гернгутеры... Да воскреснет Бог и десницею твоею и
духом, на тебе сущим, да расточатся врази богоотцев наших и да исчезнут со
всеми ложными учениями от лица земли нашел".
В это время подготовлялся заговор против князя А. И. Голицына. Во главе интриги стояли
петербургский митрополит Серафим, перебежчик Магницкий, графиня Орлова, Шишков
и, главное, сам Фотий.
Двадцатого апреля 1824 года состоялось второе свидание императора с Фотием. Его
провели во дворец [207] тайно, с секретного входа, "дабы сие не было всем гласно" -
совсем как в 1801 году, когда сходились F императору его молодые друзья якобинцы,
составлявшие знаменитый комитет Спасения.
На этот раз беседа продолжалась три часа. Фотий пламенно говорил о том, что Россия
должна быть православной. Если царь не православен, значит, и России нет спасения.
Революция подняла голову недаром. Соблазн сеет само правительство. Библейское
общество распространяет еретические книги; Голицын поощряет сектантов и
отступников; под видом благочестия питают души ложными учениями...
Александр был потрясен. Он назвал Фотия ангелом. Он упал на колени, молясь. Он молил
монаха представить ему записку для искоренения духовной крамолы, в коей был сам
повинен.
Седьмого мая 1824 года Фотий представил царю "План революции, обнародоваемой
тайно, или Тайна беззакония, делаемая тайным обществом в России и везде". Потом
вскоре представлена была еще записка "О действиях тайных обществ в России через
Библейское общество".
Через неделю Александр призвал к себе своего старого друга А. Н. Голицына и сказал ему
ласково и мягко, что он убедился теперь в бесполезности его службы в качестве министра
народного просвещения и управляющего министерством духовных дел. Пусть остается
князь министром почт. Александру будет приятно видеть его время от времени, а на
прежних его должностях будет Шишков.
Так окончилась государственная карьера маленького князя, мечтавшего совместить
несовместимое.
Осенью, взволнованный новыми духовными потрясениями, Александр назначил
очередную никому не нужную и всех удивлявшую поездку по России. Как всегда, он
скакал стремительно из города в город, как будто желая ускользнуть от мрачных мыслей,
которые преследовали его, как фурии.
В начале ноября он вернулся в Петербург. Седьмого числа с утра Нева хлынула на граниты
набережных. Выл дикий ветер. Тучи низко неслись над землей. Казалось, что весь город
плывет куда-то в туманную бездну. Было страшно. Земная и водная стихии смешались в
мрачной колдовской пляске. В суеверном ужасе Александр наблюдал за мятежными
волнами, которые [208] неслись так же неудержимо, как неудержимо и фатально
надвигалась на Европу революция. Как только вода стала спадать, император отправился
в Галерную гавань. Страшная картина гибели и разрушения предстала перед ним. Он
видел в ней вещий смысл. Он вышел из экипажа, стоял в толпе молча и тихо плакал. Ктото
сказал: "За грехи наши бог нас карает". "Нет, за мои!" - пробормотал царь.
Семнадцатого июня 1825 года, в пять часов пополудни, в кабинет Александра в
Каменноостровском дворце ввели унтер-офицера 3-го Украинского уланского полка.
Государь приказал запереть дверь, и они остались с глазу на глаз. Это был не совсем
обыкновенный унтер-офицер. Его фамилия была Шервуд. Родители его были англичане, и
сам он родился в Кенте, близ Лондона. Будучи образован и владея французским,
немецким, английским и русским языками, Шервуд без труда проник в общество
офицеров, внушил к себе доверие, посещал знаменитую Каменку Давыдовых, встречался
со многими участниками Южного общества, сам был приглашен к участию в заговоре и,
дав уклончивый ответ, поспешил в Петербург с доносом.
Прежде Александру сообщали о тайных обществах, о политической пропаганде, о
конституционных планах, но никто еще с такой определенностью не говорил ему о
заговоре против него лично и против всего царствующего дома.
Выслушав страшные и грозные для всей династии вести, Александр задумался, вспоминая,
вероятно, судьбу Павла. И опять, как тогда, - дворяне, титулованные гвардейцы...
- Да, Шервуд, твои предположения могут быть справедливы... Чего же эти... хотят? Разве
им так худо?
- От жиру, собаки, бесятся.
- И велик этот заговор?
- Ваше величество, по духу и разговорам офицеров вообще и особенно во Второй армии
полагаю, что заговор должен быть распространен довольно сильно.
- А нет ли среди заговорщиков кого-либо из лиц [209] поважнее? - вдруг спросил
император и нахмурился, почувствовав, что сказал лишнее.
Он вспомнил, должно быть, графа Палена.
Но Шервуд нисколько не смутился. Этот холодный и трезвый англичанин, оказывается, и
сам не лишен был каких-то политических убеждений. У него тоже была своя оценка
тогдашнего положения вещей. Оказывается, этому Шервуду очень не нравятся "некоторые
учреждения и постановления в государстве".
Александр смотрел на этого доносчика с брезгливым удивлением. И этот рассуждает!
- Не нравятся?
- Не может быть, чтобы государственные люди делали без намерения столь грубые
ошибки.
- Что же именно? Какие ошибки?
- В военных поселениях людям дают в руки ружья, а есть не дают. Что им, ваше
величество, остается делать?
- Я тебя не понимаю. Как есть не дают?
- А очень просто, ваше величество. Коренные жители обязаны кормить и семейство, и
постояльцев, и резервистов, и кантонистов... А чем кормить? Они заняты перевозкой леса,
постройками и прочей службой, а на полевые работы нет времени... Иногда люди
умирали с голоду... Я был сам свидетелем... При нынешних обстоятельствах такое
положение военных поселян может быть очень опасным...
Александр, сутулясь, слушал неприятные и почему-то для него лично обидные
рассуждения самоуверенного унтер-офицера. Прогнать бы этого доносчика. Но прогнать
нельзя, а надо быть ласковым и терпеливо слушать какие-то мнения какого-то
сомнительного иностранца, в сущности поучающего управлять государством его,
императора, победителя "двунадесяти языков", воспетого пиитами, увенчанного лаврами,
умевшего говорить с первыми умниками Европы!
И вот вместо того, чтобы крикнуть "пошел вон, негодяй!", Александр милостиво протянул
ему руку.
Шервуд поцеловал ее.
- Ну, теперь, Шервуд, - сказал государь по-английски, - поезжай, напиши мне, как
думаешь приступить к делу... Я буду ждать известий.
От государя Шервуд поехал в Грузино, к Аракчееву. Там за ним ухаживали. Граф угощал
его обедами и завтраками. За столом сидели вчетвером: хозяин, доносчик, [210]
любовница Аракчеева Настасья Минкина, которую этот самый Шервуд впоследствии
характеризовал как "пьяную, толстую, рябую, необразованную, дурного поведения и злую
женщину", и, наконец, состоявший тогда на службе у графа Батеньков, через полгода
примерно привлеченный по делу восстания на Сенатской площади и двадцать лет
сидевший в крепости, в одиночной камере. Об этих завтраках доносил Аракчеев царю.
Александр интересовался личностью унтер-офицера Шервуда. Этим человеком
заинтересовался также и Батеньков и раз шесть спрашивал необычайного гостя о
причинах его появления в аракчеевском Грузине.
Наступила осень. Выезжая из Каменноостровского дворца в открытом экипаже,
Александр с грустью любовался на строгий, великолепный ампир Петербурга. Город весь
теперь усыпан был желтыми и червонными листьями. В этом году осеннее увядание
наступило рано. Теперь Александр думал всегда об одном и том же - жизнь кончилась!
"Нельзя слишком долго показывать народу фантом". Тайна разоблачится. И все вдруг
увидят, что нет никакого "благочестивейшего самодержавнейшего" монарха, а есть лишь
несчастный, слабый, самолюбивый, замученный совестью, запутавшийся в ужасных
противоречиях человек.
Доктора доложили государю еще об одном несчастии. Императрица Елизавета
Алеексеевна тяжко больна. Ее положение стало таким опасным, что надо ехать
немедленно на тог Франции или в Италию. Александр пошел в апартаменты государыни,
и вид ее, слабый голос, лихорадочный румянец - все показалось ему жутким и зловещим.
Как он раньше не замечал этого? Она сгорает на его глазах, а он всегда занят собой, всегда
чем-то озабочен и не видит, что погибает эта тихая женщина, все еще прекрасная в своем
осеннем увядании. А ведь он виноват перед нею! Пусть она ему изменила... Но не сам ли
он своим поведением толкал ее на эту измену? Да, это его преступление. Это он погубил
ее жизнь! А ведь она была так добра к ному раньше и потом. Он сам оттолкнул ее. Если
бы он был настоящим рыцарем, он не допустил бы ее пасть. А что, если вернуться к ней, к
этой очаровательной, умной, нежной женщине? Ведь они уже стали дружески беседовать
иногда последние [211] годы. Нельзя ли вернуть утраченное счастье? Не сказать ли ей
прямо, что он любит ее, что все, что было, забвенно? Памятны только те минуты, когда
она ему протянула записку, где было написано ею "люблю навек".
Елизавета Алексеевна отказалась ехать в Европу. Они о чем-то долго совещались с
императором. И потом было объявлено, что они поедут вместе в Таганрог. Почему в
Таганрог? "Признаюсь, не понимаю, - писал князь Волконский, - как доктора могли
избрать такое место, как бы в России других мест лучше сего нет". Но было твердо
решено, что поедут именно в Таганрог.
Смотр около Белой Церкви, предположенный осенью, пришлось отменить, потому что
получены были сведения о мятежном настроении армии, и боялись покушения на особу
государя.
Начались сборы в дорогу. Спешили уехать на русский юг. Кажется, у Александра и
Елизаветы была какая-то надежда, что там, в Таганроге, они устроят жизнь, как в
идиллической хижине "на берегу Рейна", о чем они мечтали когда-то в юные,
романтические годы.
Маленький князь Голицын, лишенный официально всяких полномочий по требованию
Фотия, пользовался, однако, личным расположением Александра. И вот, разбирая бумаги
в кабинете царя, князь решился высказать Александру то, что всех беспокоило. Почему-то
многим казалась эта поездка в захолустный городишко какой-то непонятной и опасной
прихотью императора. Было что-то в этой поездке загадочное, и сложилось у многих
убеждение, что, в сущности, Россия остается как будто обезглавленной и надо что-то
предпринять.
А тут еще запутанный вопрос о престолонаследии. Еще в январе 1822 года великий князь
Константин Павлович отказался от престола и дал в этом смысле письменное заверение.
Наследником пришлось признать брата Николая Павловича. Летом 1823 года, с ведома
Голицына и Аракчеева, московскому архиепископу Филарету был тайно вручен акт о
наследовании престола Николаем, подписанный императором. На запечатанном конверте
была собственноручная надпись царя: "Хранить в Успенском соборе с государственными
актами до востребования моего, а в [212] случаев моей
...Закладка в соц.сетях
