Жанр: Мемуары
Ватутин
...а с отцом крепла, появлялись новые дела и
заботы. Лене не всегда удавались задачки, а мама заставляла решать. Украдкой от
мамы Лена пробиралась к телефону, шептала в трубку условия задачи; к счастью,
папа все сразу понимал, даже угадывал сказанное шепотом и, если в эти минуты не
решал свои задачи в Генеральном Штабе, быстро решал задачи Лены. Но чаще
всего oн просил подождать до ночи. Лена соглашалась. Она знала, что в таком
случае ей надо оставить на папином письменном столе рядом с его толстущими
книгами по военной истории и стратегии свой тощенький задачник, и тогда папа,
вернувшись даже глубокой ночью, очень усталый, все же улыбнется, взглянув на
отчеркнутые задачки, и решит их на специальном листке, оставленном Леной. Зато
в другой раз, когда у папы найдется время, он надолго усадит Лену рядом с собой,
будет спрашивать ее по арифметике и станет так ясно и просто объяснять, что
окажется - очень легко можно все понять.
Воспоминания, которым не было конца, начинались словами: "А помнишь,
мама...", и кончались фразой: "Ты, Витя, этого не помнишь, ты был совершенно
маленький..." Это напоминание очень задевало мальчика, тем более что и ему
тоже было что вспомнить. Папа любил охоту и хотя не брал Витю с собой, зато
разрешал ему не только подержать двустволку, но даже чистить ее. Тогда же папа
вырезывал себе и Вите шпаги, они фехтовали, и когда Витя побеждал, папа давал
ему поиграть свою настоящую саблю.
Еще лучше помнил Витя, как папа приехал к нему в Евпаторию в детский
санаторий и пробыл там с ним три дня. Тогда они гуляли, играли в шахматы,
читали. Папа смотрел, как Витя и его товарищи вырезают картинки из календаря
"1812 год", и рассказывал им о Кутузове, Суворове и Багратионе. У Вити
сохранились книги, которые тогда привез ему папа, и тетради с нарисованными им
скачущими всадниками. [66]
Как раз в те дни были маневры Черноморского флота, и Витя видел с берега, как
шли вдали корабли, как мчались, вздымая буруны, торпедные катера, а над ними
проносилась морская авиация. Папа все объяснял, - он мог все объяснить, про все
рассказать. А когда Витя приехал в Москву, они ходили с ним в Музей Красной
Армии, и опять папа очень интересно рассказывал о боях гражданской войны.
Еще помнил сын генерала, как он был с отцом в Мавзолее Ленина; отец поднял его
тогда на руки и пронес так, чтобы мальчик хорошо видел спящего Ильича и
навсегда запечатлел в своей детской памяти его образ.
Мерно тикали в квартире Ватутиных часы, и под их ход в детскую спальню
вернулся сон, ласково одолел детей. Они незаметно уснули.
Спал по-прежнему генерал в машине, но по-прежнему не шел сон к Татьяне
Романовне.
Она думала о том, как счастливо жила их семья, как внимателен всегда был к ней
Николай Федорович.
И никогда, вспоминала Татьяна Романовна, не искал Ватутин случая отдохнуть,
никогда он не жаловался на усталость, всегда старался поменьше думать о своем
здоровье. Дважды он чуть не поплатился за это жизнью.
В Ростове, заболев брюшным тифом, он трое суток продолжал работать, пока его
не увезли в больницу. В Москве, несмотря на два тяжелых приступа аппендицита,
Ватутин все откладывал операцию, ссылаясь на занятость. Однажды утром
появились симптомы третьего приступа, и все же Николай Федорович, пообещав
жене заехать в госпиталь, поехал в Генеральный Штаб. Татьяна Романовна
позвонила в госпиталь. Старый хирург генерал Мандрыка, узнав о грозящей
Ватутину опасности, сам помчался в Генеральный Штаб. Только что приехавший
Ватутин потребовал у адъютанта очередные дела, а генерал Мандрыка запретил
выдавать дела и попросил, чтобы заместитель начальника Генерального Штаба
явился в его распоряжение, на хирургический стол. На помощь профессору пришел
секретарь партийной организации, и Ватутину пришлось подчиниться.
Оперируя, хирург изумлялся тому, как мог Ватутин работать с приступами такой
боли.
Всю жизнь самозабвенно работал Ватутин и в таком труде видел счастье.
И теперь Татьяна Романовна знала, что Николай Федорович, рвавшийся с первого
часа войны на фронт, не будет щадить себя. [67]
Без сна встретила жена генерала ранний свет июньского утра.
А Николай Федорович в это время был уже далеко, за городом Валдаем.
Машина Ватутина и следовавшие за ней машины генералов, ехавших на фронт, с
рассветом еще более ускорили свой ход.
Только в городах и селах шоферам приходилось сбавлять скорость. Улицы всюду
были полны народа. Тысячи людей собирались, строились, шли на призывные
пункты. На всем пути от Москвы до древнего Новгорода, на всем необъятном
пространстве народ поднимался на борьбу с немецко-фашистскими полчищами.
[68]
В трудные дни начала войны
30 июня Ватутин с группой генералов приехал на Северо-Западный фронт и сразу
оказался в огненном пекле войны.
Навстречу ему, по шоссе и обочинам, отходили разрозненные подразделения, группы
солдат, а вперемежку с обозами и подводами - жители.
У мостов создавались пробки, сквозь которые с трудом пробивалась машина Ватутина.
Люди несли с собой слухи об огромных колоннах вражеских танков, о поражениях наших
войск.
Над шоссе низко кружились самолеты со свастикой. Города Псков и Новгород
подверглись массированным ударам вражеской авиации. Лес южнее Пскова, где Ватутин
нашел штаб фронта, горел.
Обстановка на фронте была действительно грозная. Еще в Москве Ватутин уяснил себе
общий план _ действий противника и все ответственное предназначение СевероЗападного
фронта, на который он был послан Ставкой.
В ночь отъезда его из Москвы Советское информбюро подводило итоги восьми дней боев.
Уже стало известно, что против - Советской Армии на всех фронтах действуют 170
дивизий врага, уже выявились его крупнейшие группировки танков и авиации,
определились главные направления ударов, огромный масштаб и крайнее ожесточение
сражений.
1 июля Информбюро подтвердило, что "на двинском направлении противник выдвигал
свежие подвижные части".
В последующие дни сводки Информбюро также начинались сообщениями об
ожесточенных боях на двинском, затем на островском направлениях, о продолжающемся
вводе в бой новых сил противника.
Все еще действовал "план Барбаросса" - гитлеровский план войны против СССР.
Этот план предусматривал "уничтожение СССР в молниеносном походе при помощи
решительных ударов и глубоких танковых клиньев". План состоял прежде всего в
уничтожении русских войск, расположенных в Западной России, и лишении Советской
Армии возможности отойти в глубь страны. На северо-западном направлении "план
Барбаросса" предусматривал поражение русских войск в Прибалтике, оттеснение их к
морю и полное уничтожение, [69] стремительный прорыв к Ленинграду, захват его, захват
Кронштадта и Балтийского флота.
В начале войны Гитлер обещал своим гаулейтерам быть через шесть недель в Ленинграде,
а через восемь недель в Москве.
3 июля начальник штаба германской армии Гальдер заявил представителям печати: "Не
будет преувеличением, если я скажу, что поход против России выигран в 14 дней".
Северо-Западный фронт должен был вместе с Ленинградским остановить армии
противника, стремившиеся отрезать Ленинград от Москвы, не дать противнику обойти
Ленинград с востока, северо-востока и этим сорвать важнейшие планы Гитлера.
Противник, имея превосходство в танках и авиации, продвигался с (каждым днем все
глубже и глубже; нашими войсками была оставлена Рига, танковые дивизии врага
угрожали прорывом на Псков и Новгород.
В этих условиях Ватутин обязан был определить подлинное положение на фронте и
причины неудач, найти способы остановить армии противника, доложить свои выводы
Ставке Верховного Главнокомандования Советской Армии.
Первый и основной вывод, который сделал Ватутин, быстро ознакомившись с
обстановкой, заключался в том, что штаб Северо-Западного фронта теряет управление
войсками и что это представляет самую грозную опасность.
История войн знает много примеров, когда войска терпят поражение, но командование,
сохраняя управление, выводит их на новые рубежи, перегруппировывает, и войска могут
вновь противостоять наступающему врагу. Но, потеряв управление, потеряв связь с
войсками, командование обрекает их на поражение. Противник может уничтожить
любую часть, в то время как соседняя, боеспособная, не зная об этом, не окажет ей
помощи, хотя будет иметь к этому возможность.
Потеря управления - катастрофа для войск и самое тяжелое преступление
командующего и его штаба.
Еще в академии у Ватутина сложилось убеждение, что штаб фронта должен спокойно
работать в любой обстановке; в точно указанное время должны поступать донесения из
штабов армий, в определенное время штаб отдает войскам приказы командующего и
точно доносит в Ставку о всех событиях.
Это было верное представление, и ровный ритм управления вскоре установился в штабах,
несмотря на тяжелую обстановку на фронтах. [70]
В самые ответственные дни великих сражений под Москвой и Сталинградом, на Курской
дуге и на других направлениях человек, попавший в штаб фронта со стороны, не мог бы
сказать, что в это время на фронте происходят решающие события. Ни тени спешки, ни,
тем более, нервозности не было в отделах штаба, разве что все более усталыми
становились глаза бессменных тружеников войны - штабных командиров.
Но не такое положение было в штабе Северо-западного фронта в первые дни войны.
Связь часто рвалась, а с некоторыми соединениями фронта прекратилась совсем.
Донесения от войск приходили большей частью с опозданием или вовсе не поступали.
Где противник, каковы его силы, действия, намерения - оставалось неясным, и потому
появление его новых дивизий, их атаки являлись неожиданными и казались еще более
опасными, чем это было на самом деле.
В то же время масса самых сложных, часто противоречивых, трудно анализируемых
вопросов требовала от Ватутина безотлагательных решений.
Сквозь эти события и потоки противоречивых сведений шел генерал к верным оценкам и
выводам, держал экзамен на право управлять войсками в труднейших сражениях
начального периода войны.
Это была проверка огнем всех знаний, всего его опыта, ибо в ближайшие же часы после
принятия им решения противник мог использовать ошибки штаба, если они допускались,
и за них люди, подчиненные Ватутину, должны были поплатиться жизнью, а страна
расплачивалась сожженными селами, сданными врагу городами.
Здесь в эти критические дни в полную силу проявилась способность генерала к верным,
смелым решениям, его готовность принять за свои решения всю меру ответственности.
Он докладывал Ставке о потере управления войсками, о силе ударов противника, о мерах,
необходимых, чтобы укрепить фронт, и в его докладе чувствовалось глубокое убеждение,
что врага можно остановить, что его можно бить.
За мрачными картинами отхода наших войск и успехов противника Ватутин смог
разглядеть, что положение не так страшно, как это кажется людям, потерявшим
главное - веру в свою победу.
Советские войска, испытавшие небывалой силы удар вторжения, несмотря на успехи
противника, готовы были к борьбе и на ряде участков успешно сражались. [71]
Сохраняя управление, отходило с боями соединение генерал-майора Собенникова. Части
полковника Голубева на второй день войны перешли у Таурогена в контратаку, нанесли
поражение дивизии противника и гнали его 18 километров, устилая путь преследования
вражескими трупами.
Противотанковая бригада полковника Полянского остановила танки противника южнее
Шауляй, и все попытки противника ворваться в город с юга были парализованы
советскими артиллеристами.
Поступали отрывочные сведения об успешных боях частей армии генерала Берзарина;
войска генерала
Морозова сражались против семи пехотных и одной моторизованной дивизии врага.
Героически действовали танкисты Героя Советского Союза генерала Лелюшенко. Он сам
всегда появлялся на опасных направлениях, водил своих танкистов в атаки.
В 1947 году, когда в городе Полтаве состоялся суд над военными преступниками, бывший
командир танковой дивизии СС "Мертвая голова" Гельмут Беккер показал на суде: "В
первый же час войны мы двинулись из Восточной Пруссии в Прибалтику, рассчитывая
безостановочно идти к Ленинграду. Достигнув Двинска, дивизия вынуждена была
остановиться. В этот день мы вели тяжелый бой, и поле боя осталось за нами, но мы
заплатили очень дорогой ценой за победу. За всю войну во Франции дивизия не имела
таких потерь. Я хотел узнать, как русские строят оборону, и со своими офицерами обошел
поле боя. Мы увидели высокое искусство инженерных сооружений и особенно
маскировки: подходя к самым огневым позициям, трудно было их заметить. В окопах у
пулеметов и на огневых позициях батарей лежали стрелки и артиллеристы, не
покинувшие солдатского поста и раздавленные нашими танками. Силу огня русской
артиллерии мы узнали сразу. К этому прибавились действия танков KB и Т-34, против
которых были бессильны немецкие танки T-III и T-IV. Здесь я впервые увидел, что русские
закапывают танки в землю, и тогда их можно подбить только с ближней дистанции с
большими для себя потерями".
После Великой Отечественной войны, когда открылись архивы германского генерального
штаба, стало еще видней, что в те тяжелые для Советской Армии дни она не только
проявила чудеса героизма, но нанесла врагу невосполнимые потери.
И все же героические, но разрозненные усилия наших войск не могли остановить
противника. [72]
Успех решало прежде всего правильное, твердое управление войсками.
С величайшим напряжением ждал Ватутин у телеграфа заключения Ставки на его доклад.
Казалось, что минуты текут невероятно медленно... Наконец с аппарата Бодо поползла
лента со знаками шифровки.
Командующим фронтом назначался генерал Собенников, начальником штаба фронта -
генерал-лейтенант Ватутин. Впредь до прибытия Собенникова Ватутину приказывалось
управлять войсками фронта.
Назначение молодого генерала начальником штаба фронта было проявлением к нему
большого доверия - Ставка была согласна с его выводами и оценкой положения. Теперь
он должен был в сражениях доказать свою правоту, оправдать доверие Ставки.
Докладывая Ставке, Ватутин ясно представлял себе, что и как нужно сделать, чтобы
укрепить положение на фронте.
И в этот час снова завыли над лесом сирены, снова налетели бомбардировщики, снова -
грохот разрывов. Перед Ватутиным в пыли и дыму вздыбились деревья, разметались
палатки. Оказались разбитыми радиостанции. Лежали убитые штабные офицеры, которые
должны были передать войскам приказы штаба - мысли и волю Ватутина.
В этот момент штаб увидел своего начальника. Он спокойно стоял во время бомбежки у
палатки, потом поднял сброшенную, просеченную осколком свою генеральскую фуражку
и стал отдавать распоряжения.
Прежде всего он потребовал навести порядок, в самом штабе. Все отделы, не
осуществляющие непосредственного управления войсками, все лишние машины,
обременяющие грузы было приказано отправить подальше, в тыл фронта.
Остающийся собственно штаб также переводился на новое место.
Но, несмотря на предстоящий переезд, Ватутин приказал здесь, в лесу, быстро построить
блиндажи, отрыть щели, укрыть машины, - всем было дано понять, что где бы и на какой
бы срок ни остановился штаб - людям надо создавать наиболее возможные условия
работы и безопасности, и что в шалашах из веток, в палатках, поставленных на скорую
руку, с телефонами, подвешенными на сучках деревьев, штаб фронта больше не будет
работать ни часу.
Ватутин объяснил, что штаб в любых условиях должен являть собой образец
организованности и порядка. [73]
Расположить штаб фронта на новом месте было в тех условиях не простой задачей.
Он должен был находиться в таком удалении от войск, чтобы ему не угрожали прорывы
танковых дивизий противника, чтобы колебания линии фронта не заставляли его
переезжать с места на место: незыблемость положения штаба - одно из важнейших
условий стойкости войск. И в то же время штаб должен был быть расположен близко к
войскам, - так легче управлять.
При неустойчивой обороне близость линии фронта, несомненно, опасна, но Ватутин шел
на это, потому что верил в скорое укрепление обороны, в то, что безопасность штаба
будет гарантирована стойкостью войск.
Все силы, все средства обратил Ватутин на установление надежной связи с войсками. Он
верил, что и войсковые штабы ищут связи со штабом фронта и что скоро эта связь должна
надежно сомкнуться. Все радиостанции штаба фронта устанавливали связь с рациями
армейских штабов, и когда она нарушалась под ударами вражеской авиации, неутомимые
радисты снова ее восстанавливали.
На одном из новых командных пунктов авиация врага снесла всю деревню, где
расположился узел связи, но через полчаса уже работала связь запасного командного
пункта, своевременно подготовленного по приказанию Ватутина.
Офицеры оперативной связи штаба фронта пробивались к нашим частям, устанавливали
живую связь, ориентировали войска в обстановке, доносили Ватутину о положении войск.
Герои-летчики, несмотря на превосходство в воздухе истребителей противника,
бесстрашно летали днем и ночью на "У-2", садились среди боевых порядков наших войск,
передавали распоряжения штаба и под огнем вражеских минометов взлетали с
донесениями штабу фронта.
Туда же, к войскам, были направлены и генералы, прибывшие с Ватутиным из Москвы для
укрепления штабов.
Это были опытные, высокообразованные, смелые командиры. Некоторые из них работали
до войны преподавателями в военных академиях, а здесь встречали своих учеников, и на
полях сражений держали экзамен учителя и ученики. Некоторые из генералов тут же
становились во главе войск, принимали на себя руководство штабами. Ватутину нужно
было, чтобы такие именно люди, не поддающиеся тяжелым [74] впечатлениям отхода
наших войск, трезво оценивали и докладывали ему обстановку.
С не меньшим вниманием относился Ватутин к разведке. Для него всегда было делом
первостепенной важности знать противника. И Ватутин не жалел сил и средств, чтобы
раскрыть его планы, определить, где он наносит главный удар, а где только
демонстрирует, узнать, где находится его резерв. Разведчики почувствовали, как глубоко
интересуется их работой начальник штаба, и это воодушевило их.
Организуя оборону фронта, Ватутин отводил важнейшую роль артиллерии. Это был
период, когда противник превосходил наши войска в авиации и танках, и артиллерия была
силой, способной, несмотря на эти преимущества противника, остановить его танковые
дивизии.
Одновременно максимальное внимание уделялось формированию резервов из войск,
выходивших в тыл после боев, из тех бойцов, которых, подъезжая к фронту, Ватутин видел
отходившими на восток. Ватутин организовал сбор этих солдат, кормил их, вооружал,
сводил в боеспособные части. Он был рад каждому вновь сформированному батальону,
каждой пополненной, окрепшей дивизии.
А трудности для генерала все не уменьшались.
Он должен был одновременно решать, где и какими частями контратаковать и где какие
части выводить из-под удара; где снова отвоевывать оставленные рубежи и где в тылу
своих войск строить запасные рубежи на случай отхода; какие склады сжигать, чтобы они
не достались врагу, и какие эвакуировать; какие взрывать мосты, чтобы противник не
развивал преследования, и какие мосты строить, чтобы обеспечить маневр своих войск,
готовящих контратаки; как обеспечить эвакуацию населения, колхозного имущества,
скота и в то же время как освободить от этих потоков дороги, чтобы не закупорить их, не
застопорить подходящие к фронту резервы Ставки.
Ватутин обязан был всегда знать до деталей положение на фронте и регулярно доносить
об этом в Ставку, и главной задачей для него по-прежнему оставалось обеспечить твердое
управление войсками, их непрерывное взаимодействие.
Успехи отдельных соединений не меняли общей картины: фронт - большой, сложный и
единый организм, побеждающий, если все части боеспособны, если все части точно
выполняют приказы, а для этого нужна система управления, которую Ватутин создавал.
Кому, как не Ватутину, было знать, что в современной войне, как никогда раньше,
командир не может управлять без штаба. Немыслимо одному человеку, какими бы
способностями и усердием он ни [75] обладал, узнавать одновременно все, что
происходит на гигантском фронте, где днем и ночью, сутки за сутками, ежечасно
меняется обстановка. Не может один генерал отдать одновременно приказы всем
соединениям фронта, следить за их выполнением, снабжать войска и уже в ходе одного
сражения готовить новую операцию.
Это под силу мощному штабу - коллективу образованных, опытных, специально
подготовленных генералов и офицеров, которые готовят решения командира, передают их
войскам, контролируют исполнение и организуют взаимодействие войск.
Потому с первого же дня Ватутин поднял значение штаба фронта, определил его
важнейшую роль в совершающихся событиях, придал его работе большой размах и
конкретность.
Штабные командиры увидели образец того, каким должен быть штаб фронта, поняли
требования Ватутина, а это немедленно передалось штабам войск.
Сам Ватутин быстро, уверенно, без шума включился в работу так, точно давно изучал
обстановку, давно знал этот штаб. При этом Ватутин не заменял старых работников
новыми, не винил подчиненных в неудачах, а нашел в самом штабе людей, которые
хорошо знали войска, нашел тех, кто не терялся при неудачах, а трезво и верно оценивал
обстановку. Такие люди, как всегда, были в штабе.
Для Ватутина не существовало "второстепенных" служб в штабе. У него не было
пренебрежения к частным вопросам, не было равнодушия к докладам командиров штаба,
равнодушия, при котором докладывающий не чувствует, не знает, что ищет, чего хочет
начальник.
Ватутин видел, что работники штаба устали за десять суток напряженной работы без сна
и без отдыха. Они устали, но были готовы продолжать борьбу, веря в победу. Каждый
увидел, что его мнение дорого начальнику штаба, что усилия его не пропадают даром, а
обеспечивают дело победы, и это вдохновляло людей. Этих людей возглавили
опытнейшие штабные командиры Сухомлин, Деревянко, Киносян. Они объединили
усилия, сплотили штабной коллектив.
Ватутина отличала исключительная правдивость. Он требовал в докладах правды, не
допуская в донесениях ни малейшей неточности, и сам докладывал в Ставку правду и
только правду, какой бы горькой она порой ни была.
Штабные командиры учились у Ватутина не только организации штабной службы и
управлению войсками, - они воспринимали [76] его исключительную веру в сады
Советской Армии, веру в победу над врагом.
Офицеры штаба или представители армейских штабов, докладывая начальнику штаба
фронта обстановку, нередко сообщали о тяжелых, критических условиях, в которых
оказывались наши войска, но никакие донесения, как бы тревожны они ни были, не
устрашали Ватутина, не колебали устоев, на которых покоилась его вера. Он видел, что
положение действительно грозное, но при этом в нем все сильнее поднималась
готовность к сопротивлению неудачам, убеждение, что это временные успехи врага, что
мы сильнее его, что его можно бить. Чем коварнее были действия противника, тем более
тонко применял Ватутин военную хитрость; чем сильнее и опаснее были удары
противника, тем больше изыскивал Ватутин возможностей для контрударов.
Его уверенность и спокойствие передавались подчиненным, которые уходили от своего
начальника с верой в успех, с ясной целью и конкретными указаниями, какими путями
идти к победе.
Ватутин приучил свою мысль спокойно работать в бою, умел не суетиться, не поддаваться
панике.
Иногда на фронте создавалось положение, когда казалось, что нужно молниеносно
решать, что делать. Непонятно было, как мог в этой нестерпимо опасной обстановке даже
не измениться голос человека. Но за этим спокойствием скрывалась сдержанная,
собранная в кулак воля.
И это спокойствие генерала спасало тысячи жизней.
Ватутин не принимал поспешных, непродуманных, не рассчитанных решений, которые,
сохранив для высшего штаба десятки минут, могли заставить десятки тысяч солдат
тратить драгоценные в бою часы и дни на лишние передвижения.
Ватутин спокойно склонялся над картой, но когда из-под его пера выходил приказ, все
видели, что он точно рассчитан и полон динамической силы, требует от войск
стремительных действий, предельных усилий в бою. Внешне неторопливая мысль
рождала план молниеносных ударов.
Штабные командиры вскоре узнали, что к Ватутину нельзя идти с проектом приказа,
предусматривающего только пассивную оборону. Ватутин ее не признавал. Несмотря на
превосходство сил противника, несмотря на временные неудачи, Ватутин принимал
смелые решения, вел активную оборону. [77]
Каждый подписанный им приказ неизменно и прежде всего формулировал задачу, как
вести контратаки, как организовать новую группировку сил для контрудара по врагу. Не
заслоняться от врага в критические минуты, а бить его - было главным в решениях
Ватутина. И задачи обороны ставились исключительно в предвидении новых контратак
советских войск.
В этом было не только выражение характера Ватутина, его личных черт, которые
скажутся еще не раз, - в этом было проявление того духа активной борьбы, которым жил
весь народ, рвавшийся в бой против захватчиков.
И когда иным командирам казалось, что наступать немыслимо, что контратаковать
невозможно, Ватутин требовал именно контратаки, предпринимал частные наступления,
и эта как будто "невозможная тактика" срывала планы германской армии.
В те критические дни борьбы Ватутин сутками держался на ногах, лишь иногда под утро
ложился на час-другой, укрывшись по-солдатски шинелью, поставив рядом телефон, но
чаще всего, тут же поднявшись, опять шел к карте или звонил в армейские штабы.
- Когда он спит? - спрашивали работавшие с Ватутиным офицеры штаба, которых он
поражал неустанным бодрствованием.
Неизменно являя собою пример выносливости, Ватутин показывал подчиненным образцы
мужества и выдержки.
При переезде на новый командный пункт самолеты противника, преследуя штабную
колонну, обрушили на шоссе серию бомб, одна из которых взорвала камни и землю перед
машиной Ватутина; когд
...Закладка в соц.сетях
