Жанр: Мемуары
Страницы жизни
...вич Фрунзе. Но память о нем навсегда
осталась в славной истории полка, в благодарных сердцах участников этой
замечательной встречи.
Октябрьское поле.
В те годы здесь был лес. В этом чудесном зеленом уголке, еще считавшемся
Подмосковьем, разместился наш лагерь.
В октябрьских лагерях, кроме нашего полка, находились и другие части, а
также военно-учебные заведения Московского гарнизона.
Вспоминается июнь 1925 года. Лето выдалось жаркое. Каждый из нас был бы
рад запрятаться в лесной тени. Но полк жил напряженной жизнью. Шла боевая учеба,
проверка знаний, полученных за зиму.
И здесь у нас опять произошла встреча с M. B. Фрунзе. Он прибыл в лагерь
вместе с начальником штаба РККА \59\ Сергеем Сергеевичем Каменевым. После смотра
войск и тактических учений состоялся общелагерный митинг. Встреченный бурными
аплодисментами, на трибуну поднялся нарком. Он окинул взглядом огромную площадь
и начал речь.
- Факты говорят о том, - сказал Михаил Васильевич, - что в области
международных отношений Союзу Советских Республик готовится ряд испытаний. В
первую - очередь они угрожают нам со стороны английского правительства. Недавние
выступления Чемберлена и других членов консервативного кабинета не оставляют
сомнений на этот счет...
- Мы должны быть готовы к любым осложнениям, - продолжал Фрунзе. - Красная
Армия и Красный Флот должны быть каждую минуту в состоянии боевой готовности. А
затем Михаил Васильевич подробно рассказал о внутреннем положении страны, о том,
как быстро улучшается ее экономика. Говоря об урожае, он упомянул о том, что
английское правительство всячески пытается сорвать экспорт нашего хлеба.
- Во всяком случае, нас этим не запугаешь! Мы видели и более тяжелые дни...
Михаил Васильевич окончил свою яркую речь. Но участники митинга долго не
отпускают его с трибуны, громом рукоплесканий приветствуя замечательного
коммуниста-полководца, стойкого борца за свободу и счастье нашей Родины.
На трибуну поднимается комсомолец Андронов, курсант нашей полковой школы.
Но ему долго не дают говорить. Аплодисменты не утихают. Тогда товарищ Фрунзе
поднимает руку и просит успокоиться. Когда все затихло, Андронов обращается к
присутствующим:
- Товарищи, большинство из нас, красноармейцев, по молодости лет не могли
участвовать в борьбе с капиталистами, не могли вместе с нашим любимым наркомом
товарищем Фрунзе бить врагов в годы гражданской войны. Но мы знаем серьезность
обстановки. И по первому зову Коммунистической партии смело пойдем к новым
революционным победам. Те задачи, которые ставит перед нами товарищ Фрунзе, мы
выполним. На любой приказ нашего военного командования ответим: "Всегда готовы!"
Когда товарищ Фрунзе сошел с трибуны, его подхватили сотни крепких
красноармейских рук и начали \60\ качать. Мы попросили наркома на память о
пребывании в полку сфотографироваться на фоне нашего полотняного городка, и он
согласился.
Провожали мы Михаила Васильевича к машине чуть ли не всем лагерем. Никто
тогда не предполагал, что это последняя встреча с ним.
А через несколько месяцев его пламенное сердце перестало биться. Страна
провожала в последний путь Михаила Васильевича Фрунзе, выдающегося ленинца,
одного из замечательных советских полководцев. В день похорон с ним прощался и
личный состав Московского стрелкового полка, строительству которого он отдал так
много сил.
В Московский стрелковый зачастили гости. Иногда нас предупреждали об их
прибытии, а порой они сваливались как снег на голову. Приезжали к нам и люди с
открытым сердцем, и подозрительно настороженные, и настроенные явно враждебно.
Последних было большинство.
Одной из первых посетила полк делегация английских профсоюзов. Англичане
ходили по всей территории полка и немало удивлялись. На кухне они пробовали
красноармейскую пищу, в казармах пристально разглядывали постели, беседовали с
красноармейцами. Возглавлявший делегацию Персель спросил:
- Господа, я никак не могу понять, каким образом вы достигли такой высокой
дисциплины, не прибегая к муштре, какая была в царской армии? Прямо не верится,
что у вас красноармейцев не бьют.
Ответить Перселю вызвался курсант полковой школы Блинов.
- А за что красноармейца бить? Наш командир такой же, как и мы, - из
рабочих или из крестьян. Мы с ним служим одному делу. Если он приказывает мне, я
знаю: значит, так нужно и ему и мне. Поэтому я безоговорочно выполняю его
приказание. Так за что же он будет меня бить?
Персель только руками развел.
Особенно удивились англичане, узнав, что некоторые красноармейцы избраны в
состав местных Советов, а кое-кто даже в верховный орган власти - в ЦИК СССР и
ВЦИК. \61\
Для делегации мы устроили в клубе завтрак. За столом Персель обратился к
Славину:
- Можно ли узнать, господин начальник, у вас и у вашего командира в банке
большой счет?
- Никакого капитала у нас нет, - ответил Славин.
Персель изумленно раскрыл глаза и снова спросил:
- А на какие же средства вы живете и так широко принимаете гостей?
- Государство платит нам хорошее жалование. Так что и на жизнь вполне
хватает, и для того, чтобы гостей принять.
Покидая полк, Персель по поручению делегации оставил такую запись в книге
отзывов: "Довольны посещением Московского стрелкового полка. Направляясь к вам,
полагали, что столкнемся с подобием царской армии, но все наши предположения
лопнули как мыльный пузырь. Мы увидели образцовую армию".
Через несколько дней в полк прибыла новая группа иностранцев. На сей раз
нас посетили французские промышленники во главе с крупным капиталистом "королем
шелка" господином Мондоном. Было ему далеко за пятьдесят. Внешне это был
типичный буржуа. Одет был претенциозно, держал себя развязно.
Мондон устраивал в казармах настоящие "допросы с пристрастием". Особенно
его интересовало, сколько часов в день у нас изучают военное дело. Находчивый
красноармеец Бирюков ответил:
- А мы весь день изучаем военное дело.
Лицо Мондона вытянулось, из глаза его выпал монокль и повис на черном
шелковом шнурке.
- Так много? Значит, Красная Армия готовится к войне?
- Не к войне, а к защите Страны Советов, - отпарировал красноармеец.
Но "король шелка" не унимался. Он задавал вопросы в том же провокационном
духе. Славин знал французский язык и переводил. У меня прямо-таки руки чесались,
так и хотелось выставить за порог этого провокатора. Но требования этикета
сдерживали негодование.
Французы ходили по ротам. Во всех уголках они тщательно искали "пу"
(вошь). То и дело слышно было, как Мондон громко приказывал соотечественникам,
бесконечно повторяя: "Пу, пу, пу" (дескать, ищите это страшное насекомое). \62\
Мондон обнаглел настолько, что в поисках злосчастной "пу" бесцеремонно
запускал руки за воротники красноармейцам. Но все его старания были безуспешны,
и он нервничал. Наблюдая за ним, я понимал: сумей он в ту минуту достать целый
вагон "пу", с удовольствием самолично забросал бы ими весь полк, только бы
скомпрометировать Советскую власть, Красную Армию.
После осмотра полка Мондону предложили книгу отзывов. Француз косо
прицелился в нее моноклем, вынул из бокового кармана паркеровскую ручку и сделал
такую запись: "Красная Армия - хорошая армия. Но французская не хуже".
Когда Славин перевел надпись, командир роты Кузнецов спросил:
- А кто же выгнал французов из Одессы?
Мондон смешно заморгал и снова - в который уже раз! - уронил монокль.
Затем, приняв театральную позу, промолвил на ломаном русском языке:
- Мы ехаль в Москву по дороге, по которой наступаль наш Наполеон!
Я вежливо спросил:
- Господин Мондон, а вам не приходилось ездить по дороге, по которой
Наполеон убегал из России?
Когда Славин перевел мой вопрос, француз покраснел до ушей, его лоснящееся
лицо еще больше заблестело, и он пробормотал что-то невнятное.
Много зарубежных делегаций посещало наш полк. Нередко после этого в
буржуазной печати появлялись статьи, посвященные Московскому стрелковому. По ним
за границей судили о мощи молодой Красной Армии.
Как велико значение доверия в жизни человека! Оно окрыляет, помогает
полнее ощущать пульс жизни, вызывает желание лучше трудиться, доставляет
огромное счастье, вселяя гордое сознание, что ты нужен людям. И нет большей
награды, чем доверие.
С особой силой испытал я это чувство, когда возвратился в полк после
кратковременного отпуска. Первым встретил меня Славин, крепко обнял, поцеловал.
- Поздравляю! Искренне поздравляю, старина!
- С чего это ты, Михаил, сегодня такой нежный? \63\ Какая-нибудь радостная
новость?
- А разве ты еще ничего не знаешь? И Славин рассказал, что во время моего
отпуска на I состоявшемся съезде Советов Российской Федерации, а за ним и на
Всесоюзном съезде Советов меня избрали кандидатом в члены ВЦИК XII созыва и
кандидатом в члены ЦИК СССР III созыва.
Столь высокое доверие трудящихся ко многому обязывало. Помимо работы в
полку ежедневно приходилось заниматься разными делами, связанными с выполнением
новых обязанностей. Я бывал на предприятиях, встречался с трудящимися, отвечал
на их многочисленные письма, помогал им в различных бытовых делах.
А как интересно было присутствовать на сессии ВЦИК и ЦИК СССР, где
решались большие государственные вопросы! После сессий я выступал перед
красноармейцами полка, подробно рассказывал о принятых решениях, делился своими
впечатлениями.
Мне и раньше приходилось встречаться с Михаилом Ивановичем Калининым на
партийных конференциях и заседаниях Моссовета, депутатом которого я был. Нередко
видел его и в нашем Замоскворецком районе. А теперь на сессиях познакомился с
ним еще ближе. "Всесоюзный староста", как его называли в народе, всегда был
доступен, общителен, прост в обращении с людьми. Здороваясь со мной, он обычно
спрашивал:
- Как, товарищ Болдин, у вас в полку? Можем надеяться на наших защитников?
- Безусловно, можете, Михаил Иванович.
- Вот и превосходно. Уверенность нам очень нужна.
М. И. Калинин подробно интересовался жизнью полка, бытом красноармейцев и
командиров, успехами в боевой учебе, новинками нашего вооружения. Часто
расспрашивал о командирах, которых знал лично. Прощаясь, Михаил Иванович всегда
говорил:
- Пожалуйста, передайте мой самый теплый привет нашим защитникам.
Запомнились мне и встречи с первым наркомом просвещения Анатолием
Васильевичем Луначарским. Я много раз слушал его речи, доклады, лекции по
вопросам \64\ просвещения, культуры, литературы, на международные темы и всегда
восхищался его поистине энциклопедическими знаниями, умением свободно и просто
разговаривать с любой аудиторией.
Познакомиться с Луначарским мне довелось на одном из спектаклей в театре
Мейерхольда. В антракте народный артист Всеволод Эмильевич Мейерхольд, почетный
красноармеец нашего полка, представил меня Луначарскому:
- Анатолий Васильевич, это мой командир и, если можно так выразиться, отец
красноармейцев Московского полка.
- Будем знакомы, - и Луначарский протянул мне руку. - Должен заметить,
товарищ Болдин, семья у вас большая и хорошая. Я наблюдал за игрой ваших
красноармейцев на сцене. Способные ребята. От души приветствую столь ревностное
отношение к театральному искусству, которое проявляют у вас в полку.
Анатолий Васильевич снял пенсне, протер толстые стекла кусочком замши,
снова надел и продолжал:
- Что ни говорите, а искусство расширяет кругозор каждого красноармейца,
помогает глубже понимать процессы, происходящие в жизни, прививает культуру. А
как это важно для успешного воспитания нашей новой армии!
Мейерхольд попросил прощения и удалился на сцену, а мы с Луначарским
остались вдвоем. Он подробно расспрашивал о жизни полка и моей службе в нем, а
когда я рассказал о себе и сообщил, что до Москвы жил в Туле, Анатолий
Васильевич оживился:
- Тула памятна мне, очень памятна.
- Знаю, Анатолий Васильевич. Туляки часто поминали вас добрым словом.
- Благодарю за такое известие.
Луначарский начал рассказывать о том времени, когда был представителем
Реввоенсовета в Тульском укрепленном районе:
- Положение тогда было очень тревожное. На Тулу яростно наступал Деникин,
думал захватить ее, а затем взять и Москву. Что говорить, суровое было время, но
поистине героическое! Между прочим, превосходная тема для драматургов! А нам как
раз нужны пьесы, посвященные тем событиям. Растет молодежь. Необходимо
рассказать ей о героях Октября, гражданской войны, о том, как трудовой \65\
народ вместе с Владимиром Ильичом Лениным отстаивал Советскую власть. Нужно
воспеть Красную Армию. Луначарский глубоко вздохнул и добавил:
- Мечтаю о таких пьесах!
- А чего бы вам, Анатолий Васильевич, самому не написать? Думаю, что у вас
получится хорошая пьеса, а наши полковые артисты поставят ее.
- Дорогой товарищ Болдин. Может, действительно когда-нибудь я и наберусь
смелости. Но пока что до этого руки не доходят. У нас непочатый край дел по
организации народного просвещения.
В тот вечер в театре Мейерхольда мне впервые в жизни пришлось так много
нового услышать о театре, драматургии, о роли искусства в жизни человека. В этих
вопросах я был малоискушенным. А Луначарский говорил так страстно и так
интересно и понятно, что буквально увлек меня, заставил иными глазами смотреть
на театр.
- Знаете, Анатолий Васильевич, в нашем полку тоже есть такие горячие
любители сцены, которые сами пишут небольшие пьесы, сочиняют разные сценки из
жизни Красной Армии, а потом сами же разыгрывают их. И получается как будто
неплохо.
Я рассказал Луначарскому, как в нашем полку была ликвидирована
неграмотность и малограмотность среди красноармейцев, как велика их тяга к
знаниям.
Антракт кончился. Последний акт пьесы я уже смотрел рядом с Луначарским.
После спектакля пригласил Анатолия Васильевича посетить Московский стрелковый
полк, познакомиться с нашей жизнью и учебой, побывать в клубе и посмотреть наших
армейских артистов. Луначарский поблагодарил, сказал, что воспользуется
приглашением при первой же возможности, а затем добавил:
- Прошу всегда помнить о театре. Поощряйте самодеятельность. Чего доброго,
полк ваш даст театру советских Давыдовых и Орленевых.
Вскоре на очередной сессии ЦИК СССР мы встретились с Анатолием
Васильевичем Луначарским уже как старые друзья. Сидя рядом в Большом Кремлевском
дворце, мы обменивались мнениями по поводу выступления того или иного оратора.
Помню, нагнувшись ко мне, Луначарский тихо спросил:
- Иван Васильевич, нет ли у вас лишнего карандашика? \66\
Достав из кармана запасной карандаш и передавая его Луначарскому, я шутя
заметил:
- Странно, наркому просвещения нечем писать.
- Бывает, дорогой, бывает. Наверно, потерял где-нибудь карандаш. Ох, уж
эта рассеянность! - Луначарский, улыбнувшись, посмотрел на меня поверх пенсне,
погрозил пальцем и добавил: - Подкузьмили. За это я вас наказываю: карандаш
оставляю себе... \67\
Жизнь вносит поправки
Я очень любил Московский полк, гордился им и понимал огромную
ответственность за него. Может быть, поэтому через некоторое время стал
чувствовать неудовлетворенность своей работой, остро ощущать, что жизнь
предъявляет повышенные требования, а знаний, приобретенных на "Выстреле", уже не
хватает.
Тяжело было сознавать, что с полком придется расставаться, но я уже
несколько раз обращался к наркому с просьбой послать меня на учебу. Чаще всего
он уклонялся от бесед на эту тему, а однажды, когда, видимо, я изрядно ему
надоел, махнул рукой и сказал:
- Ладно, будешь академиком. Через несколько дней получишь приказ.
В ноябре 1925 года я был принят в Академию имени М. В. Фрунзе.
После окончания академии поехал в Воронеж на должность заместителя
командира 19 й стрелковой дивизии. А в мае 1930 года меня неожиданно снова
вызвали в Москву. На этот раз получил назначение преподавателем в академию.
Никогда не влекла меня педагогическая работа, но отказаться не сумел.
Читал тактику, вел групповые занятия, а вечерами сам усиленно занимался,
готовясь к лекциям. И все-таки чувствовал, что сижу не в своей колеснице. Я был
убежден, что больше пользы принесу на строевой работе.
О моих жалобах стало известно наркому. Он вызвал меня: \68\
- Опять бунтуешь, академик!
- Товарищ нарком, не бунтую, а прошу. Я склонен к строевой работе, меня же
упекли в академики! Чем заслужил такую немилость?
- Плохо понимаешь роль преподавателей. А пора бы понять, что не каждому
доверяется воспитывать кадры. В свое время сам рвался к учебе, почему же других
учить не хочешь?
- Кафедра не по мне, - возражал я.
Я видел, что нарком сердится, но настаивал на своем, пока он не сдался:
- Ну что с тобой поделаешь? Хотели сделать из тебя ученого мужа, а ты свое
гнешь. Ладно, пользуйся моей слабостью! Раз в академики не вышел, поезжай
формировать новую дивизию.
В начале J931 года прибыл в Самару с назначением на должность командира и
комиссара 53-й стрелковой дивизии Приволжского военного округа. Явился к
командующему округом Б. М. Шапошникову.
- Здравствуйте, голубчик, рад вашему приезду, - ласково встретил меня тот.
- Вам, видимо, в Москве сообщили, что дивизию вашу еще нужно сформировать? Так
вот учтите, товарищ Болдин, дел уйма: подбор командно-политического состава,
строительство казарм и много других организационных вопросов. Словом, голубчик,
рукава засучите повыше.
- Такое мне уже знакомо, товарищ командующий.
- Знаю, голубчик. Знаю о вашей службе в Туле и Москве. Но тут дело будет
посложнее. К дивизии будем предъявлять повышенные требования, хотим сделать ее
опытной. К новому учебному году необходимо построить казармы и здания для
общественно-бытовых и культурных нужд. На это государство отпустило достаточно
средств. От вас требуется как можно разумнее использовать их. Нужно, чтобы
красноармейцы жили и учились в хороших условиях. Вот, пожалуй, и все. Если есть
вопросы, прошу.
В тот же день я уехал в Саратов. В пути строил различные планы, как лучше
начать формирование дивизии, что в первую очередь нужно сделать, вспоминал
двадцатые годы, когда буквально на голом месте пришлось создавать полк в Туле, а
позже в Москве. \69\
В Саратове явился к командиру корпуса Туровскому. Получил ряд
дополнительных указаний и отправился в Пугачев, где должен был разместиться
будущий штаб новой дивизии. Вместе со мной выехала группа командиров,
назначенных в штаб.
Запомнилась первая встреча с секретарем Пугачевского уездного комитета
партии Гусевым. Внимательно выслушав меня, он поднялся из-за стола, начал ходить
по небольшому кабинету и неторопливо говорить приятным низким голосом:
- Название наш город носит гордое - Пугачев! И революционные традиции
здесь замечательные. До сих пор все дышит именем Василия Ивановича Чапаева. Жил
он в нашем городе, здесь вступал в партию, отсюда со своими орлами уходил на
фронт белых бить. И сейчас у нас живет много чапаевцев. В нашем городе все, от
мала до велика, любят военных и всегда рады помочь им. Так что, Иван Васильевич,
все необходимое для вас сделаем.
Вместе с Гусевым мы составили детальный план первоочередных мероприятий.
Выбрали пункты временного расквартирования личного состава, наметили площадки
для строительства казарм, обсудили ряд других организационных вопросов. И работа
буквально закипела. Пугачевцы активно помогали во всех наших начинаниях.
На командно-политические должности прибыли опытные товарищи, в большинстве
коммунисты и комсомольцы. Многие из них - участники гражданской войны, питомцы
"Выстрела" и академий Красной Армии.
Все лето полки занимались строительством, а когда оно было закончено и
поступило новое вооружение и техника, мы приступили к учебе.
В январе 1934 года в моей жизни произошло новое большое событие:
саратовские коммунисты избрали меня делегатом на XVII съезд партии. Помню, с
каким огромным вниманием мы, делегаты, слушали Отчетный доклад ЦК партии, как
горячо обсуждали второй пятилетний план развития народного хозяйства страны.
Неизгладимое впечатление произвели на нас выступления выдающихся деятелей
Советского государства и Коммунистической партии Г. К. Орджоникидзе, С. М.
Кирова, П. П. Постышева, Н. С. Хрущева.
В один из дней работы съезда встретился в Кремле с наркомом. \70\
- Здравствуй, бунтарь. Как дела в дивизии? На преподавательскую работу не
тянет?
- Что вы, товарищ нарком! Ваши слова принимаю за шутку. Вот самому бы
подучиться не мешало. А от преподавания прошу уволить.
- Ну и упорный. Ладно, пойдешь в Академию имени М. В. Фрунзе на особый
факультет. Авось нам все-таки удастся сделать из тебя академика.
И вот снова Москва. Снова знакомые аудитории. Среди слушателей встретил
давнего приятеля Максима Пуркаева. Как и я, в годы нашей разлуки он служил в
войсках, а сейчас вновь решил учиться. Пуркаев выглядел куда солиднее прежнего,
и все-таки многое в нем осталось от прежнего озорника. Мы вспоминали "Выстрел",
наших преподавателей, холодное общежитие и, понятно, "карие глазки".
Вместе с нами в академии занимались и нынешние Маршалы Советского Союза
А.И. Еременко и И.С. Конев.
Два года напряженной учебы промелькнули довольно быстро. Пришла пора
применить новые знания на практике. Перед назначением на должность с каждым
выпускником подробно беседовал нарком. Когда очередь дошла до меня, он поздравил
с окончанием особого факультета и сказал:
- Теперь пора и долг платить. Поедешь опять к Шапошникову командовать
дивизией. Кстати, он сейчас в Москве. Повстречайся с ним и подробно обо всем
договорись.
В ту пору Б. М. Шапошников командовал Ленинградским военным округом, и
служба под его руководством меня прельщала. Я направился к нему на московскую
квартиру и прежде всего извинился за то, что беспокою в неслужебное время.
- Ничего, ничего, голубчик, правильно поступили. Нуте-с давайте присядем к
столу. Рассказывайте.
Я доложил, что нарком решил направить меня в Ленинградский военный округ.
- Вот и превосходно. Сейчас, товарищ Болдин, у нас есть вакантная
должность командира и комиссара 18-й стрелковой дивизии. Штаб ее в
Петрозаводске. Туда и поедете...
Такова уж наша судьба: живешь там, где прикажут. Для меня, как и для всех
военных, давно стало \71\ привычным часто менять адреса. Вот почему с такой
легкостью, буквально за пару дней, я собрался и выехал в Ленинград, а затем в
Петрозаводск, где вступил в командование 18-й стрелковой дивизией.
К тому времени в жизни Красной Армии произошло большое событие: был принят
новый Временный полевой устав, который должен был помочь коренным образом
перестроить ее и значительно улучшить качество боевой подготовки. Родина
оснастила свои вооруженные силы новой техникой. Все более прочные позиции во
всех родах войск занимал теперь мотор. Естественно, что и требования к армии
неизмеримо выросли. Ее нужно было по-новому обучать, готовить к преодолению
трудностей в условиях современного боя. Решению этой первостепенной задачи и
была подчинена вся жизнь нашей дивизии.
Мы работали напряженно, обучая личный состав тому, что требуется на войне.
И это вполне понятно, если учесть международную обстановку того времени. Шли
тревожные тридцатые годы. Все выше поднимал свою омерзительную голову фашизм.
Гитлер мечтал о мировом господстве и создал ось Берлин - Рим-Токио. Фашистская
агрессия нарастала. Муссолини напал на Эфиопию. Франко задушил республиканскую
Испанию. Мюнхенское предательство расчистило Гитлеру путь, и он захватил
Австрию, оккупировал Чехословакию. На Дальнем Востоке бесчинствовала
империалистическая Япония.
Тучи сгущались. Фашизм угрожал второй мировой войной. И прежде всего
враждебные силы направлялись против Советского Союза. Понятно, что в этих
условиях огромная ответственность ложилась на Красную Армию. В любую минуту ей
надлежало быть готовой отразить фашистскую агрессию. Страстно защищая мир и
безопасность народов, мы зорко следили за происками империалистов и активно
готовились к борьбе.
Дивизия росла, мужала, крепла. Тут бы только и работать! Но жизнь вносит
поправки...
Мерно постукивали колеса поезда, уносившего меня на юг. В кармане лежало
назначение на должность командира и комиссара 17-го стрелкового корпуса. \72\
До тех пор я знал Украину лишь по рассказам друзей да произведениям
Гоголя. Она представлялась мне привлекательной, хотелось побывать там, но все
как-то не удавалось. И вот теперь это давнее желание осуществилось.
Как-то, еще в годы службы в Московском стрелковом полку, был я со Славиным
в Художественном театре. Шла "Пугачевщина" с участием замечательного актера И.
М. Москвина. В антракте, прохаживаясь по фойе, Славин легонько коснулся моей
руки и шепнул:
- Посмотри-ка направо. Знаешь, кто это? - и показал на великана с большими
серебристыми усами и какими-то особенно веселыми и лукавыми глазами. Я обратил
внимание, что не только мы, а почти все, кто находились в фойе, смотрели на него
с нескрываемым любопытством. А он то и дело здоровался со знакомыми, широко
улыбаясь и поглаживая усы.
- Нет, не знаю, - ответил я.
- Смотрел репинских "Запорожцев"?
- Еще бы! В Третьяковке всегда любуюсь этой замечательной картиной. У меня
даже копия есть.
- А помнишь усатых персонажей этой картины? Так вот, мужчина, на которого
ты сейчас смотришь, и есть один из репинских героев.
- Как это понять? - удивился я.
- Очень просто. Это писатель Гиляровский, все называют его "дядя Гиляй".
Он позировал Репину, когда художник писал "Запорожцев".
Рассказ Славина настолько поразил меня, что я уже глаз не спускал с
Гиляровского. От этого человека буквально веяло жизнью, здоровьем, удалью
запорожцев, вольнолюбивых сынов Украины.
- Да, Ваня, - снова заговорил Славин, - богата наша Украина красивыми
людьми. Сама она прекрасна, и люди ее чудесны. Вот попадешь в те края и полюбишь
их на всю жизнь...
Стоя у окна вагона в поезде, увозившем меня в тихий украинский город
Винницу, вспоминал я и повести Гоголя, и замечательную репинскую картину, и
колоритную фигуру улыбающегося в усы запорожца - Гиляровского.
По приезде в Винницу я с головой окунулся в войсковую жизнь. Побывал во
всех частях,
...Закладка в соц.сетях
