Жанр: Юмор
Брачный сезон
...ота - большое несчастье.
Тощая тетка вытянула над столом шею.
- Что он говорит?
- Огастус рассказывает анекдот, Шарлотта. Пожалуйста, продолжайте, Огастус.
Само собой, такой оборот дел поубавил у меня задора, я меньше всего хотел выставить на
посмешище физический недостаток престарелой девы, но откланяться и уйти со сцены было уже
невозможно, и я стал рассказывать дальше.
- Ну, так вот, два глухих типа едут в поезде, поезд остановился, один выглядывает в окно и
говорит второму: "Вот уже и Торнвик". А тот ему: "Да? Я думал, понедельник". Ну а первый на это: "Я
тоже не бездельник, знаете ли".
Я мало надеялся на успех. Что-то подсказывало мне с первой же фразы, что я буду освистан. Так
что я договорил и громко расхохотался, но моему примеру почему-то никто не последовал. На том
месте, где все тети должны были дружно покатиться со смеху, возникла довольно зловещая тишина,
точно у гроба дорогого покойника, и прервала ее только тетя Шарлотта, которая спросила, что я сказал.
Я уже рад был бы на этом поставить точку, но тетя-тяжеловес прокричала ей в ухо, раздельно
выговаривая слова:
- Огастус рассказал, как два человека ехали в одном купе, один сказал: "Сегодня вторник", -
его спутник ответил: "Я думал, что понедельник", а первый признался: "И я тоже".
- А-а, - кивнула Шарлотта, и этим, насколько я понял, было все сказано.
Вскоре после этого пищеприятие подошло к концу, дамский пол поднялся со стульев и в полном
составе покинул помещение. Леди Дафна дала перед уходом Эсмонду Хаддоку указание не
засиживаться за портвейном и пропала. Дядя Чарли принес графин и тоже пропал. Мы с Эсмондом
Хаддоком остались с глазу на глаз одни, и у меня в голове родилась безумная надежда пропустить пару
стаканчиков. Облизываясь, я подсел к нему поближе.
ГЛАВА 6
Вблизи Эсмонд Хаддок - в полном соответствии с описанием, полученным от Китекэта,-
действительно смахивал на греческого бога, так что понятна озабоченность влюбленного, чьей невесте
угрожало очутиться под сенью роз в обществе подобного кавалера. Эдакий ладный, прямой, - сейчас,
правда, он развалился на стуле, но я говорю вообще, - широкоплечий малый лет под тридцать, с таким
профилем, который, по-моему, но надо будет все-таки уточнить у Дживса, называется байроническим.
Словом, помесь поэта с чемпионом по кикбоксингу.
Вы бы не удивились, узнав, что этот Эсмонд Хаддок - автор венка сочных и темпераментных
сонетов, за которые его высоко ценили в Блумсбери, - в нем с первого взгляда видно было человека,
который не хуже прочих способен рифмовать "кровь" с "любовью". Не удивились бы вы и тому, что
недавно он одним ударом завалил быка. Вы бы просто подумали: ну и осел же этот бык, что связался с
парнем, имеющим такой внушительный объем грудной клетки!
А вот что вызывало изумление, это что подобный супермен имел, по свидетельству Тараторки,
привычку кротко слушаться своих теток. Если бы не Тараторкины показания, я бы сказал, что рядом со
мной за столом сидит племянник, способный противостоять злейшей из теток, и она у него по струнке
ходит. Хотя, конечно, по внешнему виду не всегда можно правильно судить. Немало есть таких
молодцов, на портретах в печати - эдакий властный, авторитетный мужчина с курящейся трубкой в
зубах, а никнет, как копировальная бумажка в машинке, под взглядом престарелой родственницы.
Эсмонд Хаддок налил себе портвейна, и в столовой наступила минута молчания, как обычно
бывает, когда два сильных мужчины, формально не представленные друг другу, остаются наедине. Он
вдумчиво потягивал вино, а я сидел и не отрывал глаз от графина. Здоровый был такой графин и
полный - под завязку.
Сначала хозяин не начинал разговора, а просто молчал и пил. Вид у него, как я уже сказал, был
задумчивый. У меня создалось впечатление, что он размышляет над каким-то серьезным вопросом.
Наконец он нарушил затяжное безмолвие.
- Послушайте, - обратился он ко мне, как будто бы слегка обескураженный. - Вот вы
рассказали анекдот.
- Да, и что?
- Про двоих в поезде.
- Верно.
- Я как-то отвлекся во время вашего рассказа и, кажется, чего-то недопонял. Вроде бы двое
мужчин едут в поезде и поезд остановился на станции, так?
- Так.
- И один сказал: "Это Гатвик", а другой тип сказал: "Надо бы выпить". Правильно?
- Не совсем. Поезд остановился на станции Торнвик, а этот тип сказал, что, по его мнению, в тот
день был понедельник.
- А на самом деле был не понедельник?
- Да нет же, дело в том, что они оба были глухие. Ну, и когда один сказал: "Это Гатвик", -
второй решил, что он говорит: "Вторник", - и ответил: "Я тоже". Вернее, нет, не так...
- Понимаю. Очень смешно, - сказал Эсмонд Хаддок.
Он снова налил себе и, должно быть, при этом заметил мой страстный, жадный взор - наверно,
вот так голодный волк разглядывал бы встречного русского крестьянина. Эсмонд Хаддок вдруг
встрепенулся, будто спохватился, что поступает не совсем по правилам.
- Послушайте, - произнес Эсмонд Хаддок, - а вам никак нельзя предложить стаканчик?
Я понял, что наша застольная беседа наконец-то приняла правильное направление.
- По правде сказать, - говорю, - я бы не отказался попробовать. Интересно все-таки, что это за
штуковина. Виски называется? Или кларет, или как его там еще?
- Портвейн. Вам, наверно, не понравится.
- Отчего же. Я думаю, может, и понравится.
И уже минуту спустя я мог положа руку на сердце объявить, что мне действительно понравилось.
Это был отличный старый портвейн, ядреный и насыщенный, и вопреки голосу здравого рассудка,
напоминавшему, что его следует пить маленькими глотками, я разом опрокинул всю заздравную чашу.
- Уф-ф, хорош, - произнес я.
- Да, считается, что неплохая марка. Еще?
- Благодарю.
- Я тоже выпью еще стаканчик. Бывает пора, когда человеку необходимо подкрепиться, как я
убедился на собственном опыте. "Для наших душ настали дни суровых испытаний". Знаете такое
выражение?
- Нет, это что-то новенькое. Сами сочинили?
- Слышал где-то.
- Сказано в самую точку.
- По-моему тоже. Еще?
- Благодарю.
- И я к вам присоединюсь. Сказать вам одну вещь?
- Валяйте.
Я дружественно подставил ухо. Три кубка славного напитка исполнили меня добрым
расположением к хозяину дома. Не помню, чтобы я когда-нибудь раньше с первой встречи проникался
к кому-нибудь такой симпатией. И поэтому, коль скоро ему пришла охота поделиться со мной своими
заботами, - пожалуйста, я готов слушать, как хороший бармен давнего ценного клиента.
- Я потому упомянул "дни для наших душ суровых испытаний", что как раз с такими днями я
сам сейчас столкнулся. Моя душа охвачена терзаниями, знаете ли. Еще портвейна?
- Благодарю. Оказывается, это хитрая штука, начнешь пить - и входишь во вкус. Так почему же
твоя душа охвачена терзаниями, Эсмонд? Ты не возражаешь, чтобы я звал тебя Эсмондом?
- Мне самому так даже больше нравится. А я давай буду звать тебя Гасси.
Такое неожиданное предложение, естественно, поразило меня самым неприятным образом, так
как, на мой вкус, из всех мыслимых имен хуже Гасси нет. Но я тут же спохватился и сообразил, что в
роли, за которую я взялся, приходится испытывать, наряду с радостями, также и огорчения. Мы
осушили стаканы, и Эсмонд Хаддок наполнил их снова. Королевское гостеприимство, я бы сказал.
- Эсмонд, - говорю, - я бы сказал, что ты по-королевски гостеприимный хозяин.
- Спасибо, Гасси, - отвечает он. - А ты по-королевски любезный гость. Но ты спрашиваешь,
почему моя душа охвачена терзаниями? Я тебе отвечу, Гасси. Только сначала я должен сказать, что мне
нравится твое лицо.
На это я заметил, что и мне его лицо тоже нравится.
- У тебя лицо честного человека, - продолжал он развивать свою мысль.
Я сказал, что у него тоже.
- Я с первого же взгляда понял, что такому лицу можно доверять. То есть ты внушаешь мне
доверие.
- Ну, ясно.
- А то бы, в противном случае, я бы тебе нипочем не доверился, если ты меня понимаешь. Дело в
том, что сказанное мною тебе не должно пойти дальше, Гасси.
- Ни на полшага, Эсмонд.
- Так вот. Причина, по которой моя душа охвачена терзаниями, состоит в том, что я всеми
фибрами моего существа люблю одну девушку, а она дала мне отставку. У любого душу охватят
терзания, разве нет?
- Еще бы.
- Ее имя... Но, разумеется, называть имена я не буду.
- Конечно.
- Это не по-джентльменски.
- Ясное дело.
- Просто скажу, что ее зовут Кора Перебрайт, Кора Таратора, как называют ее близкие. Ты,
естественно, с ней не знаком. Помню, когда я упомянул, что ты приедешь сюда, она сказала, ссылаясь
на общих знакомых, что ты - первостатейный обормот и, в сущности, псих ненормальный, хотя сама
она тебя никогда в глаза не видала. Ты, правда, можешь знать ее по фильмам. В кино она известна под
именем Коры Старр. Видел ее?
- А как же.
- Ангел во образе человека, ты не находишь?
- Без сомнения.
- Вот и я так думаю, Гасси. Я влюбился в нее задолго до того, как мы познакомились. Я часто
ходил на фильмы с ее участием. И когда старик Перебрайт сказал как-то, что к нему приезжает
племянница и будет вести его дом и что она из Голливуда, я спросил: "Вот как? Кто же это?" - а он
ответил: "Кора Старр", - я едва на ногах устоял, Гасси, поверь.
- Верю, Эсмонд, конечно, верю. Продолжай же. Ты меня страшно заинтриговал.
- Вскоре она приехала. Старик Перебрайт нас познакомил. Взоры наши встретились.
- Ну, ясно.
- И не прошло и двух дней, как мы переговорили и пришли к общему мнению, что мы - родные
души.
- Но потом она дала тебе от ворот поворот?
- Да, потом она дала мне от ворот поворот. Но вот что я тебе скажу, Гасси. Хоть она и дала мне
от ворот поворот, все равно она - путеводная звезда моей жизни. Мои тети... Еще портвейна?
- Благодарю.
- Мои тети, Гасси, постараются заморочить тебя баснями, что будто бы я люблю мою кузину
Гертруду. Не верь ни единому слову. Вскоре после того, как Таратора дала задний ход, я поехал в
Бейсингсток и пошел там в кино, и в том фильме был один малый, его отвергла любимая девушка, а он,
чтобы она подумала хорошенько и пересмотрела свое решение, начал увиваться за другой.
- Старался возбудить в ней ревность?
- Вот именно. По-моему, неглупая мысль.
- Очень даже неглупая.
- И я подумал: если я начну увиваться за Гертрудой, возможно, Таратора еще передумает. И стал
увиваться.
- Понимаю. Рискованное, однако, дело, а?
- Рискованное?
- Что, если ты перестараешься и окажешься чересчур обаятельным? Ведь ты разобьешь ей
сердце.
- Кому? Тараторке?
- Да нет, своей кузине Гертруде.
- О, с ней все в порядке, она влюблена в Тараторкиного брата. Сердцу Гертруды опасность не
угрожает. Может, выпьем за успех моего предприятия, как ты считаешь, Гасси?
- Блестящая мысль, Эсмонд.
Я был, как вы легко поймете, страшно доволен. Грозная тень Эсмонда Хаддока больше не висела
над жизнью Китекэта. Китекэту незачем беспокоиться из-за прогулок среди роз. Можно безо всяких
опасений хоть на целый день выпустить Эсмонда Хаддока в розарий, где пребывает Гертруда Винкворт,
и не опасаться никаких последствий. Я поднял стакан и осушил его за счастье Китекэта. Не берусь
утверждать, что на глаза мои навернулись слезы умиления, но вполне возможно, что и навернулись.
Жалко было, конечно, что, не знакомый по условиям игры с Тараторкой, я не мог тут же на месте
осчастливить Эсмонда Хаддока и вернуть в его жизнь померкший солнечный свет. Для этого мне
достаточно было бы пересказать ему то, что я слышал от самой Коры Тараторы, а именно; что она его
по-прежнему любит. Но пришлось ограничиться советом, чтобы он не терял надежды, а он сказал, что
вовсе и не теряет, ни за какие графины.
- И я скажу тебе, Гасси, почему я не теряю надежду. Пару дней назад случилось одно
многозначительное событие. Она обратилась ко мне с просьбой спеть песню на этом ее дурацком
концерте, который она устраивает в деревне. Вообще-то, понятно, я такими делами не занимаюсь, но
тут особые обстоятельства. Я ни разу в жизни не пел на деревенских концертах. А ты?
- Я - да. Много раз.
- Кошмарное, должно быть, испытание?
- Да нет, мне понравилось. Публике, может, и не очень сладко приходилось, но я получал
удовольствие. Значит, ты волнуешься перед выступлением, Эсмонд?
- Честно сказать, Гасси, бывают минуты, когда от одной мысли об этом меня прошибает
холодный пот. Но я напоминаю себе, что я - здешний молодой сквайр и пользуюсь любовью местных
жителей, и поэтому все должно сойти благополучно.
- Правильный подход.
- Но тебе, наверно, интересно, почему ее просьбу, чтобы я выступил на этом ее концерте, будь он
неладен, я назвал многозначительным событием? Сейчас объясню. Я вижу здесь недвусмысленное
свидетельство того, что старая любовь не умерла. Нет, ведь правда, иначе с чего бы Тараторка стала
просить меня выступить? Я, Гасси, возлагаю большие надежды на эту песню. Таратора -
эмоциональное, отзывчивое существо, и когда она услышит, как оглушительно меня приветствует
восхищенная публика, на нее это подействует. Она смягчится. Растает. Я даже не удивлюсь, если она
прямо так и скажет: "О, Эсмонд!" - и бросится мне на шею. Конечно, при условии, что меня не
освищут.
- Тебя не освищут.
- Ты так думаешь?
- Никогда в жизни. Пройдешь на ура.
- Как ты меня утешил, Гасси!
- Стараюсь, Эсмонд. А что ты будешь петь? "Свадебную песнь пахаря"?
- Нет. Мне специально сочинили песню, слова тети Шарлотты, музыка тети Мертл.
Я поморщился. Не понравилось мне это. За время нашего с тетей Шарлоттой знакомства я что-то
не заметил в ней признаков божественного огня. Конечно, не хотелось выносить приговор, не
послушав, но я готов был на любое пари, что произведение, вышедшее из-под ее пера, будет,
безусловно, не ахти.
- Слушай, - вдруг говорит Эсмонд Хаддок. - Давай сейчас пройдемся вместе по моей песне, а?
- С большим удовольствием.
- Только сначала еще по глотку?
- Да, сначала еще по глотку. Благодарю.
Эсмонд Хаддок осушил стакан.
- Запев не будем трогать, там всякая чепуховина, "солнышко искрится, и щебечут птицы", все в
таком духе.
- Согласен.
- Главное в этой песне - припев. Поется так.
Он набычился, как чучело лягушки, и заголосил:
- Алло, алло, алло!
Я поднял руку.
- Минуточку. Что это должно означать? Телефонный разговор?
- Да нет же. Это охотничья песня.
- Ах, охотничья? Тогда понятно. А то я подумал, может, что-то наподобие шансонетки "Позвоню
я моей милашке". Все ясно.
Он начал сначала:
Алло, алло, алло!
В лесу уже светло.
Поскачем на охоту мы, пам-пам,
Время подошло, Гасси.
Я опять поднял руку.
- Это мне не нравится.
- Что именно?
- Да вот "пам-пам" это.
- Просто такой аккомпанемент.
- И еще мне не нравится "Гасси". Получается ритмический перекос.
- А я разве спел: "Гасси"?
- Да. Ты спел: "Поскачем на охоту мы, пам-пам, время подошло, Гасси".
- Оговорился.
- В тексте этого нет?
- В тексте, конечно, нет.
- Я бы посоветовал на концерте этого не вставлять.
- Не буду. Поем дальше?
- Давай.
- На чем я остановился?
- Лучше начни сначала.
- Правильно. Еще глоток портвейна?
- Разве только самую малость.
- Так. Начинаем опять с самого начала, опускаем запев про солнышко и птичек и так далее, и
вот: "Алло, алло, алло! В лесу уже светло. Поскачем на охоту мы, пам-пам, время подошло. Настал наш
день, солнце и тень, алло, алло, алло!"
Кажется, мои дурные предчувствия насчет Шарлотты оправдывались. Это никуда не годилось.
Будь ты хоть тысячу раз молодой сквайр, но кто вздумает выступить на деревенском концерте с такой
ахинеей, тот неизбежно будет освистан.
- Все не так, - сказал я.
- Все не так?
- Ну подумай сам. Ты поешь: "Поскачем на охоту мы", публика воодушевляется и готова
слушать, что дальше, а ты опять за свое "алло, алло, алло". Возникает чувство разочарования.
- Ты так считаешь, Гасси?
- Я в этом убежден, Эсмонд.
- Тогда что же ты посоветуешь?
Я немного поразмыслил.
- Попробуй, например, так: "Алло, алло, алло! Уже совсем светло. Настигнем лису в полях и в
лесу. Подтягивай крепче седло. Изведем всю породу звериному роду назло, назло, назло!"
- Вот это здорово!
- Сильнее впечатляет, а?
- Гораздо сильнее.
- А как у тебя там дальше?
Он опять набычился, как надутая лягушка.
Охотники трубят в рога,
Через канавы и стога -
По лисьему следу! Трубите победу!
Алло, алло, алло!
Я прикинул на глазок.
- Первые две строки приемлемы. "Стога - рога". Вполне сносно. Молодчина Шарлотта! Не
подкачала. Но дальше не годится.
- Тебе не понравилось?
- Слабовато. Совсем никуда. Не знаю, кто у вас в Кингс-Девериле толпится на стоячих местах
позади скамеек, но если такие же небритые бандиты, как те, каких приходилось наблюдать в
зрительных залах мне, то ты просто спровоцируешь их на грубые выкрики и лошадиное фырканье. Нет,
надо придумать что-нибудь получше. Постой-ка. Пора - ура - дыра... - Я снова потянулся за
графином. - Придумал!
Пора, пора, пора,
Выезжаем с утра.
Пускай порвем мы брюки -
Дрожите вы, зверюки!
Ура, ура, ура!
Я более или менее рассчитывал сразить его наповал, и как рассчитывал, так оно и вышло. На миг
он от восторга лишился дара речи, а потом сказал, что это сразу подымает всю вещь на недосягаемую
высоту и он просто не знает, как меня благодарить.
- Потрясающе!
- Я надеялся, что тебе понравится.
- Как это тебе удается сочинять такое?
- Да так как-то, знаешь ли, само в голову приходит.
- Может быть, теперь пройдемся по всей авторизованной версии, а, старина?
- Да, никогда не откладывай на завтра, дружище.
Интересно, что, оглядываясь назад, всегда можешь точно указать момент, когда, в попойке ли или
в каком-нибудь другом начинании, перешел некую грань. Взять, например, этот наш вечер совместного
пения. Чтобы придать исполнению живинку, я взгромоздился на стул и стал размахивать графином на
манер дирижерской палочки. И это, как я теперь вижу, было ошибкой. Дело действительно сразу пошло
на лад, это факт, но у наблюдателя могло создаться ложное впечатление, будто перед ним картина
пьяного дебоша.
А если вы вздумаете возразить мне, что в данном случае никакого наблюдателя не было, я
спокойно отвечу, что вы не правы. Мы уже прошли "пускай порвем мы брюки" и приближались к
вдохновенному финалу, когда за спиной у нас раздался голос.
Он произнес:
- Ну, знаете ли!
Это можно, конечно, сказать по-разному. Но в данном случае оратор, вернее, ораторша - а это
была леди Дафна Винкворт - произнесла вышеприведенную фразу в стиле брезгливой вавилонской
царицы, которая забрела к мужу в пиршественную залу, как раз когда вавилонская оргия начала
набирать обороты.
- Ну, знаете ли! - промолвила почтенная дама.
Мне бы после Тараторкиных рассказов о теткопочитании Эсмонда Хаддока следовало быть
готовым ко всему, но надо признаться, его обращение с вошедшей меня покоробило. Он повел себя как
низкий раб и трусливый червь. Вероятно, взяв пример с меня, он тоже успел залезть на возвышение,
правда не на стул, а на стол, и размахивал бананом, который сейчас заменял ему плетку, но, заметив
леди Дафну, скатился на пол, как мешок с углем, и вид у него стал такой виноватый, заискивающий, что
противно было смотреть.
- Ничего, ничего, тетя Дафна! Все в порядке.
- В порядке?!
- Просто мы репетировали. Концертный номер. Ведь концерт уже совсем скоро, нельзя терять ни
минуты.
- Ах вот как. Ну что ж. Мы ждем тебя в гостиной.
- Хорошо, тетя Дафна.
- Гертруда надеется, что ты сыграешь с нею в триктрак.
- Конечно, тетя Дафна.
- Если, разумеется, ты способен сейчас играть.
- Как же, как же, тетя Дафна.
И он, понурив голову, поплелся вслед за нею вон из столовой. Я хотел было пойти следом, но
старая гусыня властным жестом преградила мне дорогу. Сходство ее с Уоллесом Бири заметно
усилилось, и я подумал, что жизнь несчастных девчонок, которым выпала доля обучаться под
присмотром беспощадной Винкворт, подобна полуторамесячному сроку на острове Солнечного
Дьявола. Раньше я считал, что в школьном мире ближе всего к покойному капитану Блаю с брига
"Баунти" стоит наш преподобный Обри Апджон, но теперь убедился, что рядом со свирепой старухой
Винкворт он просто жалкий приготовишка.
- Огастус, это вы привезли огромного лохматого пса? - задала она мне вопрос.
Вам станет ясно, как подействовали на меня головокружительные события в "Деверил-Холле",
когда я скажу, что в первую минуту я совершенно не понял, о чем идет речь.
- Пса?
- Силверсмит говорит, что он ваш.
- Ах, ну да, - спохватился я, когда память возвратилась на свое седалище. - Конечно, конечно.
Разумеется. Вы имеете в виду Сэма Голдуина. Но только он не мой. Его владелица - Таратора.
- Кто-о?
- Таратора Перебрайт. Она попросила меня взять его на пару дней.
При упоминании Тараториного имени, как и раньше за обедом, у леди Дафны занялось дыхание и
громко лязгнули зубы. Было очевидно, что Таратора не пользовалась в "Деверил-Холле" любовью
широких масс.
- Вы с мисс Перебрайт близко знакомы?
- О да, вполне, - ответил я и только тут сообразил, как это плохо согласуется с тем, что
Тараторка сказала Эсмонду Хаддоку. Но его, к счастью, уже среди нас не было. - Она немного
опасалась свалить животное на голову своему дяде без предварительного вспахивания, как говорится,
поскольку он нельзя сказать, что уж такой собаколюб. Вот она, пока то да се, и спихнула его мне. Сэм в
конюшне.
- Нет, он не в конюшне.
- Значит, Силверсмит ввел меня в заблуждение. Он сказал, что распорядится поместить
животное в конюшню.
- Он и распорядился поместить его в конюшню. Но оно убежало и только что, как полоумное,
ворвалось в гостиную.
Я почувствовал, что здесь требуется утешительное слово.
- Сэм Голдуин вовсе не полоумный, - заверил я леди Дафну. - Он не относится к числу наших
светлых умов, но совершенно нормален. А в гостиную ворвался потому, что рассчитывал застать там
меня. Он воспылал ко мне бурной страстью и считает зря потраченной каждую минуту, проведенную
вдали от меня. Так что, как только его привязали в конюшне, он принялся грызть веревку, чтобы
вырваться на свободу и отправиться на поиски. Довольно трогательно, я бы сказал.
Но леди Дафна всем своим видом показала, что отнюдь не разделяет моего умиления. В ее взоре
блистал огонь анти-Сэмизма.
- Во всяком случае, это было крайне неприятно. Ввиду того, что вечер такой теплый, двери в сад
оставили открытыми, и вдруг вбегает этот отвратительный зверь. Моя сестра Шарлотта испытала
нервный шок, от которого теперь не скоро оправится. Животное налетело на нее сзади и гонялось за ней
по всей комнате.
Я, конечно, промолчал - уж чего-чего, а тактичности нам, Вустерам, не занимать, - но про себя
подумал, что это Шарлотте кара за сочинение куплетов "Алло, алло, алло, уже совсем светло", в другой
раз пусть хорошенько подумает, прежде чем браться за перо. Теперь она получила возможность
оценить ситуацию с точки зрения лисицы.
- А когда позвали Силверсмита, эта тварь укусила его.
Признаюсь, от такого известия я ощутил трепет восторга. "Ты лучше меня, Ганга Дин", - чуть
было не процитировал я. Мне бы лично слабо было укусить Силверсмита, даже чтобы исполнить
последнюю волю умирающей бабушки.
- От души сожалею, - сказал я вслух. - Не могу ли я тут что-нибудь сделать?
- Нет, спасибо.
- Я пользуюсь на Сэма большим влиянием. Быть может, мне удастся убедить его, чтобы он на
этом поставил точку, возвратился в конюшню и завалился спать.
- Этого не потребуется. Силверсмит справился с ним и запер его в чулан. Ну а поскольку, как вы
сказали, он живет, вообще говоря, в доме священника, я незамедлительно отошлю его туда.
- Давайте я сам его отведу.
- Пожалуйста, не утруждайте себя. Я полагаю, что лучше всего вам немедленно отправиться в
постель.
Предложение пришлось мне вполне по душе. С той самой минуты, как дамский пол отчалил из
столовой, у меня слегка сжималось сердце в предвкушении тихого, уютного вечера в семейном кругу,
который ожидал меня под здешними сводами после того, как стараниями Эсмонда и моими будет
покончено с портвейном. Сами знаете, что такое эти тихие уютные вечера в старинном загородном
доме, притом что состав участников преимущественно женский. Вас загоняют в угол и предъявляют
семейные фотоальбомы. Поют вам народные баллады. Голова у вас начинает клониться подобно лилии
на стебле, приходится то и дело рывком возвращать ее на исходную позицию, и так - до полного и
окончательного изнеможения. Гораздо лучше ретироваться в свое логово прямо сейчас, тем более что
мне необходимо повидаться с Дживсом, который должен был давно уже приехать на поезде с моим
багажом.
Не скажу, чтобы слова этой женщины, содержавшие намек на то, что я упился по уши, меня
совсем уж нисколько не задели. У нее явно сложилось обо мне превратное мнение, будто бы меня
нельзя допускать в гостиные, так как я немедленно превращаю их в подобие портового кабака после
прибытия флота в родную гавань. Но справедливость - неотъемлемая черта Вустеров, и я не виню эту
добросовестно заблуждавшуюся леди. Я готов признать, что, когда входишь в столовую и застаешь там
человека с графином в руке, который горланит песни, стоя на стуле, это действительно наводит на коекакие
предположения.
- Я и вправду немного устал с дороги, - ответил я ей.
- Силверсмит покажет вам, где ваша комната, - произнесла она, и тут я углядел, что дядя Чарли
находится среди нас. А я и не заметил, как он возник. Он, подобно Дживсу, материализовался из
пустоты. Очевидно, это у них семейное.
- Силверсмит.
- Да, мадам?
- Проводите мистера Финк-Ноттла в его комнату, - распорядилась леди Дафна, но
чувствовалось, что ее подмывало сказать не "проводите", а "препроводите".
- Очень хорошо, мадам.
Я заметил, что он слегка прихрамывает, из чего можно было понять, что Сэм Голдуин достал в
броске его икру, но спрашивать и уточнять я не стал, так как опасался, вдобавок к икроножной мышце,
причинить еще боль его самоуважению. Я поднялся вслед за ним по лестнице и очутился в удобной,
хорошо обставленной спальне, после чего с веселой душой поже
...Закладка в соц.сетях
