Жанр: Мемуары
Солдаты последней империи
..., женщинах или рыбалке. Служебных тем старательно
избегали. На штабеле мешков до неба, в складской прокладке лежат человек шесть.
С обеда.
- Сколько до мотовоза?
- Часа четыре.
Скуки ради можно было взять у часового-зенитчика карабин и пострелять в ящик с
киселём. Выстрелов снаружи не слышно, были б только свои патроны. Часовой так и
вертелся вокруг:
- Иди сюда! Дай пострелять.
- А что Вы дадите?
- Две банки кильки или банку тушенки.
Он рад, откроет банку штыком и за складом сожрёт. Кто ему даст? Главное -
быстро, чтобы никто не засёк. Часовому запрещается есть, пить, отправлять
естественные надобности, поэтому он все делает одновременно. В ореоле зеленых
мух, рот красный, но не от красной рыбы, а от кильки. Мясные или рыбные консервы
ест пальцем, так как штык торопится примкнуть к автомату. За складом все
загажено. Начальника штаба спросили:
- Чем ты их кормишь?
Вторым притоном служила крыша пожарной команды. Весной там было хорошо. Залазили
по карагачу, все пожарные лестницы на всем полигоне (да и во всей Советской
Армии) были предусмотрительно обрезаны, чтобы солдаты на крышах не загорали и
никто не повесился. Разбирали черепицу и прыгали через образовавшееся отверстие
внутрь, на матрацы.
Все пороки буржуазного общества не были чужды замкнутому миру космодрома. На
одной из "площадок" в корпусе КП и А за замаскированной дверью имелся форменный
притон. На стене висел лозунг "Своим посещением ты мешаешь занятым людям". За
стеллажами замполит с удивлением обнаружил ход, ведший в целый ряд помещений, не
обозначенных ни на каких планах. Там "папа" Синицин играл с прапорщиками в карты
на деньги и продукты. Когда проигрывали получки, играли на тушенку, вещеваки
ставили на кон брезент, полушубки, танкачи. Молодых лейтенантов обдирали, как
липку.
Со стороны это выглядело так: покружится такой Синицин на разводе, раз шесть
зайдет к начальнику штаба, пока тот не выгонит:
- Тебе что, делать нечего, Иван Павлович? Идите, займитесь делом.
Это означало, что на сегодня ты не нужен. Главное, чтобы не захомутали с утра.
Надо создать оптический обман, иллюзию присутствия.
- Кто видел Синицина?
По громко говорящей связи "ищут дурного". Сидит в каптёрке, прибегает "эфиоп":
- Вас вызывают...
- Если ты, еблан ушастый, ещё раз зайдешь, я тебя...
Если не захомутали с утра - всё, можешь идти пить, спать, можно сбежать с
площадки.
Когда я отошел от социально-полезной деятельности, и у меня появилась ВАИшка:
этих престарелых набивалась полная машина. Они собирались у поста ВАИ, я с
мешалками довозил их за 20 минут до города, высаживал у КПП и ехал назад. Они
брели в "стекляшку" за вином, а оттуда в гаражи.
Библиотека части также служила очагом разврата. Там собиралась публика,
приближенная к замполиту. Одно время эту компанию возглавлял майор Нежорин:
замполит части, интеллектуал, злостный антисоветчик и горький пьяница,
впоследствии блестящий преподаватель ВПА им. Ленина. Это он перед праздниками
всех инструктировал о вреде пьянства и единственный попадал в комендатуру. Мне
он напоминал швейковского патера Лацину.
Библиотека работала по особому графику, неведомому личному составу. Солдат,
записавшийся в библиотеку, вызывал подозрение. Лучше послать замполита:
- Пойди, проверь, какая там блядь записана, и всех читателей из роты выгнать.
Хорошо баба не дура - солдатам книги выдавать, их никто не возвращал, завезут в
караул, потом библиотекарь бегает за ротным. В карауле книги накапливались
усилиями поколений читателей очередных призывов. Обилие газет и пропагандистской
литературы решало проблему туалетной бумаги. Поэтому книги большей частью
сохранились. Одним из побочных способов применения было и использование их в
качестве мишеней. Три тома сочинений Ленина автоматная пуля уже не пробивала.
Библиотекарши так часто менялись, что никакого учета не велось, в последний раз
книги клеймились в шестидесятые годы. Все новые поступления в библиотеку
перебирались и делились по чину. Книги поприличнее хранились в сейфе или были
уже проданы начполитотдела. Политиздатовский ширпотреб сразу сваливали в угол.
Вообще, армейские библиотеки - кладезь антиквариата. В них регулярно поступали
циркуляры: каждого неугодного правителям автора - убрать. А так как книги не
жгли, их сваливали в подвал или по углам: приходи и ройся. Там я находил реляции
Суворова, Кутузова, Ушакова, два тома Тухачевского, Клаузевица, от безделья
набирал подшивки "Огонька" 50-х годов.
Достучаться было проблемой: к библиотекарше приходили подруги, запирались и
чаёвничали. В ответ на настойчивый стук раздавался голос замполита:
- Я тебе постучу!
Любой ретивый читатель норовил сразу же исчезнуть. Замполит всегда мог объяснить
своё присутствие в библиотеке, а вот что там в рабочее время делать читателю? В
отсутствие замполита библиотекарь угрожала: "Я сейчас позвоню замполиту!", что
охлаждало пыл желавших дорваться до глагола.
Поломала эту систему мордастая дочка "папы" Синицына. Он её по дури устроил в
библиотеку, думал - выйдет замуж за лейтенанта. То же мне, додумался влить 18летнюю
девку в воинский коллектив! Она впала в такую эмансипацию, что через три
месяца спала с солдатами-узбеками. Папа за голову хватался. Замполит Дьячков, с
виду "голубой", гарем из библиофилок себе не создавал, её к сожительству не
склонял и не интересовался с кем она спит. Коллектив смотрел на неё, как на
зверюшку.
Госпиталь и кладбище
... Дикий крик. Заносят солдата. Один из сопровождающих выкладывает на стол
окровавленную майку, в ней - голова.
- А её ещё можно пришить?
Оказалось, ехал строитель, машина заглохла, водитель вышел из кабины на проезжую
часть. Сзади ехал другой строитель, прижал того бортом - оторвало голову. На
такие мелочи никто не обращал внимания и второй строитель поехал дальше. У него
не было даже зеркал заднего обзора. Хорошо, пассажир-земляк нашёлся, подобрал
голову в майку - и бегом. Рассказывал, что пробежал метров триста, а глаза ещё
моргали.
В должности коменданта приходится исполнять и неприятные обязанности. Одна из
них - производство расследований в случае гибели военнослужащих. Прапорщик
Храповицкий на почве неизлитой любви и неизлечимого триппера повесился на
офицерском шарфе под окном у начальника штаба.
Начальник штаба долго потом жаловался:
- Сука, не мог под окном начальника политотдела, на соседнем карагаче.
Это ещё что, другой повесился на женском лифчике, сидя у кровати на корточках.
Мы его чуть разогнули, когда в гроб клали. Человек должен правильно вешаться,
чтобы не причинять неудобств при положении во гроб.
Капитан на майорской должности, начальник КИПа, ушел летом в отпуск и повесился.
Висел, пока не потёк, и соседи не забеспокоились.
Вошел я туда по долгу службы, солдаты в противогазах и ОЗК начали в обморок
падать. Кое-как собрали мы его по кускам в целлофановый кулёк, повезли в морг.
Те:
- Идите на хуй с таким товарищем!
Положили кулек в гроб, так и похоронили. Самое пикантное то, что когда палас изпод
удавленника вытащили из квартиры на просушку, казахи его через пять минут
спёрли. Вдова нам потом проходу не давала:
- Где палас?
Мало того, пока солдаты убирали квартиру покойного, начальствующие лица
дожидались конца процедуры на улице.
Первым спохватился замполит, ответственный:
- Что-то они там долго моют. Идите, проверьте.
Действительно, солдаты обнаружили недопитые покойным запасы пива, водки, спирта
и слонялись теперь пьяные среди вони и мух. Как заявили о случившемся
начальству:
- Это они придурели от трупного запаха.
"Отравленных" добивали уже в каптёрке.
А как раз перед случившимся прапорщик Кобзарь украл у несчастного стол. Чирков
его постоянно доставал:
- Верни стол. Это он из-за тебя повесился. Он к тебе по ночам не приходит за
столом?
Прапорщик сперва крепился, потом выкинул стол на улицу - был суеверен.
На вскрытиях присутствие коменданта обязательно. В морге прохладно, работавшие в
нем солдаты тут же спали: покойники в камерах, а они на кроватях. Когда надо
резать, кровати отодвигают, достают его из шкафа. Солдат ножом соскребает жир с
черепа. Врач без перчаток, курит, медсестра пишет. Я сижу, от подступающей
тошноты жгу газеты. Столы шлангом поливают.
- Можно я на улице подожду?
Врач, вместо ответа, тычет мне в лицо селезенку:
- Смотри, как она увеличена.
Вроде бы я видел нормальную селезенку.
- Не надо, я отсюда вижу.
Или:
- Рваная рана головы. Размер... Идите смотрите.
- Я вам верю, доктор.
Лейтенант Стамати, потомок знаменитого молдавского хирурга, был любитель резать.
Поначалу врачей к живым не допускали. Ели там же, в компании раздавленных и
разбитых.
- А тебе не страшно?
- Не-а.
Но это ещё ничего, солдаты были и санитарами в роддоме. Санитарок не хватало,
начальство смотрело сквозь пальцы. Тем более, что по интеллекту казашки их не
превосходили. Бабы рожать боялись. Мне жена рассказывала: ходят звероподобные
морды:
- Вас побрить, или Вы сами?
Попасть в госпиталь и там "закосить" - остаться до дембеля санитаром - было
золотой мечтой ушлого солдата. Таких "шлангов" именовали "энурезами".
"Закосившего" в госпитале ждала сытная и спокойная жизнь, пока он не залетал на
пьянке, самоволке или бабах. После чего проштрафившегося "санитара" выбрасывали
назад в часть, где его ожидало всеобщее презрение и ненависть сослуживцев. Также
в госпитале именовали и больных из числа солдат. Основным методом лечения была
трудотерапия.
Ежедневно полагалось возить больных из санчасти на обследование в госпиталь.
Неизбежно возникала проблема со старшим, который должен был везти это
разноязыкое племя к терапевту. Офицеры воспринимали миссию старшего как
наказание. Теооретически, взыскание каждому было обеспечено. В помощь старшему
выделяли дюжего фельдшера. На утреннем осмотре старшина давал команду:
- Шароёбы, выйти из строя!
Толпа послушно брела на мотовоз. Проблемой было привезти их обратно, т.к. в
поликлинике они разбредались по кабинетам. Поскольку там толпились сотни солдат
из разных частей, все на одно лицо, отличить своих от чужих было весьма
проблематично. Пользуясь бесконтрольностью, мнимые больные тут же отоваривались
портвейном. Но на этом хождения старшего по мукам ещё не оканчивались. Солдаты
безбожно просыпали пересадки в мотовозах и заезжали кто знает куда. В
обязанности старшего входил поиск потерявшегося солдата по площадкам, что
напоминало известную загадку: пойди туда, не знаю куда, найди то, не знаю что.
Опасность заключалась в том, что испуганный солдат сам норовил вернуться на свою
площадку и попадал в лапы бдительных комендантов. Он вызывал подозрение уже тем,
что испуганно метался, а не делал вид, что занят и сновал как все. Комендант его
закрывал в клетку и никому не сообщал - кому надо, тот сам найдет. Заодно можно
и слупить со старшего. Солдат с момента поимки становился товаром, и важно было
не продешевить. При существовавшей на полигоне связи оповещения держать его
можно было до страшного суда. Вся связь осуществлялась через коммутатор по
позывным. Мало того, что надо было знать позывной площадки или части, нужно было
ещё упросить телефонистку, чтобы она соединила:
- "Попона", дай "Канат".
- Алло, "Канат", "Канат!" - дай "Рассвет".
"Рассвет" уже не знает твоего голоса. Чувствует, что не начальство звонит и
обрывает тебя на полуслове:
- Пусть тебе жена даёт!
И кидает трубку. Ты осознаешь беспочвенность своих претензий, собственное
ничтожество и прекращаешь поиск по телефону. Конечно, "Попона" знает, что если
не соединит, ты придешь и её удавишь. А где искать этот "Рассвет", да и кого ты
там удавишь... Приходилось ездить вдоль пути следования мотовоза и искать в
комендатурах. Поэтому, когда лейтенант находил такого, то начинал бить прямо в
камере. Независимо от исхода поиска, взыскание старшему было обеспечено.
Начмед Кожанов был одним из двух офицеров в полку, читавшим военные журналы. Он
первый узнал о существовании СПИДа. После работы он даже ездил куда-то, операции
делал, желудки вырезал. Прийдешь к нему в санчасть, начнет лекцию читать "о
вреде жизни": например, к чему может привести заражение на пальце. В ответ я,
бывало, допытывался, зачем врачу читать, умеет пальцы зеленкой намазывать и
хватит. Признаться, меня удивляли его лекции. Загонять на них пятидесятилетних
капитанов, испытавших на себе и пивших все, и говорить им о вреде алкоголя?..
Санинструктор-казах принципиально ходил оправляться за НП, никак не могли
заставить его пользоваться туалетом. Вздумал лечить солдата от дизентерии.
Размешал в кружке воды ложку хлорки, потом добавил ещё, собирался дать выпить
страдающему. Еле отняли. Как-то понес на НП обед командиру полка. Тот заметил
грязный палец, окунающийся в миску супа и растер ему об физиономию булку
черствого солдатского хлеба. Вообще, за ротными санинструкторами нужен был глаз
да глаз. Например, чтобы не вздумали пользовать страждущих медикаментами из
санитарной сумки. Те предназначадись для проверяющих. Первый закон - ничего не
расходовать на солдата.
Прививки в части носили характер эпидемии. Дня и часа никто не знал - чтобы не
разбегались. Объявляли какой-нибудь смешной повод, народ сползался. Из-за
столовой выбегали люди в белых халатах, оцепляли плац, выстраивали всех в
очередь, как баранов на бойне. Прапорщик Котлов шел первым, становился у стола
спиной к начальству, пока его кололи, свободной рукой хватал спирт, положенный
для всех "на протирку", и выпивал. После других пить брезговал:
- Они потные.
Остальных кололи "пистолетами" насухо. Начмед молчал, какая ему разница.
Самое хреновое в обязанностях коменданта - организовывать похороны
военнослужащего. Как-то, уже на "гражданке", я встретил своего бывшего командира
полка. Тот был сильно напуган: во время ремонта у него на квартире погиб
рабочий.
- Чего вы переживаете? Помните, у Вас в полку солдат застрелился, так Вы его
хотели завернутым в плащпалатку закопать в канаве и сказать, что сбежал?
Действительно, был такой случай.
- Так это же в армии.
- А это на гражданке, в юридической практике такое называется "несчастный
случай". Только не говорите, что вы его поили.
Покойного солдата надлежало отправить на родину, это мороки, еботы. В городе не
было ни одного бюро ритуальныъх услуг, поэтому их оказывала часть, где служил
покойный. А завод Жвилина специализировался на цинковых гробах. Ох, и драл же,
сволочь, немилосердно: литров десять за оббитый цинком гроб. Нашли ящик от
запчастей, придали ему гробообразную форму. Меряли живым солдатом:
- Ложись.
- Я боюсь.
- Ложись, ёб твою мать! Ну как, нормально, не жмёт?
Согласно наставления по ведению ротного хозяйства, покойнику выдаются со склада
две простыни, наволочка и госпитальные тапочки, все остальное - из
подразделения.
Проблема заключалась в том, что в госпитале или на заводе парадку могли украсть
и перепродать строителям. Одного раба Божьего обворовывали два раза. В конце
концов плюнули и порезали китель на спине. И тут, как на грех, мамаше вздумалось
посмотреть, не били ли сынка перед смертью: перевернула, а там - все
располосовано бритвой. Ох, и вою было! Пришлось одевать в четвертый раз. В то
время интерес родителей к причинам смерти солдата был сугубо платоническим. С
точки зрения закона, они ничего не могли доказать.
Военное кладбище находилось на 13-й площадке. Чтобы его ни с чем не перепутали,
на входе стояла палка с перекладиной, на которой висела ржавая табличка: "Место
погребения военнослужащих и членов их семей". При погребении возникали две
проблемы. Провести покойника через КПП, для чего нужно было оформить на него
материальный пропуск, как на вещь, которая пересекала границу полигона. И самое
сложное - найти кладбищенского сторожа, чтобы он указал место для могилы, и,
главное, дал справку о захоронении, для того, чтобы живущие родственники могли
указать в личных делах место захоронения, как этого требовал КГБ при оформлении
на допуск: "Умер там-то, захоронен там-то". Брал сторож недорого: всего литра
два спирта. Но тот, кто рисковал похоронить без его ведома, мог и нарваться:
сторож выкапывал покойников и поднимал скандал. Закон был на его стороне.
Кладбище выглядело уныло и мерзко: земля, как асфальт, копаешь - искры сыпятся.
На Судный день они вряд ли встанут. Место проклятое. В шестидесятые годы прямо
на кладбище упал самолет с детьми. Вокруг - выжженная солнцем пустыня, могилы
выдуты ветром, дёрна нет, поэтому над ямой на курьих ножках возвышается
пирамидка со ржавой звездой. Ветер гоняет истлевшие солдатские фуражки с
предусмотрительно прорезанным верхом - чтобы казахи не воровали. Оградки
повалены. При новых похоронах брали оградки со старых могил, красили и ставили.
По кладбищу можно было изучать историю полигона. Больше всего гибло людей в
пятидесятые-шестидесятые годы, в основном солдат. Тогда не жалели человеческий
материал для достижения имперских целей. Ракеты летали не только на гептиле, но
и на крови первопроходцев Байконура.
ПСО - не боимся никого!
На территории госпиталя стоял барак, огороженный зеленым забором с колючей
проволокой поверху. Издали сооружение напоминало гауптвахту. Изнутри забор был
разрисован березками, в тени этих берез стояли скамейки, на которых отдыхали
пациенты. В ПСО попадали по трем причинам:
- Злоупотребление алкогольными напитками;
- Злоупотребление терпением начальства;
- Болезнь.
Больными считались, как правило, изобретатели из яйцеголовых. К последним
примыкала небольшая группа желавших любой ценой уволиться из армии. Настоящих
душевнобольных было очень мало, подходящие замполиты занимали в частях довольно
высокие должности.
Терпение командира на пределе, злоупотреблять им означает щекотать тигру яйца.
Припечёт - обойдутся и без суда чести. По громкогорящей связи объявляют:
- В 16.00 в методкабинете совещание офицеров. Найти Потласова, чтобы обязательно
был.
Если называют фамилию, значит попался. Офицеры гуськом идут на совещание,
предвкушая удовольствие. Каждый знает, что всех минует чаша сия, на сегодняшний
день есть козёл отпущения. На заклание - раб Божий Потласов. Сидит, глаза
бегают, с перепугу знобит, лоб в испарине, голова не соображает, во рту - как
собака насрала. Подозревает себя в самых тяжких преступлениях, которые мог
совершить в алкогольном угаре. Друзья участливо интересуются:
- Что ты натворил?
- Мужики, ей Богу не помню, сейчас скажут.
Входит командир:
- Ну, где этот Потласов?
- Я здесь (совершенно убитый).
- Иди сюда.
Патласов опасливо приближается к столу президиума, в зале гробовая тишина.
Командир без вступления переходит к сути дела:
- Товарищи офицеры, приезжаю я вчера домой, поздно вечером (это подчеркивает),
смотрю - на скамейке сидит какой-то уебас, грязный, в испачканной шинели. Гляжу
ближе - Потласов! Увидел меня и варнякает. (Изображает в лицах диалог.) Я ему:
"Что ты здесь делаешь?" А он мне: "Я вас жду, поговорить надо!" - и языком не
шевелит ни хуя.
После импровизации командира зал взрывается смехом, сильнее всех в первых рядах
ржут командирские угодники: пропагандисты и всякое чмо. Командирская
импровизация командиру явно нравится, он продолжает изголяться над Потласовым.
Тот в ответ только вздыхает с облегчением, на него нисходит просветление, прежде
землистое лицо приобретает розовый оттенок, на губах расплывается идиотская
усмешка. Командир багровеет, выждав паузу, указывает скрюченным перстом:
- В ПСО его, дурака! Ковалев, немедленно подготовить медицинскую характеристику!
В армии, согласно действовавшим уставам, командир единолично устанавливал
степень физического и психического здоровья военнослужащих своей части. Он же
утверждал и медицинские характеристики, давал освобождение от службы по болезни.
Врач только рекомендовал те или иные меры. Характеристика заканчивалась
глубокомысленной, чисто гегелевской фразой: "Неадекватно реагирует на реальную
действительность". Здоровым в служебных характеристиках на этом месте писали ещё
более идиотскую фразу: "Делу КПСС и Советского правительства предан". На бумагу
ставили гербовую печать, и злоупотребившего терпением начальства везли сдавать.
При сдаче в ПСО нередко случались и казусы. Майору Довлетову, замполиту группы,
поручили сдать прапорщика-забулдыгу Витьку Кучера, из кубанских казаков. На
гражданке он крал в колхозе свиней, пришлось прятаться в армии. Страшный
человек. Таких у нас было двое: "Жолдас" (Овчаренко) и этот. Оба выбились в
офицеры.
Поутру явился наш замполит забирать того из дому, прапорщик попросил пару минут
- одеться, собрать вещи. Заодно предложил хлебнуть холодного пивка,
предварительно подлив туда спирта. От халявы и на солнцепеке замполит окосел.
Прапорщик посадил его на скамейку, отобрал сопроводительные документы,
достучался в отделение и вручил бумаги. Благо, ложиться в госпиталь ходили в
гражданской одежде. Двое дюжих санитаров, из солдат, уклонявшихся от военной
службы, поволокли замполита вовнутрь. Сделав это гнусное дело, прапорщик вновь
предался разгулу и пьянству.
В ПСО существовало негласное правило: каждому поступившему вкалывали лошадиную
дозу серы, чтобы знал куда попал. Несколько суток пациент пребывал в горячке,
лежал парализованный, привязанный к кровати. Его выставляли на всеобщее
обозрение. "Папа" Синицин бывало рассказывал:
- Мы все с упоением ходили смотреть на привязанного в ординаторской, как он,
сука, корчится.
Пока замполит "лизал хину", он несколько дней ничего не мог о себе сообщить,
будучи приведён в физическую негодность. А когда пришел в себя, все что он
говорил, обращалось против него, подтверждая диагноз "алкогольный психоз". В
части замполита искали уже неводами. Все было бы шито-крыто, но прапорщик
загуляв, тоже впал в состояние алкогольного психоза и начал кого-то душить.
Вызвали патруль, из комендатуры сообщили в часть. Там, естественно, эта новость
произвела эффект разорвавшейся бомбы. Сразу смекнули, поехали в ПСО. Точно -
мычит наш майор Довлетов. Самое интересное, что завотделением отказался его
выписывать: диагноз подтвердился, книга заведена. В ёмкое слово "пациент"
вкладывается всё:
- Я лечу человека, а не фамилию.
Майора едва выкупили за спирт, но Логинов наотрез отказался принять прапорщика:
- Какой же он дурак, вы что ребята?
Дело решилось полюбовно: майора перевели в другую часть, прапорщика уволили по
истечении срока контракта.
Слабовольных пьяниц, в надежде на обретение семейного счастья в будущем, сдавали
жёны. Человека с сильной волей мог сдать только командир части. Согласно
советской методике лечения алкоголизма, пациентам давали спиртосодержащие
препараты для выработки рвотного рефлекса. Так как спирт был давно выпит,
санитары капали в воду одеколон. "Папа" возмущался:
- Я и так от "тройника" рыгаю.
Как и во всяком медучреждении, алкоголики быстро отходили от интоксикации и
начинали рыскать в поисках спиртного и харчей. Кормили скудно. Хуже всего
приходилось яйцеголовым. Их объедали, отнимали личные вещи и продавали
санитарам.
- Ждем этого санитара ебучего, слюну глотаем, а этот ходит - чертежи показывает.
"Папа" Синицин после третьей лёжки на свидании с женой взмолился:
- Забери меня отсюда, или я сопьюсь окончательно.
Представьте себе, что происходит в организме, когда с одной стороны таблетки, а
с другой - алкоголь. "Папа" даже пить перестал. Попадали в ПСО и непонятые
юмористы. Зам по вооружению Мильков подходит к мебельному магазину, видит
прапорщика Федосеева по кличке "Федос", злостного самогонщика. Тот
поинтересовался:
- Что Вы здесь делаете?
- Домой иду.
- Давайте, я Вас на машине подвезу.
- Ёб твою мать, когда же ты машину купил, я и не знал.
- Тёща подарила.
- Вы пока садитесь в машину, а я сейчас подойду.
Польщённый вниманием подчиненного майор садится, ждет "Федоса". Тут появляется
владелец машины, еблан невъебенного размера:
- Какого ты хуя залез в мою машину?!
- Иди на хуй!
Слово за слово, началась драка. Майора с трудом вытащили из машины, вызвали
милицию. А прапорщик все это время из окна с восторгом наблюдал за происходящим,
хихикал и потирал руки. "Федоса" ни за что - подумаешь, пошутил человек - сдали
в дурку. А он не был пьяницей, попал не в свою компанию. Обстановка там для
такого человека гнетущая. Как рассказывал нам Куршев:
- Там было ничего, пока не подошел ко мне один хмырь и не спросил: "А что будет,
если я тебе в ухо заточенный карандаш воткну?"
Если бы на месте яйцеголового был "папа" Синицин, он бы ему этот карандаш
воткнул в зад.
Треть нашей части прошла через ПСО. Наши пациенты отличались особым цинизмом и
стойкостью к психиатрии. В истории ПСО было два побега и оба совершили наши
доблестные офицеры, лейтенанты Куршев и Галкин. Куршева, как известного
рационализатора, сдали, наконец, в "дурку" после того, как он едва не сжег ВПК.
Раскалил ацетиленовой горелкой вал докрасна и вылил на него салидол. Масло
загорелось, а в это время Куршев с ловкостью факира насадил на вал шкив,
внутренний диаметр которого был в два раза меньше вала. Все вспыхнуло, в т.ч. и
сам Куршев. Он спасся тем, что прыгнул в ванну с водой, а горящих солдатпомощников
ловили по всему БПК и тушили мокрыми простынями. Машинный зал едва не
выгорел дотла. Был Куршев под два метра ростом, с лошадиным лицом. Обратишься к
нему:
- Анрюша!
Медленно оборачивается:
- Ги... Ги... Ги...
Кто бы подумал, что за внешностью дебила скрывается недюжинный талант агитатора.
Куршев в ПСО подучил "буйных":
- Выломайте решетку, а я сбегаю за портвейном.
Те за ночь вышатали решетку, портвейн он им принес, но назад в палату не
вернулся. Куршев знал: обмани товарищей - прибьют, в ПСО долго не держали, дветри
недели, и обратно на БД. В ПСО был только один ветеран, сидевший уже лет
шесть. Прежде был нормальный офицер, пока не вздумал купить машину. Тёща выслала
ему недостающие деньги, тысяч пять, оригинальным способом - посылкой в жареном
гусе. Почта работала исправно,
...Закладка в соц.сетях
