Жанр: Мемуары
Ватутин
...ми боями.
В полдень туман стал рассеиваться, и к плацдарму начала прорываться вражеская
авиация.
Близился вечер. Успеха все не было. Ватутину приходилось решать: вводить ли в бой
танковые соединения фронта, не добившись прорыва тактической полосы обороны?..
Ставка запросила сведения о продвижении и потерях наших войск и потребовала решения
Ватутина.
В этот трудный момент проявляется решимость Ватутина. Он вводит в бой мощные
танковые соединения, приказывает им вместе со стрелковыми дивизиями прорвать
оборону противника.
Снова поднимаются пехотинцы генерала Кузнецова, руководимые генералами
Алферовым и Гагеном, на штурм заснеженных высот.
Экипажи танков, оставив машины, бросаются на помощь саперам, извлекают мины,
проделывают проходы в минных полях.
Командиры танковых соединений, генералы Полубояров и Павлов, сами ведут под огнем
через эти проходы головные роты танков.
Потеряны еще десять танков, но могучий натиск танковых соединений остановить
невозможно, они прорываются на 700-1 000 метров и оказываются за полосой минных
полей.
Тактическая полоса обороны противника прорвана, танкистам открывается оперативный
простор.
На тыловом рубеже они обрушиваются на оперативные резервы противника. Полки
Гитлера и бригады чернорубашечников Муссолини не устояли под ударом советских
танков.
Танковые соединения были нацелены Ватутиным так, что под их ударами оказались
одновременно ближние и глубокие тылы врага. Его оборона была подавлена на всю
глубину. Его дивизии стали откатываться с рубежа Дона там, где их с фронта даже не
атаковывали. Отступающие колонны были сброшены танкистами с дорог, окружены и
уничтожены нашей пехотой. [118]
Войска правого крыла фронта под командованием генерала Кузнецова наступали с
плацдарма на запад, на юг и восток, а им навстречу шли, подсекая противника "под
корень", войска, руководимые генералом Лелюшенко.
Плацдарм за Доном, имевший к началу наступления два с половиной километра по
фронту и два километра в глубину, вскоре расширился до двухсот двадцати километров по
фронту и шестидесяти километров в глубину. Произошло коренное изменение
оперативной обстановки.
Победили воля командующего фронтом, его вера в силу своих войск. Исходя из
своеобразия обстановки и хорошо зная тактику противника, он принял рискованное
решение: не завершив прорыва, ввести танковые соединения.
Теперь, освобождая станицу за станицей, захватывая железнодорожные станции, а на них
эшелоны с танками и орудиями, войска Юго-Западного фронта победоносно развивали
наступление.
Генерал-фельдмаршал Манштейн и генерал-фельдмаршал фон Вейхс, войска которого
тоже действовали здесь, делали невероятные усилия, чтобы остановить соединения ЮгоЗападного
фронта и помогавшего ему Воронежского фронта.
Против Юго-Западного фронта стали выдвигаться свежие пехотные, танковые,
альпийские дивизии. На станции Ворошиловград, Миллерово, Тацинская прибывали все
новые резервы противника, усилила свои действия фашистская авиация.
В эти дни, когда от командующего фронтом требовалось нечеловеческое напряжение,
Ватутин тяжело заболел. Злая и опасная своими осложнениями болезнь туляремия
одолевала командующего.
Ватутин был в жару - температура поднялась до сорока градусов, ломило все суставы,
голова болела нестерпимо. Командующий фронтом упорно сопротивлялся болезни и,
непрерывно руководя наступлением, скрывал свой недуг. И все же в Ставке узнали о
болезни Ватутина, предложили прислать заместителя, но Ватутин отказался.
В этот момент битва подвергла Ватутина новому испытанию.
На решающем этапе борьбы ответственный штабной командир выехал в войска,
действовавшие на важнейшем направлении. Дожидаясь его возвращения, Ватутин прилег,
укрывшись шинелью. Глубокой ночью он услышал встревоженные голоса дежурных
офицеров и понял, что случилось нечто чрезвычайное.
Известие было действительно грозное. [119]
На направлении, куда выехал штабной командир, неожиданно появилась вновь
прибывшая на фронт дивизия противника, внезапно захватила село, накануне
освобожденное советскими войсками, и развивает успех.
К угрожаемому направлению были молниеносно стянуты ближайшие резервы фронта, и в
ту же ночь Ватутин нанес противнику сокрушительный удар.
Дивизия противника была полностью разгромлена, наши войска продвинулись далеко
вперед.
Окруженные группировки противника, несмотря на отчаянное сопротивление, были
разгромлены, их остатки взяты в плен. Стрелковые дивизии советских войск устремились
на юг вслед за танковыми соединениями.
Ватутин приказал организовать в каждой стрелковой дивизии передовые отряды, посадил
их на автомобили и потребовал еще быстрей двигаться вперед. Танкистам Ватутин
приказал нанести удар по тылам тормосинской группировки, по тылам 8-й итальянской
армии.
В направлении Кантемировка глубоко, на открытом фланге героически действовало
танковое соединение генерала Полубоярова.
Декабрьские метели замели в степи все дороги, танки шли по глубокому снегу. Дни и
ночи не снимали механики-водители рук с, рычагов управления, командиры башен не
отводили глаз от прицелов, командиры бригад лично вели передовые отряды.
В труднейший момент борьбы радисты всех танков приняли радиограмму . командира
соединения: "Родина нам приказывает, честь корпуса требует немедленно ворваться в
Кантемировку".
Танкисты пошли на штурм ночью. Кантемировка, находившаяся на стыке вражеских
фронтов, была взята.
Кантемировцы - там и пришло к танкистам это славное имя - устремились дальше, на
Волошине, Таловая, нанося глубокий удар по тыловой базе 8-й итальянской армии. Здесь
Полубоярову пришлось действовать самостоятельно: метели совершенно прервали
сообщение соединения с подходившей к нему на помощь пехотой, прекратилось
снабжение горючим. А к противнику подоспели свежие резервы.
Однако соединение продолжало сковывать прибывавшие дивизии противника,
дезориентировало гитлеровское командование, раскрывало Ватутину группировку и
намерения вражеских резервов. Командующий фронтом лично руководил действиями
танкистов и стрелковых дивизий, которые пробивались на помощь танкистам. [120]
В этот напряженный период Сталинградской битвы южнее всех войск Юго-Западного
фронта оказалось танковое соединение генерала Баданова.
Ему была указана самая глубокая цель: выйти на железнодорожную станцию Тацинская,
рассечь основную коммуникацию, соединявшую Сталинград с Ростовом и питавшую
тормосинскую группировку, овладеть Тацинской - огромной фронтовой базой
гитлеровских войск - и захватить там аэродром, с которого поднимались самолеты,
снабжавшие окруженную армию Паулюса боеприпасами и провиантом и бомбившие
наши войска.
Безостановочно шло соединение Баданова, отбрасывая на пути части противника и
обтекая узлы сопротивления. На шестые сутки боев и маршей, к ночи, они были уже в
станице Скасырской. До Тацинской оставалось несколько часов марша.
Командиры частей рассчитывали остановиться в Скасырской на ночлег и с утра
возобновить движение.
Генерал Баданов решил - иначе.
Он правильно определил, что, наступая днем, соединение лишится важнейшего элемента
успеха - внезапности. Противник успеет изготовиться к бою, поднимет в воздух
авиацию, и тогда произойдет схватка льва и кондора, в которой кондор будет неуязвим, а
могучий лев беззащитен от .ударов с воздуха.
В ту же ночь соединение двинулось к Тацинской и к рассвету было выведено в исходное
положение для атаки железнодорожной станции, поселка и аэродрома.
Когда занялся поздний январский рассвет, тишину разорвали грозные залпы "катюш", и
сквозь зимнюю мглу понеслись на врага огненные снаряды.
Это был сигнал атаки, повторенный по радио приказом: "За Родину - вперед!"
С грохотом, неся на. броне десанты, ворвались танки в поселок, на станцию, на аэродром.
Через десять лет в газете "Ди дейтше солдатен цейтунг", - реакционном органе,
издаваемом в Западной Германии, спасшийся тогда летчик Курт Штрайт опубликует свои
воспоминания о Сталинградской битве под названием "О тех, кто вырвался из
преисподней". В них будет напечатан специальный раздел "Кровавая баня в Тацинской".
[121]
Вот как запомнилась она Курту Штрайту, который совершил тридцать девять ночных
вылетов в Сталинград и которого нельзя заподозрить в симпатиях к Советской Армии, в
желании превознести ее победы:
"...Утро 24 декабря 1942 года. На востоке брезжит слабый рассвет, освещающий серый
горизонт. В этот момент советские танки, ведя огонь, внезапно врываются в деревню и на
аэродром. Самолеты сразу вспыхивают, как факелы. Всюду бушует пламя. Рвутся снаряды,
взлетают в воздух боеприпасы. Мечутся грузовики, а между ними бегают отчаянно
кричащие люди.
Все, что может бежать, двигаться, лететь, пытается разбежаться во все стороны.
Кто же даст приказ, куда направиться пилотам, пытающимся вырваться из этого ада?
Стартовать в направлении Новочеркасска - вот все, что успел приказать генерал.
Начинается безумие... Со всех сторон выезжают на стартовую площадку и стартуют
самолеты. Все это происходит под огнем и в свете пожаров.
Небо распростерлось багровым колоколом над тысячами погибающих, лица которых
выражают безумие.
Вот один "Ю-52", не успев подняться, врезается в танк, и оба взрываются со страшным
грохотом в огромном облаке пламени.
Вот уже в воздухе сталкиваются "Юнкере" и "Хейнкель" и разлетаются на мелкие куски
вместе со своими пассажирами.
Рев танков и авиамоторов смешивается со взрывами, орудийным огнем и пулеметными
очередями в чудовищную симфонию. Все это создает полную картину настоящей
преисподней.
Только через некоторое время немецкая танковая группа подходит к Тацинской и после
тяжелых боев снова занимает деревню и аэродром. Тем не менее Тацинская остается на
переднем крае и не может служить базой для воздушного моста в Сталинград.
Проходит много дней, покуда спасшиеся экипажи смогли собраться на аэродроме в
Сальске. Но отсюда до Сталинграда 320 километров, а летчики совершенно вылетались,
самолеты пора сдавать на свалку...".
Примерно то же, более скупо рассказывали об ударе на Тацинскую советские танкисты.
После короткой отчаянной схватки сопротивление гитлеровцев было сломлено.
На станции были захвачены эшелоны с танками, шедшие к Тормосину и Сталинграду,
склады с боеприпасами, продовольствием, одеждой, [122] горючим, а на аэродроме -
сотни бомбардировщиков, истребителей и транспортных самолетов.
Полураздетые фашистские летчики выбегали из домов, пытались спастись в балках, в
степи, кидались к самолетам, но всюду их настигали советские воины.
Один транспортный самолет успел подняться, но был подбит орудийным снарядом и
тяжело рухнул на землю. Другой, выруливая на старт, начал было разбег, но за ним
погнался танк "Т-34", и на аэродроме началось неслыханное в истории соревнование
танка и берущего разбег самолета. "Т-34" нагнал самолет и размозжил ему хвост.
Трудности были в том, жаловались танкисты, что огромные транспортные и
бомбардировочные самолеты нельзя было таранить ударами по шасси, потому что, падая,
самолет накрывал танк; приходилось давить хвосты самолетов, но и это было неудобно,
потому что хвосты легко откатывались от удара танка, скользя по обледеневшему покрову
аэродрома. Правда, механики и водители быстро освоили способ топтать хвосты
самолетов,
В те дни на фронте шутили, что Баданов прижал под Тацинской хвост Герингу, захватив у
него более трехсот самолетов.
Неотвратимая угроза нависла над противником, но нарастала опасность и для соединения
Баданова. Превосходящие танковые силы противника, спешно стянутые к Тацинской,
окружили ее и перешли в контратаки.
Ватутин держал связь с Бадановым по радио, лично доносил в Ставку о положении его
соединения. Из Ставки были даны указания авиации о помощи танкистам, и в нужный
момент Баданов получил разрешение выйти из боя. Ночью танковое соединение
оторвалось от противника, присоединилось к подошедшим главным силам фронта и
возобновило наступление.
В самый разгар боев Баданов получил радиограмму Военного Совета фронта о том, что
соединение преобразовано в гвардейское. "Вы награждены орденом Суворова 2-й
степени. Поздравляю вас и личный состав... от души желаю победы над врагом", -
прочитал Баданов.
Орденом Суворова впервые в Советской Армии был награжден генерал Василий
Михайлович Баданов, показавший искусство маневра и смелость - важнейшие черты
суворовского военного искусства.
Сталинградская битва стала колыбелью славы многих танковых соединений, которым
правительство присвоило гвардейское звание. Здесь, на берегах Дона и Волги, вознеслась
слава не только [123] танковых, но и многих стрелковых, артиллерийских, кавалерийских,
авиационных соединений Сталинградского, Донского и Юго-Западного фронтов.
Юго-Западный фронт, взаимодействуя с другими фронтами, с честью решил
поставленную перед ним задачу по окружению противника у Сталинграда и сыграл
важнейшую роль в сокрушении всех попыток Гитлера спасти свою окруженную
группировку.
Войска противника, противостоявшие Юго-Западному фронту на территории между
Сталинградом и Ворошиловградом, были разгромлены. В грандиозных боях,
развернувшихся на сотни километров по фронту и сотни километров в глубину, Советская
Армия освободила 1 246 населенных пунктов. Было подбито и захвачено 485 самолетов,
350 танков, 2 200 орудий, 8 500 автомашин. Гитлеровцы потеряли убитыми и пленными
ПО тысяч солдат и офицеров.
Советские войска разбили 8-ю итальянскую армию, присланную на Дон Муссолини, и ряд
корпусов румынской армии, присланных Антонеску. Народы Италии и Румынии,
потрясенные гибелью тысяч итальянцев и румын, еще больше возненавидели виновников
их гибели - фашистские, правительства.
Тормосинская группировка, грозившая прорваться на помощь армии Паулюса, сама
оказалась под угрозой окружения и была разбита в боях войсками Ватутина.
Котельниковская группировка, приблизившаяся к Сталинграду настолько, что
гитлеровцы, находившиеся в Сталинграде на южном фасе обороны, уже слышали, как она,
прорываясь к ним, вела бой, была атакована свежими резервами советских войск.
Группировка была разбита и покатилась к Ростову.
Преследуя ее, наши войска освободили Ростов.
Армия фельдмаршала Клейста спешно откатывалась с Кавказа.
Войска Юго-Западного фронта, продолжая наступление, взяли Миллерово и выходили к
реке Северный Донец.
Теперь между окруженной в Сталинграде армией Паулюса и ближайшими войсками
Гитлера легло пространство" в сотни километров. Положение окруженной группировки
стало безнадежным, она превратилась как бы в огромный лагерь пленных.
Операция по окружению противника у Сталинграда переросла в общее стратегическое
контрнаступление фронтов. Здесь сказалась сила советского военного искусства, которая
сокрушила противника у Сталинграда и проявилась впоследствии в крупнейших битвах
[124] Великой Отечественной войны, сказались сила последовательных ударов,
последовательного наступления фронтов, огромный размах операций.
Первый удар был нанесен 19 ноября 1942 года Донским и Юго-Западным фронтами; 20
ноября нанес удар Сталинградский фронт. Когда силы врага были скованы у Сталинграда,
Юго-Западный фронт обрушил новый удар своим правым крылом. У Ко-тельниково
действовали резервы Ставки.
Спасая положение, гитлеровское командование бросало резервы в Сталинградскую битву,
и тогда перешли в наступление Брянский, Воронежский, Южный, затем Центральный и
Западный фронты.
Не только оперативные, но и стратегические резервы Гитлера метались с одного
направления на другое, всюду опаздывали, попадали под удары. Резервов у Гитлера не
хватало. Фронт противника протяжением в сотни километров рушился.
Советская Армия вырвала у врага стратегическую инициативу и погнала фашистские
орды на запад.
Надежда Гитлера и наставник нынешних американских империалистов генералфельдмаршал
Манштейн делал отчаянные попытки спасти положение, но все они
рассыпались впрах.
А имя молодого генерала Ватутина, впервые прозвучавшее на весь мир в сообщении "В
последний час", покрытое славой Сталинграда, все чаще встречалось в газетах,
повторялось в эфире, становилось близким и дорогим людям, жаждавшим уничтожения
гитлеризма.
12 февраля 1943 года правительство присвоило Ватутину звание генерала армии. [125]
Снова в родном селе
После победы под Сталинградом Ватутин был назначен командующим Воронежским
фронтом. В полосу фронта входил и Валуйский район. В один из дней относительного
затишья Ватутин, инспектируя находившиеся в Валуйках войска, решил заехать в родное
село.
Он проезжал через Валуйки. Это был уже не тот город, побывать в котором мечтал когдато
деревенский мальчик. Маленький уездный городок превратился за годы советской
власти в мощный железнодорожный узел, в центр передового колхозного района.
Бронетранспортер вынес генерала из города, спустился с высот, открывавших чудесный
вид на заречный простор, к мосту, наведенному саперами через реку Валуй, в которой
Ватутин когда-то тихими утрами удил рыбу.
За рекой начиналась дорога, где Ватутину был знаком каждый мостик, каждая
придорожная верба, каждый поворот. Сколько раз он ходил по ней из Валуек в родное
Чепухино!
Этой дорогой он шел искать работу после того, как лишился стипендии в коммерческом
училище... И по этой же дороге двадцать пять лет назад шел к Валуйкам народ,
восставший против помещиков и буржуазии.
Знакомые картины согревали душу генерала. И, непосредственно воспринимая красоту
окружающей природы, генерал в то же время думал о том, как был взят танковыми
войсками генерала Рыбалко город Валуйки. Это его особенно интересовало, потому что
город, расположенный на высотах, прикрытый широкой рекой Валуй, казалось, был
недоступен для атаки танковых соединений. И то, что город и важнейший
железнодорожный узел на дороге, обеспечивавшей оперативный маневр крупными
массами войск на огромном протяжении фронтов от Москвы до Донбасса, был все же
взят, восхищало Ватутина и привлекало его внимание к опыту генерала Рыбалко.
И мысли о боевых действиях то захватывали генерала полностью настолько, что он
практически представлял себе, как на стоянке вызовет оперативных работников,
неотступно следующих на машинах за бронетраспортером командующего, и передаст им
необходимые распоряжения, то уступали место мыслям и воспоминаниям о тех, к кому он
сейчас ехал.
Николай Федорович думал о своей матери. [126]
Как каждый взрослый сын, любящий свою мать, Ватутин часто думал о том, все ли им
сделано, чтобы мать жила спокойно, не забыл ли он в спешке и напряжении своих дней
того, что должен был и мог сделать для нее.
В этом генерал предъявлял к себе неукоснительные требования еще и потому, что знал,
насколько сдержанна и скромна в своих требованиях мать, которая, как и большинство
матерей, будет искать и найдет оправдания сыну, забывшему ей написать или в чем-то не
позаботившемуся о ней.
Он хорошо помнил, как трудно жила она, и воспоминания эти еще сильней будили в сыне
чувства любви, благодарности и уважения к матери.
По этой дороге бывало спешила Вера Ефимовна в Валуйки, когда дед или отец не могли
побывать у Николая или сам он не мог в воскресенье прийти в Чепухино. Она приносила
ему продукты, чистое белье и, пройдя двадцать километров из Чепухино в Валуйки, тут
же шла обратно к оставленным без присмотра малышам.
Смерть мужа, младшего сына, деда Григория, тяжелая болезнь старшей дочери,
приковавшая ее к постели, отсутствие старших сыновей - Павла и Николая, служивших в
армии, не сломили Веру Ефимовну. Она не пошла на поклон к кулакам и неустанным
трудом, невероятными усилиями, казалось, невозможными для маленькой, сухонькой
женщины, матери девяти детей, подняла и вырастила малышей.
Вера Ефимовна в числе первых вступила в колхоз, стала лучшей дояркой, а вскоре
поварихой в детских яслях. И любовь к своим детям, теперь перенесенная на малышей
всего села, и чувство долга, так свойственное семье Ватутиных, дали Вере Ефимовне
славное имя на селе - колхозная няня.
Едва начав самостоятельно работать, Нимпай Федорович стал помогать семье. Он
посылал матери деньги, на свой первый командирский заработок купил швейную машину
больной сестре, которая не могла работать в поле и шила платья для односельчанок.
Младшую сестру Лену, очень похожую на него и очень любимую им, Ватутин взял к себе
и готовил к поступлению в медицинский институт. Помогал Николай Федорович учиться
и младшему брату Семену.
С годами богател колхоз, жизнь колхозников становилась с каждым днем лучше. Вера
Ефимовна, теперь уже не обремененная заботами о маленьких детях, несколько раз
приезжала в гости к сыну-генералу. [127]
Впервые в жизни выехав из глухого села, она внимательно вглядывалась в окружающее, но
не удивлялась, а принимала все новое рассудительно и как должное. Все нравилось Вере
Ефимовне в городах. Ей было удобно в большой квартире сына, но оставаться жить в
Киеве или в Москве она отказывалась наотрез. Сказалась ватутинская скромность,
неутолимая любовь и привычка старой колхозницы к своему труду, которого она лишена
была в городах. Погостив, Вера Ефимовна возвращалась в свое Чепухино
Долго потом соседи и особенно соседки расспрашивали ее обо всем, что она видела.
Неторопливо, снова и снова рассказывала Вера Ефимовна, как ехала поездом, как летела
самолетом и видела сверху сквозь оконце, что поменьше оконышка в старой хате деда
Григория, землю без конца и края, множество сел, рек и лесов.
Особенно часто требовали соседки рассказа о том, как въезжала она в Киев, как встречал
ее Николай Федорович и как все военные останавливались и отдавали честь, когда сынгенерал
вел ее под руку к машине.
Николай Федорович все же чувствовал себя в ответе перед матерью и сестрами за то, что
они оказались в оккупации, хотя он и военные власти, тогда здесь находившиеся, сделали
все для того, чтобы эвакуировать их. Посланная машина с сопровождающим сержантом
прибыла во время, но Вера Ефимовна не могла везти тяжело заболевшую дочь, прождала,
пока ей станет легче, а когда тронулись в путь, было уже поздно. Гитлеровцы захватили
переправы на Дону, и Ватутины вынуждены были вернуться в Чепухино. После
освобождения района от немецко-фашистской оккупации Ватутин узнал из сообщений
райкома партии и писем сестер, что родные его живы, и теперь решил сам увидеть мать,
помочь семье.
Район Валуек уже стал прифронтовым тылом советских войск, и в Чепухино
расположился на отдых стрелковый полк.
В предвечерний час, когда Ватутин подъезжал к селу, в хате Веры Ефимовны наступил
покой. Солдаты, в этот день пришедшие на постой, пообедали "и, сняв сапоги и
гимнастерки, отдыхали. Четверо солдат играли в домино, другие лежали на печи, на
лежанке, читали газету, где был опубликован приказ Верховного Главнокомандующего
войскам Ватутина. Как это часто бывает, солдаты, ставшие на постой, не интересовались
фамилией и родословной хозяйки хаты, а [128] Ватутины со свойственной им
сдержанностью не говорили о том, что их сын и брат генерал.
Управившись по дому, Вера Ефимовна села за свой ткацкий станок. Его вытащили из
сарая, как только пришли в село советские воины, и теперь Вера Ефимовна пользовалась
каждым свободным часом, чтобы ткать полотно.
Сестры были заняты своими делами: старшая, Матрена Федоровна, шила на машинке,
средняя, Дарья Федоровна, - счетовод колхоза - составляла вновь списки колхозных
бригад. Лена кончала мазать земляной пол и шутила с солдатами, приглашавшими ее
играть в домино.
В этот момент большая машина промелькнула мимо окна во двор.
Лена успела заметить брата и вскрикнула:
- Коля приехал!
Она выскочила в сени, за ней выбежала Вера Ефимовна и сестры.
Солдаты заинтересовались неожиданным волнением хозяек, но, услышав объяснение, что
приехал брат, продолжали заниматься своим делом - стучали костяшками домино.
Зато через несколько секунд, увидев перед собой генерала армии, солдаты бросились к
одежде так, как будто бы услышали сигнал боевой тревоги.
Самые расторопные успели схватить сапоги или просунуть голову в гимнастерку,
пытались ускользнуть в соседнюю комнату, другие застыли с сапогами в руках в
положении "смирно", когда услышали приветливое и чуть-чуть укоризненное:
- Куда же вы, товарищи? Вы мне не мешаете, отдыхайте, пожалуйста... Я ненадолго.
Николай Федорович сердечно обнял мать и сестер, поздоровался с солдатами и стал
снимать шинель.
Он раздевался неторопливо, как раздеваются дома, зная, что куда положить и повесить, и
действительно, обернувшись, увидел у двери знакомый гвоздик.
"Вот на свой гвоздик я и повешу шинель", - обрадовался Ватутин.
Это был даже не гвоздик, а железный граненый клинышек без шляпки, в незапамятные
времена вбитый в притолоку дедом. Николай Федорович" когда-то вешал на него свой
кожушок и шапку. Здесь у дверей было удобно сразу раздеться и также удобно, одевшись,
сразу выбежать из хаты. [129]
Ватутин всматривался в лица родных. Сейчас все были вместе. Вот только братья еще не
прислали вестей о себе, и тревога за них омрачала радость встречи.
Николай Федорович в течение войны изредка получал письма от братьев. Их пути на
войне даже сходились. Павел стоял в строю своей батареи, когда генерал Ватутин
инспектировал дивизию, но после осмотра войск Николай Федорович, не знавший, что
здесь находится его брат, сразу уехал в другую дивизию, и братья так и не увиделись.
Афанасии, получив отпуск, приезжал к брату - командующему фронтом, погостил у него
в уехал обратно в свою саперную часть.
Николай Федорович знал, что Афанасию, повредившему грудь при падении с дерева,
нелегко в окопах передовой линии, и Афанасий Федорович знал, что брат-генерал может
оставить его при себе, но солдат и не помыслил об этом просить, а генералу и в голову не
пришло использовать свою власть, чтобы определить брата на службу в безопасное место.
Семен, танкист, писал Николаю Федоровичу, что услышал о нем по радио. Затем,
находясь с ним на одном фронте, написал в штаб, но в те дни были горячие бои, братья не
могли увидеться, а когда на передовой стихло, Николай Федорович оказался уже на
другом фрон
...Закладка в соц.сетях
