Жанр: Юмор
Брачный сезон
... читает во
время концерта, это будет самое разумное с его стороны. Ты помнишь, что сегодня вечером концерт?
Смотри не забудь. И когда увидишь Дживса, узнай у него, все ли в порядке с группой поддержки
Эсмонда. Полезай в машину, Томас.
Тос полез в машину, опять бросив на меня надменный взор, уселся, высунул руку, положил мне на
ладонь пенни и сказал: "Вот тебе, бедный человек", - да еще пожелал мне не пропить подаяние.
В другое время эта непристойная грубость разбудила бы в Бертраме Вустере спящего зверя, и этот
малолетний сосуд скверны получил бы от меня еще одного щелбана, но сейчас мне было не до Тосов. Я
подозрительно смотрел на Тараторку.
- Что за дело? - спросил я еще раз.
- Ничего интересного, - отмахнулась она. - Так, кое-какая мелочь.
И укатила, оставив меня в когтях смутной тревоги. Я потопал к "Деверил-Холлу", теряясь в
догадках, что подразумевалось под ее выражением "кое-какая мелочь", заворачиваю за угол - и вижу в
отдалении нечто крупное и в норфолкской охотничьей куртке. Я узнал Эсмонда Хаддока.
ГЛАВА 19
Поскольку по распоряжению "пуганой вороны" леди Дафны Винкворт в "Деверил-Холле" больше
не выставляли после обеда портвейн и вся компания, без разделения полов, одновременно отчаливала
из столовой, закончив прием пищи, я не беседовал с Эсмондом Хаддоком один на один со дня, вернее
- вечера моего приезда. Встречал его, конечно, то тут, то там, но всегда в сопровождении пары теток
или кузины Гертруды, и в обоих случаях выражение лица у него было байроническое. (Я справился у
Дживса, слово верное, означает: как у покойного лорда Байрона, который имел унылый характер и все
принимал близко к сердцу.)
Мы сошлись, он - с северо-северо-востока, я - с юго-юго-запада, и он поздоровался, болезненно
дернув щекой, словно хотел было улыбнуться, но раздумал и сказал себе: "Да ну их, еще улыбаться..."
- Привет, - сказал он.
- Привет, - сказал я.
- Хорошая погода, - сказал он.
- Да, - сказал я. - Гуляете?
- Да, - отвечает. - И вы тоже гуляете?
Благоразумие заставило меня опуститься до лжи.
- Да, - говорю. - Я тоже гуляю. Только что повстречал мисс Перебрайт.
При звуках этого имени его передернуло, как будто разбередили старую рану.
- О? - сказал он. - Мисс Перебрайт? - И два раза сглотнул. Я видел, что на губах у него
рождается вопрос, но, должно быть, неприятный до тошноты, потому что он выговорил только: - А
был... - и снова сглотнул. И еще, и еще.
Я уже готов был перейти к обсуждению ситуации на Балканах, когда он наконец все-таки выдавил
из себя:
- А был с ней... Вустер?
- Нет, она шла одна.
- Это точно?
- Абсолютно.
- Он, возможно, затаился где-нибудь поблизости. За деревом?
- Дело было на вокзальной площади.
- Может быть, спрятался за дверью?
- Да нет же!
- Странно. Ее сейчас без Вустера нигде невозможно застать, - сказал он, слегка скрипнув
зубами.
Я сделал попытку немного умерить его муки, достигшие, похоже, значительной остроты. Было
очевидно, что усилия Гасси не пропали даром и так называемое "зеленоглазое чудовище" изрядно
потрепало Эсмонду нервы.
- Мы ведь - они то есть - старые друзья, - сказал я.
- Вот как?
- Да. Знакомы с детства. Занимались в одном танцклассе.
Я сразу же пожалел, что обмолвился о танцах, потому что он взвился, словно чья-то невидимая
рука наступила ему на невидимую мозоль. Не то чтобы он помрачнел, он и так был мрачнее тучи, но
как-то совсем скис, вроде лорда Байрона, прочитавшего разгромную рецензию на свой последний
сборничек стихотворений. И ничего удивительного. Человеку влюбленному и встревоженному
предприимчивостью соперника не так-то приятно представлять себе объект своего обожания
вальсирующим в объятиях этого соперника, да еще, быть может, во время перерыва по-дружески
делящим на двоих стакан молока с печеньем.
- Да? - отозвался он и испустил свистящий вздох, как выдохшийся сифон с содовой водой. - В
одном танцклассе, вы говорите? В одном танцклассе?
После чего погрузился в хмурое молчание. Когда же он вновь заговорил, в голосе у него
прослушивалось хриплое урчание грома:
- Расскажите мне, Гасси, что за тип этот Вустер? Он ведь ваш приятель?
- Ну да.
- Давно с ним знаетесь?
- В школе вместе учились.
- Отвратительный, наверно, был мальчишка? В школе его, конечно, терпеть не могли?
- Я бы не сказал.
- Значит, это с возрастом у него проявилось. Потому что он вырос самым подлым ползучим
гадом изо всех ползучих гадов, каких я, себе на горе, в жизни встречал.
- Вы называете его ползучим гадом?
- Именно так, и готов повторить это столько раз, сколько вам будет угодно.
- Он вовсе не так уж и плох.
- Возможно - на ваш взгляд. Но не на мой и не на взгляд, я думаю, подавляющего большинства
порядочных людей. Такими, как Вустер, заполнен ад. Что она в нем нашла, черт побери?
- Не знаю.
- И никто не знает. Я подверг его самому пристальному и объективному рассмотрению и пришел
к выводу. что он совершенно лишен какого-либо обаяния. Вам случалось переворачивать большой
плоский камень?
- Изредка.
- Видели, кто из-под него выползает? Разные омерзительные твари, которые похожи на него, как
родные братья. Если бы вы, Гасси, положили под микроскоп кусочек овечьего сыра горгонзола и
предложили бы мне взглянуть, первое, что я бы воскликнул, настроив окуляр, было бы: "Смотрите-ка,
Вустер!"
Он помолчал, байронически насупив брови. А потом продолжил:
- Мне известно, что вы на это возразите, Гасси. Вы скажете, что ведь не его вина, если он похож
на слегка увеличенного сырного червя. И это правда. Надо быть справедливым. Но ведь он наводит
ужас на добрых людей не только своей отвратительной наружностью. Он представляет угрозу для
общества.
- Ну, это вы уж слишком.
- Что значит - слишком? Вы слышали, что про него рассказывала тетя Дафна за столом в тот
вечер, когда вы приехали? Этот ужасный Вустер все время ворует полицейские каски.
- Не все время. А один раз, по случаю праздника Гребных гонок.
Он опять насупился.
- Мне не нравится, что вы так упорно за него заступаетесь, Гасси. Наверно, хотите быть
беспристрастным? Имейте в виду, беспристрастность - опасная вещь! Она граничит с моральной
близорукостью. Все факты подтверждаются документально. Каждую свободную минуту Вустер
отправляется рыскать по лондонским улицам, гоняется за бедными полицейскими, нападает на них,
превращает их жизнь в ад. Вот что за человек Вустер!
Высказавшись, он ненадолго задумался. Потом по его физиономии опять пробежала легкая
судорога, которая в последнее время худо-бедно заменяла ему улыбку.
- Скажу вам одну вещь, Гасси. Я от души надеюсь, что нечто в этом роде он предпримет и здесь
у нас. Мы уже приготовились встретить его во всеоружии.
- Во всеоружии?
- Да. Теперь дело за ним. Знаете Доббса?
- Который страж порядка?
- Да, наш деревенский полисмен. Отличный малый и неутомим в исполнении долга.
- Лично не знаком. Говорят, у него помолвка расстроилась.
- Тем лучше. Значит, у него в сердце не осталось места для жалости и благодушия. Я все
рассказал Доббсу о Вустере и велел быть настороже. Так что он теперь бдит. И рвется в бой. Пусть
только Вустер протянет палец к Доббсовой каске, и он немедленно будет жестоко наказан. Вам Гасси,
на первый взгляд, наверно, в это трудно поверить, но я - здешний мировой судья. Заседаю в нашем
местном суде и умею поставить на место преступные классы, когда они забываются. От души надеюсь,
что Вустер не удержится и выкажет свою криминальную сущность, тогда Доббс навалится на него, как
леопард, и доставит ко мне на суд, а я вынесу ему приговор: тридцать суток без замены штрафом,
невзирая на пол и возраст!
Мне такая решимость пришлась не по душе.
- Вы этого не сделаете, Эсмонд!
- Сделаю. Руки чешутся. Пусть только Вустер сойдет с прямой дорожки хоть на один дюйм, и
можете попрощаться с ним на тридцать суток. Ну, ладно, Гасси, я пошел. На ходу как-то легче, я в этом
убедился.
Он скрылся за горизонтом в юго-восточном секторе. А я остался стоять с разинутым ртом. Меня
томило предчувствие неотвратимой опасности. "О, если бы Дживс был здесь!" - сказал я себе. И
представьте, оказалось, что он здесь. Я уже на протяжении некоторого времени безотчетно ощущал, что
сбоку от меня стоит некто и говорит: "Доброе утро, сэр". Поворачиваюсь, а это Дживс, загорелый и
поздоровевший после поездки на побережье в Брамли-он-Си, которая явно пошла ему на пользу.
- Доброе утро, сэр, - были его слова. - Вы мне позволите сделать одно замечание?
- Разумеется, Дживс. Приступайте. Можете сделать несколько.
- Я по поводу вашего вида, сэр. Прошу меня простить за такую вольность, но...
- Говорите, не стесняйтесь. Вы ведь хотели сказать, что у меня вид - как будто меня кошка
притащила из гробницы Тутанхамона, верно?
- Ну, так далеко я бы все-таки не зашел в своем сравнении, но, безусловно, мне доводилось
видеть вас более soigne "Безупречный, вылощенный (фр.)".
Мелькнула у меня мысль тоже что-нибудь скаламбурить на французском, но настроение было
слишком паршивое, не до шуток.
- Если позволите, сэр, я заберу костюм, который на вас сейчас, и займусь им вплотную.
- Спасибо, Дживс.
- Пройдусь губкой и отутюжу.
- Да, спасибо, Дживс.
- Очень хорошо, сэр. Чудесный день, не правда ли, сэр?
- Да, спасибо, Дживс.
Он вздернул одну бровь.
- Вы как будто расстроены, сэр?
- Да, Дживс, я расстроен. Так расстроен, что сил моих нет. Потому что причин для расстройства
у меня с избытком.
- Но как же так, сэр? Ведь дела складываются самым благоприятным образом. Я доставил
мистера Томаса в дом священника. И, как мне известно от дяди Чарли, ее сиятельство ваша тетя Агата
уже отложила свое прибытие в "Деверил-Холл".
- Верно. Но все эти вещи - не главное. Конечно, они образуют некоторую серебряную
подкладку, не спорю, но взгляните на собирающиеся тучи. Во-первых и в самых основных, это опять
он.
- Сэр?
Я понял, что он ничего не понял, и постарался взять себя в руки.
- Простите, что говорю загадками, Дживс, - сказал я внятно. - Я имел в виду, что опять Гасси
грозит бедой.
- В самом деле, сэр? Каким же образом?
- Сейчас объясню. Из-за чего произошла вся эта заварушка, помните?
- Из-за того обстоятельства, что мистер Финк-Ноттл оказался в тюремном заключении, сэр.
- Вот именно. А теперь можно без опаски биться об заклад, что он окажется там опять.
- В самом деле, сэр?
- Ну что вы, в самом деле, все время "в самом деле" да "в самом деле"? Да, тень каталажки опять
нависла над Огастусом Финк-Ноттлом. Правоохранительные органы уже поигрывают мускулами,
готовясь к прыжку. Один неверный шаг - а он их сделает штук двадцать в первую же минуту - и
прости прощай, Гасси, на тридцать суток в застенке. Что из этого проистечет, мы с вами знаем отлично.
- О да, сэр.
- Так уже лучше. Разнообразнее. А то все "в самом деле, сэр" да "в самом деле, сэр". Да, так вот.
Что из этого произойдет, известно, и страх берет подумать, м-м?
- Совершенно точно, сэр.
Я заставил себя не давать воли воображению и сохранить спокойствие. Спокойствие, конечно,
ледяное, замороженное для сохранности, оно не идет в сравнение со спокойствием в свежем виде, но, с
другой стороны, лучше, чем никакого спокойствия вообще. Я сказал:
- Может быть, конечно, Дживс, я и заблуждаюсь и этот старый арестант вовсе не намерен
возвращаться к уголовной жизни. Может быть, но вряд ли. Вот вам факты. Только что я встретил на
вокзальной площади мисс Перебрайт. Между нами, естественно, завязался разговор, и в ходе него
зашла речь про Гасси. Поговорили мы о нем минуту-другую, как вдруг она отпустила замечание, от
которого душа моя наполнилась невыразимым страхом. Ей-де нужно, чтобы Гасси сделал для нее одно
дело. Я спросил, что за дело. А она отвечает: "Ничего интересного, так, кое-какая мелочь". Уклончиво
отвечает. Или правильнее было бы сказать "лицеприятно"?
- Можно и так и эдак, по вашему усмотрению, сэр.
- Отвечает, как человек, который что-то затеял и сам это сознает. "Эге-гей, - сказал я себе. -
Алло, алло, алло!"
- Прошу извинения, что перебиваю, сэр, но я рад сообщить: группа поддержки мистера Эсмонда
Хаддока организована, мои усилия в этом направлении увенчались значительным успехом. Стоячие
места за скамейками в зале будут заполнены его поклонниками и доброжелателями.
Я нахмурился.
- Прекрасная новость, Дживс, но не понимаю, какое отношение она имеет к тому, о чем только
что шла речь?
- Никакого, сэр. Прошу меня простить. Это ваши слова: "Алло, алло, алло!" - привели мне на
ум мистера Хаддока. Так вы говорили, сэр?..
- А что я, собственно, говорил? Не помню.
- Вы упомянули уклончивый, или лицеприятный, ответ мисс Перебрайт.
- А, ну да. Он наводил на мысль, что она что-то затевает. И меня как по лбу шарахнула такая
мысль: если Тараторка что-то затевает, то, сто шансов против восьми, ее затея будет носить характер
мести полицейскому Доббсу. Я прав или не прав, Дживс?
- Это, безусловно, вполне правдоподобное предположение, сэр.
- Я знаю Таратору. Ее психология для меня - открытая книга. Еще в те давние дни, когда она
бегала в комбинезончике и без переднего зуба, она отличалась горячим, порывистым нравом,
непримиримым ко всякому "нахальству". А последний поступок ревностного полисмена, арест собаки,
она, конечно, сочтет "нахальством". Если раньше у нее были с Доббсом расхождения по богословским
вопросам, то теперь она и вовсе жаждет его крови. Несчастное животное томится в темнице, скованное
кандалами по рукам и ногам, - да девушка с ее темпераментом нипочем не оставит этого дела так.
- Разумеется, сэр.
- Вот именно, что "разумеется, сэр". Мы должны смотреть правде в глаза, как она ни ужасна.
Тараторка, безусловно, задумала какую-то акцию против полицейского Доббса, какую именно, мы не
знаем, но ясно, что Гасси, которого во что бы то ни стало необходимо оградить от новых конфликтов с
законом, готов стать орудием в ее руках и осуществить ее зловещие планы. И вот что еще я вам
расскажу, и можете ввернуть свое "В самом деле, сэр?". Я сейчас разговаривал с Эсмондом Хаддоком,
он, оказывается, здесь мировой судья. Ему принадлежит в Кингс-Девериле право казнить, карать и
миловать. Так что для него присудить человека к тридцати суткам без права выкупа - что глазом
моргнуть. Мало того, он ужасно невзлюбил Гасси и признался мне совершенно открыто, что мечта его
жизни - увидеть, как на нем защелкнут наручники. Что вы теперь запоете, Дживс?
Он разинул было рот, но я поднял руку и остановил его.
- Знаю, что вы хотите сказать, и вполне с вами согласен. Сам по себе, послушный лишь велению
своей совести, Гасси совершенно не способен ни на какие правонарушения и хулиганства, за которые
всякий мировой судья рад отвесить показательный приговор для острастки другим. Что верно, то верно.
С юных лет Гасси придерживается правил, усвоенных, я думаю, с молоком матери: подальше обходить
стезю порока и избегать опрометчивых поступков, которые приводят менее дисциплинированную
публику в очередь на тридцатисуточную посадку. Но, как мы знаем, Гасси поддается влиянию.
Например, тогда, на Трафальгарской площади, на него повлиял Китекэт, пригрозив съездить бутылкой
по башке. И Таратора, судя по всему, тоже способна на него повлиять. А уж когда Кора Таратора
возьмется влиять на кого-то, она до чего угодно может повлияться, мне это известно по собственному
опыту.
- Вы полагаете, что мистер Финк-Ноттл прислушается к предложениям молодой леди?
- Ее слово для Гасси - закон. Он будет как воск в ее руках. Говорю вам, Дживс, ситуация
удручающая. Вы никогда не сидели привязанный по рукам и по ногам к стулу перед пороховой бочкой,
на которой догорает огарок свечи?
- Нет, сэр, такого со мной не случалось.
- У меня сейчас именно такое состояние. Сижу, сжав зубы, и жду, когда рванет.
- Не стоит ли мне побеседовать с мистером Финк-Ноттлом о нежелательности скоропалительных
действий?
- Это было бы лучше всего. Может, он вас послушается.
- Непременно так и поступлю при первой же возможности, сэр.
- Благодарю вас, Дживс. Неприятная история, а?
- Весьма, сэр.
- Не припомню, чтобы я попадал в историю неприятнее. Куда ни подашься, все не слава Богу.
- За исключением, быть может, мистера Перебрайта, сэр.
- Ах да. У Китекэта дела пошли в гору. Я слышал об его успехах. Говорят, он теперь носит
шапку исключительно набекрень?
- Она свисала у него с уха, когда я последний раз его видел, сэр.
- Ну что ж, это уже кое-что. Все-таки немножко греет душу, - признал я, ибо мы, Вустеры, даже
среди своих тягостных забот находим время порадоваться удаче друга. - Безусловно, счастливый
конец Китекэтовых дел можно считать лучом света. Да еще, вы говорите, деревенские головорезы
готовы поддержать мистера Хаддока на сегодняшнем концерте?
- В больших количествах, сэр.
- Итого два луча света, черт подери! А если вам удастся отговорить Гасси от глупостей,
получится уже три. Неплохо. Ладно, Дживс, ступайте и возьмитесь за него, может, что и выйдет.
Думаю, вы найдете его в доме священника.
- Очень хорошо, сэр.
- Да, и вот еще что, самое важное. Будете в доме священника, найдите юного Тоса и отберите у
него тупое орудие в виде короткой палицы, налитой свинцом, он ее недавно раздобыл. Это
разновидность полицейской дубинки, а вы не хуже моего знаете, как нежелательно, чтобы подобный
предмет находился во владении юного Тоса. Перелистайте хоть всю телефонную книгу от А до Z, вы не
найдете никого, кому было бы так же опасно доверить эту штуковину, как ему. Вы меня поймете, когда
я скажу, что он открыто провозгласил намерение оглоушить ею полицейского Доббса. Так что вырвите
эту свинчатку из его когтей во что бы то ни стало. Я не успокоюсь, пока не буду знать, что она уже у
вас.
- Очень хорошо, сэр. Я этим займусь, - ответил Дживс, и мы расстались, обменявшись
обычными любезностями, он отправился в дом викария, чтобы совершить очередное доброе деяние, а я
потопал дальше в противоположном направлении.
Не протопал я и двухсот шагов, как вдруг из приятной задумчивости меня вывело зрелище, от
которого кровь застыла в жилах и глаза, точно два небесных тела, покинули свои орбиты. Я увидел, как
Гасси выходит из ворот живописного деревенского домика за зеленым палисадничком.
Кингс-Деверил - такая деревня, где живописных домиков пруд пруди, но этот живописный
домик отличала от прочих вывеска над дверью в виде королевского герба и надписи: "Полицейский
участок". И, не оставляя сомнений в подлинности этой надписи, Гасси Финк-Ноттла - не то чтобы
буквально держа одной рукой за шиворот, а другой за сиденье штанов, но почти что так, в силу чего
случайный прохожий, естественно, счел бы себя свидетелем ареста, - вел крепкий детина в синей
униформе и каске, который не мог быть никем иным, кроме как полицейским Эрнестом Доббсом,
собственной персоной.
Так я впервые удостоился чести увидеть своими глазами прославленного стража закона, о котором
был наслышан и на которого даже в менее отчаянных обстоятельствах все равно бы остановился
поглазеть, - уж очень у него, как у Силверсмита, была внушительная наружность, она привлекала
внимание и в какой-то степени леденила душу.
Бессонный хранитель общественного спокойствия в деревне Кингс-Деверил принадлежал к
разряду полицейских, скроенных прямолинейно и сшитых узловато. Как будто природа, взявшись его
сколачивать, сказала себе: "Не поскуплюсь". И не поскупилась, разве что чуть недодала ему роста. Если
не ошибаюсь, чтобы поступить на службу в полицию, требуется рост не ниже пяти футов девяти
дюймов без башмаков, а Эрнест Доббс, на мой взгляд, мог бы, пожалуй пролезть под планкой, но этот
небольшой перпендикулярный недобор только придавал его фигуре как бы дополнительную ширину и
прочность. Такой человек, стоит ему захотеть, запросто мог бы заменить деревенского кузнеца, - с
первого взгляда было видно, что его мускулистые ручищи прочны, как железные прутья. А теперь еще,
увеличивая сходство, у него на лбу блестели капли трудового пота. Похоже, он только что пережил
серьезное душевное потрясение - глаза горят, усы топорщатся, нос ходит туда-сюда.
- Грр! - промолвил он и сплюнул, ничего не прибавив. Сразу видно, человек немногословен и
плюется мастерски.
Гасси, очутившись на открытом пространстве, робко улыбнулся. Он тоже, по-видимому, был
охвачен душевным волнением. То же самое и я. Итого - взволнованных трое.
- Всего доброго, констебль, - сказал Гасси.
- Мое почтение, сэр, - кратко ответил тот, возвратился в здание и захлопнул за собой дверь. Я в
тот же миг подскочил к Гасси.
- Что все это значит? - спрашиваю я дрожащим голосом.
Но тут дверь снова распахивается, появляется Доббс. Он держит в руках совковую лопату, а в
лопате - что-то похожее на живых лягушек. Я пригляделся: действительно, лягушки. Доббс
размахнулся лопатой, и бессловесные братья наши взлетели в воздух, словно горсть конфетти, попадали
на траву и разбрелись по своим делам. Полицейский постоял секунду, уничтожающе глядя на Гасси,
еще раз сплюнул все с той же силой и меткостью и ушел, а Гасси снял шляпу и вытер лоб.
- Уйдем отсюда, - попросил он, и только когда мы отдалились от участка на добрых четверть
мили, к нему вернулось некое подобие душевного равновесия. Он снял очки, протер стекла, снова
водрузил на нос, и видно было, что ему полегчало. Дыхание стало ровнее.
- Это был полицейский Доббс, - пояснил он.
- Я так и догадался.
- По мундиру?
- Д-да. И по каске.
- Понятно, - сказал Гасси. - М-да. Понятно, понятно. М-да. Понятно. М-да.
Создавалось впечатление, что он будет продолжать в том же духе до бесконечности, однако,
повторив еще шесть раз "понятно" и семь раз "м-да", он все же сумел остановиться.
- Берти, - обратился он ко мне, - тебе ведь много раз случалось попадать в лапы полиции,
верно?
- Не много раз, а всего один.
- Это жуть как неприятно, ты согласен? Вся жизнь встает перед глазами. Эх, выпил бы я сейчас,
ей-богу... апельсинового соку!
Я переждал, пока пройдет тошнота, а когда почувствовал себя лучше, спросил:
- А что случилось-то?
- В каком смысле?
- Что ты делал?
- Кто, я?
- Ну да, ты.
- Да просто разбрасывал лягушек, - ответил он и пожал плечами, словно речь шла о самом
обычном для английского джентльмена деле.
У меня глаза полезли на лоб.
- Что, что?
- Лягушек разбрасывал. В спальне у полицейского Доббса. Идея викария.
- Викария?
- Ну, то есть он своей проповедью подсказал ее Тараторе, ненароком. Она, бедная девочка, все
время размышляла о том, как дурно поступил Доббс по отношению к ее собаке, а викарий вчера как раз
говорил про фараона и казни египетские, которые фараон на себя навлек за то, что не отпускал сынов
Израиля. Ты, может быть, помнишь тот случай? Слова викария натолкнули Таратору на интересную
мысль. Ей пришло в голову, что казнь лягушками может подействовать на Доббса и он отпустит Сэма
Голдуина из плена. Ну, и она попросила меня заглянуть к Доббсу, устроить это дело. Сказала, что ей это
будет приятно, а Доббсу полезно и отнимет у меня всего несколько минут. Вообще-то Таратора
считала, что казнь вшами была бы еще действеннее, но она девушка трезвомыслящая и практичная,
понимает, что вшей не напасешься, а лягушек сколько угодно под каждой изгородью.
Все мыши, сколько их было у меня в желудке, проснулись и закопошились со страшной силой. Но
я сделал над собой титаническое усилие и не взвыл, как погубленная душа. Просто не верилось, что
этот сверхолух царя небесного за столько лет жизни ни разу не угодил в психушку.
Казалось бы, какое-нибудь из этих учреждений, с их разветвленной охотой за талантами, давно бы
должно было его сцапать.
- Расскажи все толком. Он застал тебя на месте?
- К счастью, нет. Опоздал на полминуты. Я высмотрел, когда в его доме никого не будет, вошел
и выпустил лягушек.
- А он оказался где-то поблизости?
- Ну да. Он был в таком сарайчике у задней двери, должно быть, пересаживал герани или еще
что-нибудь, когда вошел, у него руки были все в земле. Он, видно, и пришел руки мыть. Неловкий был
момент, непонятно, с чего начать разговор. Наконец я сказал: "А, привет, привет! Вот и вы". А он стоит
и молча смотрит на лягушек. Потом спросил: "Это что такое?!" Они, понимаешь ли, распрыгались
немного. Лягушки ведь, знаешь, прыгают.
- Кто куда?
- Совершенно верно. Кто куда. Ну, я не растерялся и говорю: "О чем это вы, констебль?" Он
мне: "О лягушках вот об этих". А я ему: "Ах да, тут, я вижу, имеется некоторое количество лягушек.
Вы - любитель лягушек?" Тут он спросил, моих ли это рук дело. А я ему в ответ: "В каком смысле
моих рук, констебль?" Он говорит: "Это вы их сюда принесли?" И я, должен признаться, сознательно
его дезинформировал. Я ответил, что нет. Конечно, мне была очень не по душе эта умышленная ложь,
но я все-таки думаю, что в некоторых ситуациях...
- Не отвлекайся! Что было дальше?
- Не подгоняй меня, пожалуйста, Берти. На чем я остановился? Ах да. Я сказал, что нет, я
понятия не имею, откуда они там взялись. Это, наверно, одно из тех явлений, которым мы никогда не
найдем объяснения. Наверно, говорю, им так и предназначено оставаться необъяснимыми. У него,
естественно, против меня никаких улик. Мало ли кто мог безо всякого злого умысла, просто так, зайти в
комнату, по которой скачут лягушки, хотя бы и епископ Кентерберийский, и вообще кто угодно. Доббс,
должно быть, отдавал себе в этом отчет, он только пробурчал, что это очень серьезное преступление -
приносить лягушек в полицейский участок, и я сказал, что да, конечно, жаль только, нет никакой
надежды изловить злоумышленника. Тут он задал мне вопрос: а что я, собственно, там делаю? Я
ответил: пришел просить, чтобы он отпустил Сэма Голдуина. А он говорит, что не отпустит, так как
установлено, что он, Доббс,- не первый, кто был им укушен, и положение животного очень серьезно.
"Что ж, - говорю, - ладно, тогда я пойду", - и пошел. Он сопровождал меня до самых ворот, как ты
видел, и всю д
...Закладка в соц.сетях
