Жанр: Мемуары
Страницы жизни
...дин из августовских дней 1947 года ко мне пришла делегация веймарцев.
Мы познакомились. Особенно запомнился руководитель делегации Было ему за
пятьдесят. У него стройная подтянутая фигура, красивое лицо, живые умные глаза.
Строгий и вместе с тем элегантный костюм делал его моложавым.
- Я Курт Зоненберг, - представился он, - доктор искусствоведения. Уж,
видимо, таков климат Веймара, что все мы влюблены в поэзию, театр, музыку. Среди
нас, пришедших к вам, есть поэты и композиторы, драматурги и режиссеры, актеры и
художники.
Я внимательно слушал Зоненберга. Хотя у меня было много других забот,
торопить его не хотелось. А он продолжал:
- Каждый город имеет свою особую, примечательную \235\ черту. Один
прославился химическими заводами, другой возвысил себя производством
превосходных оптических приборов, третий производством автомобилей, четвертый -
отличным пивом. Ничем этим наш Веймар похвалиться не может. Правда, когда-то
говорили: лучшие в мире географические глобусы производят веймарцы. Это верно.
Наши глобусы были превосходны. Мы изображали на них географию мира такой, какой
она есть, а не такой, какой мечтал ее видеть Гитлер. Но не в глобусах дело... Чем
по-настоящему известен и богат Веймар, так это своей культурой.
Курт Зоненберг говорил увлеченно, каждую фразу дополнял выразительными
жестами.
- Недавно, - продолжал он, - мы посетили могилу Гете и Шиллера. То, что
увидели там, тронуло нас до глубины души. На могилах лежали венки из живых
цветов. На широких муаровых лентах были трогательные надписи. Вы, видимо,
догадываетесь, о каких венках я веду речь? Эти венки возложили советские воины.
- Не вижу ничего удивительного, - заметил я. - Ведь Гете и Шиллер дороги
не только немецкому народу.
Мне нравилось, что Зоненберг старается как можно лучше перевести мои слова
на немецкий язык для тех, кто не знал русского.
- Помню, в дни гражданской войны, - продолжаю я, - когда наша молодая
Советская республика сражалась с Антантой, в моем батальоне был чудесный боец,
по имени Костя. Смертельно раненный, он подозвал меня, превозмогая боль, вынул
из вещевого мешка две книги и промолвил, еле шевеля губами: "Товарищ командир,
мне очень понравились эти книги. А дочитать уже не придется. Возьмите на
память". Красноармейца мы похоронили, а книги его я возил с собой всю
гражданскую войну. Хотите знать, что это были за книги? Избранные произведения
Пушкина и Гете.
И тогда снова заговорил Зоненберг:
- То, что мы услышали, трогательно. Вы правы. Знаете, геноссе генерал,
когда мы читали надписи на муаровых лентах, то с особой силой почувствовали всю
сердечную красу советского человека.
Зоненберг заметно волновался. Чтобы успокоиться, он попросил разрешения
закурить. \236\
- Должен сказать, - продолжал он, выпуская табачный дым, - что я не
коммунист. Но, знаете, именно Гитлер открыл мне глаза на правду, заставил понять
Маркса и Ленина, сочувственно отнестись к той борьбе, какую вели наши Роза
Люксембург и Карл Либкнехт, Эрнст Тельман и Клара Цеткин, проникнуться уважением
к Вильгельму Пику... Возможно, слушая меня, вы думаете: стоит ли верить этому
немцу? Верьте - и не ошибетесь. Честные немцы прекрасно понимают, что благодаря
Советской Армии рухнула гитлеровская Германия. И сейчас мы стоим у колыбели
новой, прекрасной Германии, для которой Гете и Шиллер, Бетховен и Лист, Бах и
Штраус предстают во всем своем величии.
- Мне приятно слышать такие слова, - ответил я. - Чем же сейчас я могу
быть полезен вам, доктор Зоненберг?
- Очень многим. Вам, видимо, знакома история веймарского театра? Если нет,
разрешите отнять у вас еще несколько минут. Наш театр существует очень давно.
Его традиции известны всему миру. На сцене веймарского театра звучали
произведения Дидро и Бомарше, Гольдони и Лессинга в превосходном исполнении
труппы, которую возглавлял несравненный артист Экхоф. Любители театра издалека
приезжали в Веймар, чтобы насладиться игрой знаменитой Короны Шредер. А известно
ли вам, что долгие годы директором нашего театра был сам Гете, что и он играл на
сцене этого театра? - Да, это мне известно...
В разговор вмешался актер, выделявшийся огромной шапкой иссиня-черных
волос:
- Наш театр дважды постигало горе. Первый раз в тысяча семьсот семьдесят
четвертом году, когда он сгорел. Тогда потребовалось десять лет на его
восстановление. Вторично театр был разрушен в этой ужасной войне, И до сих пор
он лежит в руинах.
- Кто же его разрушил? - спрашиваю актера.
- Нет-нет, - заторопился он, - не подумайте, что мы виним вас. Его
разрушил Гитлер. Это мы отлично понимаем и будем вечно помнить. А вот за помощью
пришли к вам, русским.
- В чем же она должна выражаться?
- Население Веймара хочет восстановить театр, - \237\ снова заговорил
Зоненберг. - Но это очень трудно... Мы просим вашего совета...
- Доктор Зоненберг, могу сказать, что подобные просьбы меня радуют. Мне по
душе ваша реалистическая оценка событий. Можете передать всем, кто направил вас
к нам: советская военная администрация готова не только дать совет, но и принять
участие в восстановлении театра. Для этого мы выделим группу опытных инженеров и
техников, направим строительный батальон, дадим необходимые материалы.
Через несколько дней наши инженеры-строители уже показывали мне рабочие
чертежи, докладывали, что нужно для восстановления театра, говорили о рабочей
силе, строительных материалах. Все их требования были удовлетворены.
Восстановление театра началось. Я часто бывал на стройке, встречал там
много немцев. Среди них были актеры и музыканты, поэты и художники. Старшим
среди них был Курт Зоненберг.
Наши солдаты трудились на стройке плечом к плечу с немецкими гражданами.
И вот театр уже готов. В нем появилась мебель. На окнах висели карнизы с
тяжелыми бархатными портьерами. Стены фойе украсились портретами выдающихся
драматургов и композиторов.
В те дни советская военная администрация получила много писем, в которых
немцы благодарили наших строителей за восстановление театра. Их приятно было
читать.
Накануне открытия театра ко мне, как к давнему знакомому, явился Курт
Зоненберг. Настроение у него приподнятое. Он крепко пожал мне руку и передал
конверт.
- Веймарцы поручили мне вручить вам первый пригласительный билет и
сообщить: после длительного перерыва на сцену нашего театра возвращается Гете с
героями своего бессмертного "Фауста".
- Благодарю за внимание. С радостью принимаю приглашение, - ответил я.
И как раз в этот момент раздался телефонный звонок из Берлина. Мне
сообщили, что в Веймар выезжает Вильгельм Пик, чтобы принять участие в
торжественном открытии театра.
Это известие меня обрадовало. Я неоднократно видел Пика в Москве на
партийных съездах, конференциях, \238\ слушал его выступления, с большим
интересом читал его статьи, посвященные международному коммунистическому и
рабочему движению.
Был август 1948 года. Желтизна изрядно тронула "зеленое сердце" Германии.
Настроение у веймарцев праздничное. Шутка ли - вновь поднимется занавес
геттевского театра.
К этому значительному культурному событию готовились и мы, советские
военнослужащие. Помню, ко мне тогда обратился один наш солдат:
- Товарищ генерал, я работал на строительстве театра. Наша бригада
каменщиков вывела под крышу стену. А билеты в театр не все получили. Как-то
обидно.
Я невольно залюбовался этим солдатом. Припомнился предпоследний год войны.
В небольшом белорусском городке, где разместился штаб 50-й армии, ко мне привели
пленного немецкого офицера. Во время допроса он без устали, точно машина,
твердил одну и ту же стереотипную фразу: "Русские не знают и не понимают душу
немца и не смогут оценить культуру Запада".
Нет, господин гитлеровский офицер, вы ошибаетесь. Мы прекрасно знаем и
понимаем душу честного немца и умеем отличить, где кончается мишура и начинается
подлинная культура...
Истекали последние часы перед открытием театра. К зданию советской военной
администрации подъехало несколько машин. Вот он Вильгельм Пик, широкоплечий, с
мужественным лицом, ясными глазами, чудесной улыбкой, знакомый миллионам по
многочисленным фотографиям. Обнимаемся, крепко пожимаем друг другу руки.
- Рад познакомиться. Если не ошибаюсь, Гудериан именно на вас жаловался
фюреру? - улыбаясь, говорит Пик. - А я вас могу только поблагодарить. Мне
рассказывали, что советские войска активно помогали веймарцам в строительстве
театра. Большое, очень большое вам спасибо. Знаете, в характере немца помнить
добро. Пусть веймарцы, да и не только они, пусть все немцы узнают, кто помог
восстановить театр. Это пойдет только на пользу нашим взаимоотношениям...
Вильгельм Пик говорил по-русски с сильным акцентом. Иногда он оснащал речь
немецкими фразами, но тут же переводил.
Вместе направились в театр. Осмотрели его, походили \239\ по зрительному
залу, побывали на сцене. Вильгельм Пик и его спутники дали высокую оценку работе
строителей.
Сотни электрических огней осветили театр. Его просторные фойе и уютный зал
заполнили зрители.
И вот начался спектакль. Я много раз слушал "Фауста" в исполнении
превосходных оперных певцов. Теперь же мне впервые пришлось смотреть это великое
творение в исполнении драматических актеров.
Картина сменяет картину. Императорский дворец. Маскарад. Вальпургиева
ночь. Фауст. Мефистофель. Елена. Фортиадо. Гомункул. Анаксагор. Геттевские герои
целиком овладели нашими сердцами. Мы горячо и искренне аплодируем мастерам
немецкого театра.
Я взглянул на часы. Была полночь. Но что такое? Конца спектаклю не видно.
Когда занавес закрылся и было объявлено, что продолжение состоится завтра.
Вильгельм Пик понял мое недоумение:
- Вы, видимо, читали, товарищ Болдин, как в давние времена в Греции и Риме
представления шли по нескольку дней. Вот и у нас с "Фаустом" происходит то же.
Трудно гениальный замысел Гете воплотить на сцене за один вечер. Пожалуй, и двух
вечеров мало.
На следующий день мы смотрели продолжение спектакля.
После спектакля от имени советской военной администрации я устроил прием в
честь Вильгельма Пика. Большой зал нашею здания до отказа заполнили гости из
Берлина, представители местных властей, труппа театра. После моего краткого
приветствия слово взял наш дорогой гость.
- Товарищи, друзья, - начал он. - Два вечера мы смотрели на сцене
возрожденного театра гениальное произведение нашего Гете. Два вечера мы были во
власти его героев. Я благодарю наших замечательных мастеров искусств и тех, кто
подарил театру жизнь! Слов нет, наши художники сцены создали замечательный
спектакль, достойный памяти великого поэта. Но для меня, а я хочу думать, что не
только для меня, восстановление театра, его торжественное открытие, наконец,
первый спектакль не только эстетическое наслаждение. Это вместе с тем и символ
крепнущей дружбы между немецким и советским народами. Помните, Фауст произносит
чудесные слова, исполненные глубокого смысла: "Добро всегда приносит \240\
богатый плод". Добро, которое сделали нам наши советские товарищи, подняв из
руин театр Веймара, уже дало замечательные плоды, и я убежден, даст еще большие.
Думаю, было бы превосходно назвать театр Веймара "фройндшафт" - дружба!
В зале раздался гром аплодисментов, со всех концов послышалось:
"Фройндшафт!"
Товарищ Пик вдохновенно говорил о Коммунистической партии и правительстве
Советского Союза, отдавал дань их миролюбивой политике, восторгался гуманностью
Советской Армии, благодарил за избавление немецкого народа от гитлеровской
тирании.
- Спасибо, дорогие веймарцы, зато, что вы возродили классический немецкий
театр! - сказал Пик в заключение. - Никогда не забывайте друзей, которые помогли
вернуть театр нашему народу!
В тот вечер было произнесено еще много речей, поднято много тостов за
процветание искусства, за успешное строительство новой Германии.
В четвертом часу утра прием закончился. Я предложил товарищу Пику
отдохнуть. Он посмотрел на меня широко раскрытыми глазами:
- Что вы, генерал, разве сейчас до отдыха? Я не только не устал, а,
кажется, помолодел! Нет-нет, благодарю, слишком много впечатлений, не до сна
теперь.
Мы провожаем Вильгельма Пика до подъезда. Он со всеми тепло прощается. Для
каждого находит задушевное слово.
Последнему пожал руку мне:
- Что сказать вам на прощание?.. В "Фаусте" есть строки:
"Мы отличились, как могли, - ты только труд наш похвали!"
- Хвалю, дорогой Иван Васильевич. Большое спасибо за все хорошее, что вы
сделали и еще сделаете для нас1 Передайте вашим солдатам и офицерам мой теплый
привет и добрые пожелания!..
В 1951 году я распрощался с Веймаром и выехал в Советский Союз. Командовал
войсками Восточно-Сибирского военного округа, был заместителем командующего в
Киевском военном округе. \241\
Но где бы я ни находился, чем бы ни был занят, меня всегда тянуло в места,
по которым прошел с боями. И вот недавно совершил поездку по фронтовым дорогам
50-й армии.
Много мыслей навеял этот путь. Вспомнил декабрь 1941 года. Армия в упорных
боях под Тулой разгромила войска гитлеровского генерала Гудериана. Нас ожидало
новое сражение за Калугу, город Циолковского.
Ночью пересек замерзшую Оку, въехал в город. С группой офицеров штаба мы
побывали в домике Циолковского, на его могиле. Небо озаряли вспышки орудийных
выстрелов. Это зенитчики вели огонь по фашистским самолетам. А мы в
торжественном молчании стоим у праха великого ученого. Но пора в путь. Молча
прощаемся с могилой Константина Эдуардовича...
Это было восемнадцать лет назад. И вот теперь передо мной снова заблестело
зеркало Оки. В декабрьские морозы 1941 года она была по-военному сурова, а вот
теперь Ока почти неслышно катит свои воды, и кажется, ничто не может нарушить ее
величавый путь.
Мой спутник Василий Павлович Акимов, давний приятель К. Э. Циолковского,
ныне директор Дома-музея ученого, рассказывает:
- Здесь любил гулять Константин Эдуардович. Катался по льду Оки на
коньках. Ученый любил шутя говорить: "Много толкуем о здоровье. Будь моя власть,
издал бы закон: хочешь быть здоровым -становись на коньки!" Удивительный был
человек! Бывало, посмотришь, как ездит на велосипеде, как быстро орудует
рубанком или пилой, копает землю в своем маленьком садике, и кажется, старость
отступила от него, испугалась этого великого и неутомимого труженика.
Медленным шагом идем по берегу. Василий Павлович с увлечением рассказывает
все новые и новые истории из жизни своего замечательного земляка. Одна история
примечательнее другой.
Свернули влево. Гористая дорога привела на окраину города. Перед нами
небольшой одноэтажный дом.
- Вот мы и у цели, - говорит Акимов. -Это дом Константина Эдуардовича. В
нем живет его семья.
Давно хотел познакомиться с семьей ученого. Входим в дом. В уютной комнате
нас встречает немолодая женщина. На ней темное платье с кружевным воротничком.
Плечи \242\ покрыты белым платком ажурной вязки. Гладкий волос подстрижен
коротко, слегка тронут инеем седины. Из-под пушистых бровей смотрят умные,
чистые глаза.
Здороваюсь. Называю свою фамилию.
Гостеприимная хозяйка, дочь Циолковского Мария Константиновна Костина,
улыбаясь протягивает мне руку:
- Откровенно говоря, люблю военных. Это, видимо, наследственное. Ведь и
отец всегда был рад встречам с военными товарищами.
Мария Константиновна приглашает сесть.
- Как чувствуете себя? - спрашиваю.
- Как можно чувствовать себя в шестьдесят пять лет? Пенсионерка, и все.
Правда, еще храбрюсь...
Есть люди, обладающие чудесным качеством - огромной притягательной силой.
Такой оказалась и Мария Константиновна. Ее мягкий, немного картавящий и тихий
голос, приятная улыбка, ласковый взгляд, наконец, дар замечательной рассказчицы
создают атмосферу непринужденности и теплоты.
- У Константина Эдуардовича, - рассказывает Мария Константиновна, - я
вторая дочь. Из шестерых детей осталась одна.
Знакомимся с внуками Циолковского. Вера Вениаминовна Костина - старшая
внучка. Она инженер-метеоролог. Мария Вениаминовна Самбурова - педагог,
преподает русский язык и литературу в школе имени своего деда. Младший внук -
журналист Алексей Вениаминович Костин.
- Еще не все, - улыбаясь, замечает Мария Константиновна и знакомит нас с
Леночкой Костиной и Сергеем Самбуровым. Это правнуки Циолковского. Им обоим по
семи лет.
В доме Циолковского все дышит его именем. Здесь с огромной любовью чтут
память отца, деда и прадеда. Мария Константиновна вспоминает:
- Отец очень любил детей. Но он никогда не баловал нас. Приучал к труду,
самостоятельности. Это помогало нам в жизни. Не хвалясь, скажу - добрые качества
Константина Эдуардовича унаследовали и его внуки, и даже маленькие правнуки.
Слушая собеседницу, я думал о величии Циолковского - одного из
прекраснейших людей земли русской, в ком органично сочетались гениальность и
простота. \243\ Естественно, что вся наша дальнейшая беседа была посвящена
Константину Эдуардовичу Циолковскому.
Зашел разговор об Октябрьской революции и первых годах Советской власти.
Мария Константиновна припомнила такой случай.
- В восемнадцатом году это было. К отцу как-то зашел меньшевик. Беседуя с
Константином Эдуардовичем, он стал упрекать большевиков в непоследовательности,
зачем, мол, создают Красную Армию, "Не надо было распускать царскую армию, -
доказывал непрошеный гость. - Ведь она могла превосходно существовать, и тогда
отпала бы надобность заключать кабальный Брестский мир!"
- Глупцами были бы большевики, - оборвал его Циолковский, - если бы не
стали создавать свою армию. Будь по-вашему, всякие алтынниковы, Кожевниковы и
прочие толстосумы со всеми их прихвостнями давно бы повесили большевиков на
фонарных столбах! Владимир Ильич Ленин - мудрейший человек, он смотрит далеко
вперед!.. И вообще прошу вас больше не тревожить меня своими визитами. Можете
везде, на всех перекрестках кричать: Циолковский большевик! Циолковский за
Ленина! Да, да, кричите! Этим вы мне окажете огромную честь.
А Василий Павлович Акимов рассказал о другом любопытном факте, который
помог мне дорисовать в своем воображении портрет ученого.
- Помню, с каким ликованием Циолковский встретил весть об Октябрьской
революции. Он точно помолодел, буквально преобразился. В ту пору в бывшем
губернаторском здании разместился первый Калужский губернский Совет. Меня
избрали заместителем председателя. И вот однажды явился к нам Константин
Эдуардович и этакими выспренними словами начинает речь: "Я, Василий Павлович,
явился, чтобы в вашем лице поздравить действительно пролетарскую, действительно
трудовую Советскую власть. Я очень доволен ею. По душе мне Владимир Ильич Ленин.
Сильный человечище!.."
Мария Константиновна вспоминала далекие годы юности, дружбу с отцом,
последние дни его жизни. Она вынула из ящика письменного стола несколько писем
Константина Эдуардовича.
- Отец писал мне их в тысяча девятьсот тринадцатом \244\ году, когда я
учительствовала в деревне Богородицкое, Мосальского уезда. В них он - весь, как
есть.
Мария Константиновна подает мне одно из писем, любезно разрешает
прочитать. На конверте рукой Циолковского аккуратно выведены три буквы: "Е. В.
Р."
- Как понять это?
Мария Константиновна улыбается:
- Отец любил шутить. На конвертах писем, адресованных мне, он обычно писал
эти буквы, означавшие "Ее высокородию".
Вот текст письма:
"Дорогая Маша! Письма твои получили. Мы здоровы. Сгорел аэростат и погибло
27 человек (в Германии). Погибло много аэропланов. Были три железнодорожные
катастрофы в России. Тоже и за границей.
Я рад, что тебе на первое время не будет трудно и что тебя окружают лес и
маленькая деревенька. Вероятно, будут ходить в гости волки. Поэзия!! Мне, право,
нравится.
Терпи, читай, наблюдай! Есть ли библиотека? Описывай при случае все как
можно подробнее. Эта глушь крайне интересна. Есть ли у тебя особая комната?
Размеры ее и училища. Опиши подробно дорогу, стоимость комнаты и т. д. К. Ц."
- Как видите, отец старался сообщать мне все новости, происходившие в
России и за ее пределами. Ведь газета в нашей деревне была редкостью, - замечает
Мария Константиновна...
Вечером с группой товарищей мы посетили могилу Циолковского. Я нагнулся к
памятнику, чтобы положить букет цветов. И тут мое внимание привлекла надпись на
черной ленте венка: "Я думаю: как прекрасна Земля и на ней человек".
Знакомые строки. Но где довелось мне читать их? Вспомнил. Эти
замечательные слова принадлежат чудесному поэту Сергею Есенину. И сейчас мне
кажется, что, когда поэт писал их, он думал именно о Константине Эдуардовиче
Циолковском.
Лучше о нем и не скажешь!
Звездное небо отражается в Оке. Издали видны контуры новых домов деревни
Ромодановские Дворики, уютно разместившейся на левом берегу реки. Через эту
деревню наступала наша армия на Калугу. \245\
И в памяти моей воскресает один из эпизодов давнишнего боя.
Над подразделением, приготовившимся форсировать Оку, поднимается рослый
солдат и охрипшим на морозе голосом кричит:
- За Калугу! За Циолковского!
Солдат успел добежать только до берега... Его похоронили в нескольких метрах
от реки, которую он так и не успел переплыть. Но подразделение, увлеченное им,
реку одолело, и Калуга была освобождена ..
Однако пора кончать, чтобы читатель не сказал, что злоупотребляю его
терпением. Обо всем ли пережитом рассказал, обо всех ли замечательных встречах и
событиях, участником и свидетелем которых был, вспомнил? Безусловно нет.
Заранее предвижу вопросы: "Почему, например, автор уделил так много
внимания боям за Тулу и менее подробно рассказал об освобождении Калуги?"
"Почему не уделил больше внимания описанию боевых действий войск 50-й армии по
освобождению Советской Белоруссии?"
Хочу заранее ответить на все эти "почему". Я не ставил себе задачей
написать историю 50-й армии и никак не претендую на всестороннее освещение
проведенных ею операций.
А другие заинтересуются судьбами людей, о которых поминалось выше. Что
ответить таким? Кое-что можно.
Вам, наверное, запомнился вечно веселый, изобретательный слушатель курсов
"Выстрел" Максим Пуркаев? Он вырос до крупного военачальника. Всю Великую
Отечественную войну провел на фронте и закончил ее в звании генерала армии. К
сожалению, несколько лет назад Пуркаев скончался.
Совсем недавно в Москве у меня была трогательная встреча с ветеранами
отдельного Московского стрелкового полка После тридцатипятилетней разлуки снова
довелось увидеть Славина, Брусина, Вельяминова и многих других. Почти всем из
них идет уже седьмой десяток. Патриархом среди нас оказался бывший полковой врач
Дынькин. Он уже разменял восьмой десяток. Многие из ветеранов полка участвовали
в Великой Отечественной войне. Все они сейчас на пенсии Более других \246\
энергичен, бодр, ведет большую общественную работу мой бывший помощник, ныне
генерал-майор в отставке М. Л. Славин,
Полковник Стрельбицкий, с которым выходил из окружения, теперь генерал
лейтенант, недавно ушел на заслуженный отдых.
Осипов закончил Великую Отечественную войну на Дальнем Востоке, где
командовал артиллерийским полком. В 1955 году полковник Осипов демобилизовался.
Сейчас живет в родном Гомеле, ведет большую общественную работу. Замечу, кстати,
что Осипов по-прежнему любит писать стихи. Правда, сейчас большинство из них он
посвящает внучке.
Трагически сложилась судьба его неразлучного друга Дубенца. Он учился в
бронетанковой академии, оттуда ушел на фронт и погиб смертью героя у берегов
Волги.
Совсем недавно я встретил бывшую разведчицу Ершову. Вместе с Дубенцом она
училась в бронетанковой академии. После войны демобилизовалась. Вышла замуж,
стала матерью двух сыновей. Сейчас Ершова живет в Москве, ведет большую
партийную работу.
Москвичом стал и мой адъютант. Он раздобрел, в висках появилось серебро, и
сейчас его величают Евгением Степановичем. Но для меня он по-прежнему Женя.
Крицын окончил академию, командовал полком и демобилизовался в звании
полковника.
И по сей день я поддерживаю связи со многими защитниками Тулы. Бывший
командир Тульского рабочего полка Горшков ныне генерал-майор запаса. Аргунов,
также генерал-майор запаса, живет в Одессе. Сорокин живет в Куйбышеве, работает
директором краеведческого музея. Генералов Сиязова, Терешкова, Гришина уже нет в
живых.
Словом, по-разному сложились судьбы моих боевых товарищей и сослуживцев.
Об иных ничего не знаю. Кое с кем иногда встречаюсь, с некоторыми лишь
переписываюсь. Но все они мне по-прежнему дороги!
Только то, что сохранила моя память, я рассказал в этой книге. И если
"Страницы жизни" помогут читателю лучше понять, в чем величие нашей Родины, где
источник мужества и вдохновения Советской Армии, службе в которой я посвятил
свыше сорока лет, то буду безгранично счастлив.
Закладка в соц.сетях
