Жанр: Мемуары
Солдаты последней империи
...это отьёбан не будет. (По ритуалу так
открывать дверь можно было лишь крупно угодив командиру, выполнив приказ точно в
срок и без лишних затрат.) Входит и торжественно кладет коробки на командирский
стол. (Бросать их ни в коем случае нельзя.)
- Товарищ полковник, вот, на выбор.
Командир, слегка смутившись, говорит Спирину:
- Ну ты, как всегда невовремя, пятнадцать минут до развода.
Замы начинают подобострастно требовать примерить.
Командир великодушно соглашается:
- Ну ладно.
Подходит к зеркалу, по очереди примеряет, выбирает лучшую. Наконец уходит.
Спирин, как и всякая тыловая сволочь, хочет иметь от этого хоть какую-то выгоду.
Забирает папаху и ретируется, но не на развод, а к себе в кабинет. Из окна
выглядывает, как там народ хуеет.
Командир дефилирует вдоль строя, вместе с ним по строю движется неровный гул:
"у-у-у". Командиру - как медом по сердцу. И развод не затянется, командир
посчитает нескромным долго кружиться в первый день в новой папахе. Разгильдяи
знают - никто взыскан не будет. Самые ушлые по-за насыпью линяют на мотовоз,
даже если поймают.
- Товарищ полковник, мы обмывали Вашу папаху.
Рука не поднимется.
Последним папаху получил Кизуб, какую дали; к концу СССР шли любые. А Зихаров
уже покупал за свои, поношенную.
Сам начвещ должен ходить оборванным, чтобы одним своим видом показывать: на
складе ничего нет и быть не может. Чтобы и спросить было стыдно:
- Ты получал что-нибудь весеннее?
"Получить" в прямом смысле слова ничего нельзя, только выбить, вырвать,
выменять. Помню, ещё будучи лейтенантом, пошел получать бушлат и ватные брюки (в
шинели неудобно в машине ездить). Пришел, сидит кнур - прапорщик Хорошунов (я
потом с его сестрой сожительствовал, она думала, что я холост). Прошу бушлат -
не дает, сука:
- А нету у меня.
Я вышел, кипя злобой, и тут меня осенило: а если ему на морозе в замок
наплевать? Поручил это дело каптёру Жихареву.
- Каждый вечер плюй в замок.
Жихареву было все-равно куда плевать, докладывал с ухмылкой:
- Я полный замок наплевал.
Хотя я всю зиму ходил в шинели, меня грели страдания прапорщика Хорошунова.
Дурак, не сообразил механизм соляркой смазать, оборачивал замок газетой и
поджигал, а в Казахстане, на вечном ветру, не больно-то разогреешь, это вам не
Иркутск. Жалко, зима короткая; на Севере он бы у меня девять месяцев замки грел.
Офицерам обмундирование выдают, как новобранцам в бане. Начвещ объявляет:
- С утра до обеда выдача обмундирования.
Все ненормальные ломятся. Начвещ нарочно дает несуразное: большим - маленькое,
маленьким - большое. Тот же Хорошунов всучил мне, лейтенанту, п/ш шестидесятого
размера (оно было на мне, как плащ-палатка) и портупею третьего, я мог ею три
раза обернуться. Товарищи удивлялись - неужели такие размеры есть в армии?
Оказывается - есть. Отец это п/ш на куфайку одевал, говорил: "хороша, не
продувает". Все ходовые размеры пропиты на год вперед. Если я раз пять брал себе
хорошие штаны, где он на всех наберёт?
Сапоги "Скороход", о.ш. или с.ш. в роту кинут. О.ш. ещё можно носить со слезами
на глазах, а с мокрой ноги хрен снимешь: чем больше снимаешь, тем сильнее нога
потеет. Двух солдат в жопу толкаешь - стащить не могут. Одному майору головку на
голенище оторвали. Чтобы тебя запустили в склад сапоги померять? Ни-ни, только
уважаемых людей, остальным через голову кидают, между собой меняются.
В "невыдатной" день получают бастыки; вечером, за чашкой спирта, когда по складу
ходишь и выбираешь, что тебе нужно - это уже высшая степень приближенности.
Рядом баба из БПК стоит с метром - ушить, подшить; даже фуражки ушивали. Сапоги
смотришь, чтобы носки не задирались; ротные умельцы к утру подкуют, резиновые
подошвы наклеют. Рубашка чтобы была не с засаленным воротником и просоленными
подмышками: какая-то сволочь носила и в кучу кинула. Наша форма в условиях
пустыни после ряда стирок превращалась в тряпку, рубашка делалась серо-белопятнистой,
как гиена. Хорошо, импортные рубашки - пронзительно-зелёные, только
светлели; наши, серо-зелёные, были куда хуже.
Так же и обувь: капитан лет под 50 имел привычку менять свои ношеные ботинки на
новые. Ношеные прятал в коробку,так же и носки. Запросто мог всучить их
лейтенанту при первом получении, если прохлопает ушами.
Основы взаимоотношений офицеров с вещевиками закладывались в местечках "черты
осёдлости". Нам, как и героям Куприна, были нужны наличные. Модно было не
получать яловые сапоги, брать вместо них по двадцатке и пропивать. Некоторые
умудрялись так выписывать по 5-6 пар в год.
Стоило раз получить то, что тебе не положено, как уже залазишь в долги к
вещевику, висишь у него на крючке. Он может в любой момент с тебя взыскать, и ты
вынужден оказывать ему услуги. Тебе нужна рубашка:
- Выпиши себе две.
- Зачем мне две?
- Всё, иди гуляй, жди своего размера.
Дадут 56-й, будешь ходить, как орангутанг.
Необходимо было сохранять постоянную бдительность при выписке вещевого
имущества. Сидят бабы-писаря, получают по девяносто рублей, а вред, исходящий от
них, неисчислим. Могут потерять карточку вещевого имущества, засунуть её
поглубже в сейф, наслать ревизию.
Смотришь, когда проводилась сверка, если два месяца назад - сосед за это время
может и на тебя "навесить", не спи. Например я, как командир роты, обнаруживаю,
что не хватает, скажем, 50 простыней или 70 шинелей. Мы пишем на "лопуха"-майора
Грищенко, начальника узла связи; 70% - мне, 30% - прапорщику. Когда этот майор
переводился в Москву, на нём столько всего висело! Ну не дали ему два оклада
(больше за нерадивость не вычтешь), он поплакался. А в Москву не перевести - это
накликать на себя беду-проверку. Списали. Прапорщик Остапенко в 1992г. "нанёс
ущерб" (украл со склада) на 1 млн. рублей. Спасение ему обошлось в меховую
куртку и генеральскую рубашку, прогнившую на спине. Он рисковал тем, что я его
пошлю, но я его спас. Перевёл его начальника - начвеща полигона - на Украину. Он
прямо заявлял Остапенко:
- Ты меня переводишь на Украину, а я списываю твое имущество.
Ревизия, вскрыв склад с валенками, была поражена количеством моли, вылетевшей
оттуда. Из нескольких сотен пар сохранилось лишь несколько, сданных авторотой,
так как они были пропитаны бензином. Остальные превратились в кучу шевелящейся,
изжеванной молью трухи. Начальство схватилось за голову:
- Если на складе нет в наличии валенок, то они должны быть списаны в
установленном законом порядке.
Но списать можно только части от валенок, а не труху. Остапенко "со товарищи"
метнулся по свалкам, искали любые предметы, хоть чуть-чуть напоминавшие валенок.
Когда попадался целый, разрезали его вдоль, таким образом из одного делали пару.
Остапенко согнул половинки обычным порядком и сложил на поддоны - издали это
напоминало горы целых валенок. Казалось - сойдет, но приемщик, хотя Остапенко
перед этим и напоил его до изумления, валенки сначала считал, потом допёр.
Потребовал сложить половинки друг с дружкой, ему было все равно, в каком
состоянии эти валенки принимать. За эти деньги Остапенко открыл МП, потом съехал
за границу. Тыловикам все сходило с рук: в условиях повального дефицита,
начальство все жило со складов.
Зато, если начвещ тебе друг, можно взять на себя меховую куртку и списать по 5му
году носки. Допустим, получил я сукно цвета морской волны. Пиджак из него не
пошьешь, народ сразу раскусывает происхождение. Но тыловик может поменять его на
флотскую диагональ, а из неё шили прекрасные "тройки". Пошить костюм из морского
габардина для старшего офицерского состава. (Барыгам такой и сейчас не снился:
артикул РККА 1934 года.) Из морского шинельного сукна шили отличные пальто. Но
как надо было любить начвеща, чтобы он поехал для тебя менять? Или получить крой
для сапог и из него пошить женские, слабо?
Промыслы в службе тыла процветали. В БПК братья-двойняшки, солдаты срочной
службы, шили женскую одежду, куртки из плащ-палаток. Управы на них никакой не
было - обшивали мордастых дочек начальника полигона. В отпуск ездили раз по
десять, в офицерской столовой есть брезговали. Даже комендант над ними власти не
имел. Добро, пошили фуражку - "фуру" - донце размером с гектар, и куртку.
Немалый доход приносила и изменчивая мода. Как-то бабы повадились отбеливать
портяночную ткань хлоркой и шить себе юбки. Солдаты года два ходили в сапогах на
босу ногу. Когда вошли в моду зимние юбки из голубого шинельного сукна, у всех
офицеров и сверхсрочников исчезли "парадки" - получали отрезами. Хотя сукнецо,
между нами, паршивое. Не знаю, как на юбках, а на рукавах обтиралось. Как только
в складе за чем либо образуется очередь, прапорщик становится уважаемым
человеком. А уважаемый человек в части всегда уже с утра пьян.
Пустыня
Современная постиндустриальная пустыня значительно отличается от воспетой СентЭкзюпери.
На поверхности - глыбы окаменевшего бетона; к приезду проверяющих их
срочно засыпают песком. Перед визитом Горбачёва кучи застывшего бетона и прочего
строительного муссора вдоль дороги замаскировали под барханы. Лисы, зайцы и
прочая мелкая живность обитают в различных конструкциях, часто в отверстиях
железобетонных плит. Попробуй их вытащить из этих технологических дебрей. Как-то
я загнал зайца в трубу, бросил взрывпакет - только шерсть полетела. Ну, думаю,
живучий. Солдаты вытащили крючком: у бедного косого лопнули глаза.
Даже колонии сусликов обитают в плитах. Орел приходит к колонии и садится над
отверстием. Суслик выглядывает: сначала появляется глаза и нос, затем остальное,
начинает вертеть головой и, наконец, свистит. Орел - хлоп ближайшего смельчака
по черепу и глотает. Черепах бывалые птицы поднимают в воздух и бросают на
асфальт, но это приходит с опытом. Молодежь норовит поддеть клювом или пытается
бросить в неё камнем. Так орлы разбивают крупные, например гусиные яйца, мелкие
- глотают целиком. Как-то я видел двух молодых орлов, пытавшихся разорвать
черепаху надвое.
Как ни странно, орлов ели, хотя в нем вообще мяса нет: живот, лапы и трубчатые
кости, легкий-легкий, как курица, утка и то тяжелее. У меня был рядовой
Тулимбеков. Приказал ему сделать чучело. Прибегают:
- Тулимбеков съел орла!
Мало того, предварительно он его ещё и добросовестно ощипал. Он с гор: у них
такое блюдо считалось почетным для джигита. Сам бы поймал и съел, а так только
лапы остались. Хотел я его этой лапой...
Раз захожу на хоздвор, слышу: кто-то страшно визжит. Вижу: в тиски зажата
черепаха, солдат пилит её заживо пилой по металлу: на пепельницу. Такие
"сувениры" были у всех. Весной этих черепах какого-то редкого охраняемого вида -
немеряно. Они куда-то идут, идут... В карауле могли запросто сварить суп из
черепах. Сам я против черепах ничего не имел. На 242-й площадке у меня было
стрельбище. Утром наебнешь миску шурпы и идешь стрелять черепах в лёт, пока в
особый отдел не заложили. Козятинский потом озлобился, вернулся, построил солдат
цепью - искать гильзы.
В пустыне довольно часто попадались вараны, причем довольно крупных размеров.
Любимым развлечением солдат было поймать варана, засунуть ему в пасть сигарету,
вытолкнуть её бедное существо не в состоянии, вот и бегает по песку, выпуская
клубы дыма и изменяясь в цвете. Кто-то из прапорщиков заморозил живого варана в
холодильнике, а потом обмазал его эпоксидкой, решив таким образом сделать из
него "чучело". Но варан дома ожил, жена и сын с перепугу полдня просидели на
балконе. Нужно было просто залить эпоксидкой в формочки, чтобы не вылез, а
брусок отполировать до зеркального блеска.
Чабанец-старший попросил поймать для его сына хомячка в живой уголок школы. Так
как ни верблюда, ни казаха туда не посадишь, из обитателей пустыни ограничились
вараном и черепахой. Я распорядился:
- Поймать мне хомячка.
Поймали, принесли в банке, показали. Я усомнился: рыло длинное, злобное, но без
хвоста. Действительно, оказалась мышь. Тяпнула младшего Чабанца за палец. Ее,
конечно, тут же растоптали ногами, но младшему довелось вытерпеть 40 уколов от
бешенства. Чабанец проклял этот зоопарк.
История с зоологией нашла продолжение. Часовой в автопарке ночью со страха
пристрелил степного волка. В кои-то веки попал. Утром все офицеры собрались в
автопарке, брали добычу в руки, смотрели: волчица или волк. Начмед Кожанов,
ошалевший от безделия и спирта, написал донос. Смекнул, что может списать под
шумок всю залежалую вакцину.
- Не исключено, что волк чумной или бешеный.
Издали показал командиру "чумную блоху". А тому, не дай Бог, если эпидемия -
снимут с должности. Всех любитедей зоологии выявили и начали беспощадно
прививать, а было их человек тридцать. Какой стоял вой и мат!
В карауле ловили скорпионов и делали из них распятия. Эта процедура была связана
с риском: скорпион - не Спаситель, добровольно не давался. Боец, потерявший
бдительность, тут же подвергался укусу. Прибегает перепуганный:
- Скорпион укусил!
Укус был очень болезненный, хотя наши скорпионы и не ядовиты. Официальная
медицина, ввиду отсутствия сыворотки, лечила укус по старинке - новокаиновой
блокадой: 10-15 уколов вокруг места укуса, например в пах. И думай после этого,
что больнее. По мне, что скорпион, что начмед Кожанов - равнозначно. Было модно
проводить бои скорпионов с вараном в пожарном ведре. И неправда, что скорпион,
обложенный огнем кусает себя, мечется, как дурак, пока не сгорит. В жизни не
подумаешь, что ему 150 миллионов лет.
На полигоне не было прохода от солдат и собак. Если с солдатами ещё более-менее
справлялись отцы-командиры, то с собаками никакого сладу не было. Они были
страшно плодовиты и алчны. Одичавшие собаки нападали на хоздвор, по крайней
мере, на них списывали убыль свинопоголовья. Логова их находились на заброшенной
45-й площадке, там, где погиб Маршал авиации Неделин.
Собак на каждой площадке немеряно, только свистни, так и бегут все эти Тобики,
Душманы, Дембели. Майор Агапов, родом из Ростова, периодически проводил на них
облавы на хоздворе. Выползает - в сапогах 46-го размера, порванном солдатском
бушлате, лежалой офицерской шапке, руки в крови, лицо свирепое, багровое, ружьё
наперевес. Слегка "датый", но на ногах стоит, рука тверда и бьёт без промаха:
- "Ба-бах!"
- Ва-ва-ва!
- Ба-бах!
- Ва-ва-ва!
Раненые псы, часто с вывалявшимися внутренностями, разбегались по всей площадке.
Солдаты с гиканьем и бряцанием железками исполняли роль загонщиков. Народ на
всякий случай прятался, бабы визжали. "Идет охота на собак, на серых хищников..."
Я как-то сделал Агапову замечание:
- Ты что, не можешь такие облавы по субботам устраивать?
Коля обиделся:
- Так что, я должен сюда по выходным приезжать?
У нас на КПП жил пёсик по кличке Тобик - среднеазиатская овчарка, с оторванным
ухом, страшно злой. Солдаты подобрали его в пустыне, выучили бросаться на тех, у
кого брюки с кантом. Но Тобик всех наших офицеров знал, а чужие проходить
боялись. В караул его не отдавали - боялись, съедят. Там прикармливали щенков и
ели. Дежурный по караулам любил разуваться, греть ноги в густой шерсти Тобика,
пока насекомые не добрались ему до гениталий. Обратился к врачу. Тот не на шутку
обеспокоился:
- Это не мандавошки, а собачьи блохи, может быть, даже чумные.
С тех пор в качестве грелки его не использовали. На беду, как-то объявилась на
КПП жена комбрига. Тобик до этого женщин в глаза не видел. Кинулся на неё,
укусил за ногу (а он коровьи берцовые кости перекусывал). Солдаты его едва
оттащили за шерсть. Потом поволокли на шнурке - растреливать. Приговор комбрига
привел в исполнение помощник дежурного по части из табельного пистолета ПМ
штатным боевым патроном. Стрельнуть-то он стрельнул, но начальник вооружения
уперся со списанием патрона, потребовал объяснительную, так как в наставлении
стрельба по собакам не предусмотрена, это же не солдат. Помдеж помучился со
списанием, тем более, комбриг отказался от своего приказания.
В Библии сказано: "Не устоит дом, построенный на песке". Так и дорога. Возят
сначала песок, потом морской (круглый) гравий, катают катком, поливают смолой.
Вот и весь асфальт. Проехали МАЗы и все смешали. Некоторые норовят "срезать" по
степной дороге, но их нужно знать, чтобы не влететь в пухляк или такыр.
Перед подъемом на бархан нужно смотреть, как ветер надул песчинки: они ложатся,
подобно черепице. Едешь вверх - сжимаются и держат, вниз - можно загрузнуть по
днище, а пешком - до задницы. Пухляк - лессовый грунт, мельчайшая соленая пыль,
основной демаскирующий фактор в пустыне. Для маскировки в позиционном районе
полагалось пускать пять-шесть колонн, для дезориентации разведывательнодиверсионных
групп. Делалось и по несколько самих позиционных районов.
Такая же страшная дорога и от Кзыл-Орды до Арала. Едешь по ежовым шкуркам,
местами от иголок аж шерстит. Ползла семья, штук 12, и все увязли в смоле. Заяц,
тот вырывается, остаются только когти и шерсть. От Аральска до Урала и вовсе
грунтовки. Ни один дурак, кроме майора Кобелева, "тудой" не ездил. Тот, родом из
Оренбурга, верил в географию: раз есть города - должны быть и дороги между ними.
Обычно ездили вокруг: Узбекистан, Туркмения, Каспий, Баку, Волгоград, а оттуда
уже рукой подать до Оренбурга. Кобелев еле вернулся - километров 150 толкал
машину: сначала руками, потом подвернулся один казах с трактором. Тяжелые машины
выбили в грунте глубокую колею, легковая машина в неё вписывается. Приходится
ездить "наискось". Поездишь так года два, амортизаторы становятся
автоматическими, машина так и ходит "под углом", поэтому самых толстых сажали
сверху.
В пустыне опасно, если солдат за рулем заснёт. Раз мне захотелось посмотреть,
что будет дальше; не разбудил. Машина описала круг диаметром в пол-километра,
потом больше, дальше стала нарезать восьмерки. Я толкнул водителя, он очнулся -
а дороги-то нет. Заметался:
- А где мы?
- Так ты же меня везешь...
Вскоре он снова заснул. И тут, как на грех, подвернулись строители. На всю
пустыню забыли засыпать четыре метра канавы. В неё мы и влетели передком. Я аж
язык прикусил, а ему, суке, хоть бы что, только проснулся. Хотел я его цепью
приковать к бамперу и идти за помощью, но на нем валенок не было. Солдат в
валенках даже в сорокаградусный мороз не замёрзнет: холод берет человека с ног,
кровь оттекает от тела. А обутый, даже без рукавиц, может засунуть руки в пах и
бегать вдоль бампера. Благо, в солдатской машине никаких инструментов нет и в
помине - не раскуешься. Пришлось идти с ним километров восемь. Как мы его потом
били в караулке! Вытаскивание обошлось мне дорого. Чтобы не узнали, договорился
методом пароля, кивков и перемигиваний с командиром автороты (караульные
телефоны прослушиваются с пульта). Марипов (узбек, бастык, ел свинину) быстро
просёк, что я в большой беде, можно быстро сорвать. Он всегда отличался
сообразительностью и даже на историческую родину рванул задолго до распада СССР.
В тот раз примчался на "Урале" с тремя ведущими мостами, остался на ночь. Мне
это удовольствие обошлось в четыре литра спирта.
Как-то ехали, а на дороге улегся самец верблюда. Это можно день объезжать, а
подойти боишься: попробуй вылезь из машины - укусит. Плюется верблюд в загоне от
презрения к людям, когда укусить не может. Съехать с асфальта некуда, будешь
сидеть в песке и никто мимо не проедет, чтобы вытащить. Дороги между площадками
ещё ничего, но внутренние, в позиционном районе - неописуемы. Завидуешь арбе: у
больших колес малое давление на грунт; ещё можно ездить на МАЗе. В тот раз я
нашёлся. Приказал солдату-водителю:
- Сними с себя майку, я тебе потом дам новую, окуни её в бак, подожги и кинь на
эту падлу.
Тряпка прилипла к шерсти, верблюд запылал и с ревом понесся в степь.
У крепкого хозяина верблюдов пять-шесть. Верблюдица стоит, как "Запорожец";
вырастить верблюжёнка - проблема, уж очень он нежный. Верблюд в пустыне - это
жизнь, на лошади только овец пасти. В 1240 году наши предки прибыли в Киев
именно на верблюдах. На верблюда можно погрузить юрту, сундуки, детей. Грузы
перевозят на самцах, самок не завьючивают, только доят. В год верблюдица дает
килограммов триста молока, жирного, как сливки. Но верблюд нужен только на время
перекочевки. В остальное время их отгоняют в пустыню, на заду клеймо - куда он
денется. Сел на коня, поездил по следу, нашёл, пригнал. Корма не заготовляют;
если выпадет высокий снег, скот мрёт от бескормицы. Спасаются камышом, газетами,
тряпками. Зимой верблюда обшивают мешками, простынями и прогоняют до сезона
окота овец. Верблюд за это время линяет, становится синий, как ощипанная курица.
Потом пух собирают, вычесывают, сбивают войлок или прядут нитку пополам с
овечьей. Мне "апа" вязала с капроновой - носки получались, как печка, зимой в
хромовых сапогах можно ходить, только соль на верху выступает. Зато ноги не
потеют, можно из тепла выходить на развод и стоять, не боясь замерзнуть.
Верблюд пьет соленую воду, хрюкальником пробивает корку соли и лачет. У верблюда
нет биологических врагов, кроме человека. Самец, если ведет самок, бросается
даже на машины. Увидев незнакомца, ложится на передние ноги, начинает крутиться
вокруг этой оси, ревет, гадит. Совершает так кругов восемь, это сигнал для
знающих. Неискушенного может и укусить, верблюд способен перекусить даже волка.
Как-то я на него взгромоздился, он понюхал-понюхал, хотел за ногу укусить. Я - к
казаху за помощью. Тот что-то пошептал ему на ухо, верблюд хрюкнул и успокоился.
А казашата по этому зверю лазят спокойно: верблюд своих не тронет, надо знать
его кличку.
Верблюд исполняет важную культурологическую функцию. Прежде бастыки писали
донесения хану на верблюжьих лопатках, простолюдинам - писцы - жалобы на
овечьих. Их сразу в ставке высыпали на кучу и никто не читал. Что путного можно
написать на бараньей лопатке? По ней только судьбу предсказывать.
Переход с гужевой тяги на машинную породил в пустыне немало проблем. Начальник
тыла только что вышел из Академии транспорта. Года два, пока не обломали, был
несусветный дурак. На учения надел портупею и сапоги. Мы одевали солдатское х/б
и панамы, а технари - в черных танковых комбинезонах. Китель солдаты могут
украсть и продать казахам, да и как в кителе ездить в МАЗе. Так он ещё взял и
карту. Начштаба кричал на ЗНШ:
- Какого хуя, ты, дурак, дал ему карту?
Хотели посмеяться, но это обернулось трагически. Вы когда-нибудь видели карту
пустыни, "двухсотку"? На ней же ничего не нанесено, ехать по ней все равно, что
по газете. Только север обозначает надпись генеральный штаб. С целью соблюдения
секретности старты не были нанесены на карту, листы лежали в "секрете", но ими
не рисковали пользоваться. Единственная "сов.секретная" карта позиционного
района полка лежала в сейфе командира. Колонны должны были двигаться
рассредоточенно по направлениям и с интервалами по времени. Создателем советской
тактики был Лазарь Моисеевич Каганович. В войну ходили сплошной колонной, даже
если часть и разбомбят, зато солдаты были, как пчелы вокруг матки.
В условиях абсолютного радиомолчания (так как начальник связи больше всего
боялся, чтобы радиосвязью не воспользовались, ибо батарейки были украдены, да и
радиостанции Р105, на лампах, переделанные "Телефункен", имели радиус действия в
30км (в пустыне его можно увеличить до 70, если загнать солдата с антеной на
крышу), остановить его было невозможно. Вот он и увёл колонну в противоположном
направлении. Ориентирами были горы, одна и другая на расстоянии в 300км друг от
друга. Он их и перепутал. Не доезжая горы, дорога, как это водится в пустыне,
внезапно кончилась. Он повернул колонну назад. На обратном пути наиболее храбрые
из солдат стали разбегаться по пустующим площадкам, подтверждая военную мудрость
о том, что солдат, как чудовище озера Лох-Несс, неуловим. Солдат, как и собака,
живет на инстинктах. (Как можно обучить разумного человека обязанностям
дневального.) Привели тыловую колонну к нам на исходе вторых суток. Собственно,
её нашла поисковая группа. Мы все это время вынуждены были питаться подножным
кормом, ловить рыбу маскировочными сетями. Маскировочных сетей под цвет пустыни
не было. Из ГДР поступали лесные, ярко зеленого цвета. С целью маскировки
заставляли даже казармы обмазывать глиной. Хотя всем известно, что тени надежно
демаскируют любые строения в условиях пустыни. Изготовление рыболовных сетей из
маскировочных - довольно трудоемкая процедура. Сеть необходимо было ощипать,
иначе её и МАЗом не вытащить. Сеть разрезали пополам и сшивали вдоль, получался
невод, таких неводов делалось два, их ставили в протоке. "Эфиопы" залазили в
воду и с криком, свистом, улюлюканьем гнали рыбу. Сазан, если и перепрыгивал
первую сеть, то попадал во вторую. Но пойманную рыбу ещё нужно было сохранить. В
пустыне большая рыба протухает часа за два, даже, если её засолить снаружи, мясо
заванивается изнутри. Поэтому мы предпочитали мелкую. Крупную выпускали или
разделывали. Берешь сома, разрезаешь на две половины вдоль хребта, обильно
солишь, заворачиваешь в просоленный мешок и вешаешь на ветер. Часов за пятьшесть
под белым солнцем пустыни рыба вялилась. Ещё одним способом сохранить её -
было заморозить. Сначала замораживаешь воду в жидком азоте, лед такой, что за
день на солнце не растает. Колешь его и перекладываешь им рыбу.
Съедобная рыба, разве что сом или змееголов. Толстолобик - ни на что не годная
рыба, живёт на рисовых чеках, поедает сорняки. Мы их солили в бочках, каменную
соль брали на котельной с примесью угля. Солью промывали трубы котлов, как на
броненосце "Потёмкин", и для смягчения воды. Норма - совковая лопата на бочку,
зимой можно было есть от бескормицы. Кладешь на стол, черпаешь ложкой и
выплевываешь мелкие косточки.
Организаторами таких дел были обычно первые ракетчики, ветераны движения -
престарелые капитаны. Это была порода. По ветхости своей, после пятого развода,
они уже ничем, кроме браконьерства, охоты и рыбалки не интересовались. По
берегам рек, в тугаях (это ра
...Закладка в соц.сетях
