Жанр: Юмор
Брачный сезон
...вки в их доме, - передаю своими словами, понятное дело.
И надо сказать, что их особенно и винить-то нельзя за такую злобу. Ничто не пронзает
беспощаднее сердце хозяйки, чем постоянные самовольные отлучки гостя, а Гасси теперь крайне редко
являлся на общую кормежку в "Деверил-Холле". Он обедал, полдничал и ужинал у Тараторки. С той
первой встречи возле здания почты он не отходил от нее ни на шаг. Пристал, ну просто как горчичник к
боку.
Словом, вам будет нетрудно понять, отчего у меня появились темные круги под глазами и
постоянное трепыхание под ложечкой, словно я наглотался мышей сверх всяких разумных норм.
Теперь не хватало только, чтобы леди Дафна Винкворт настрочила письмо тете Агате с известием, что
ее племянничек угодил в лапы крайне неподходящей юной особы - "голливудская кинодива, вообрази,
дорогая!". Я отчетливо представлял себе, как она это пишет, будто смотрел ей через плечо, - и как моя
почтенная родственница, взяв ноги в руки, явится в "Деверил-Холл". А что тогда? Полный крах,
отчаянье и погибель.
Нормальный шаг в таких случаях, когда хладная рука безнадежности перекрывает кислород
боевому другу, - это, конечно, связаться с Дживсом и узнать, что может предложить он. Поэтому,
встретив в коридоре после обеда горничную Куини, я попробовал узнать от нее местонахождение
Дживса.
- Послушайте, - обратился я к ней, - вы случайно не знаете, где Дживс? Ну, этот, слуга
Вустера.
Она устремила на меня непонимающий взгляд. Ее глаза, обычно лучистые, как две звезды,
смотрели тускло и были красноваты по контуру, лицо показалось мне явно осунувшимся. Общая
картина, одним словом, свидетельствовала о том, что мы имеем дело с горничной, которая то ли
повредилась умом, то ли переживает тайное горе.
- Как вы сказали, сэр? - переспросила она страдальчески.
Я повторил вопрос, и на этот раз его смысл до нее, видимо, дошел.
- Мистера Дживса здесь нет, сэр. Мистер Вустер отпустил его в Лондон. Он намеревался
посетить какую-то лекцию.
- О, вот так. Спасибо, - сказал я упавшим голосом. Это был удар. -А вы не знаете, когда он
вернется?
- Нет, сэр.
- Понятно. Благодарю вас.
И я проследовал по коридору в свою комнату, чтобы там на досуге проанализировать создавшееся
положение.
Спросите деятелей, которые вращаются в дипломатических кругах и привыкли решать сложные
государственные вопросы, они вам подтвердят, что, когда дела заходят в тупик, бесполезно просто
просиживать штаны и закатывать глаза к небу - надо засучивать рукава, изучать возможности и
принимать неотложные меры через соответствующие каналы. Только так есть надежда подыскать
лекарство от грозящей беды. И теперь, подумав изо всех сил, я пришел к выводу, что тут, пожалуй,
поможет безотлагательный разговор по душам с Тараторкой, в ходе которого надо будет указать ей на
страшную опасность, какой она подвергает старого друга и соученика по танцклассу, позволяя Гасси
целыми днями блеять и резвиться вокруг себя.
Приняв такое решение, я снова вышел в коридор, и через несколько минут меня можно было
заметить пробирающимся под полуденным солнцем по парку в направлении деревни Кингс-Деверил. И
меня заметили. Заметил не кто-нибудь, а леди Дафна Винкворт. Я уже был вблизи ворот, еще мгновение
- и я на свободе. Но тут некто произнес мое имя - вернее, имя Гасси - и я увидел в кругу розовых
кустов помянутую грозную даму. В руке она держала садовый опрыскиватель, из чего я заключил, что
местным насекомым-вредителям и лиственным вшам достанется от нее на орехи.
- Подойдите сюда, Огастус, - скомандовала леди Дафна. Вот уж чего бы я никогда не сделал по
своей доброй воле даже в лучшие времена, у меня от этой опасной женщины и так шерсть на холке
становилась дыбом, а в данную минуту вид у нее был еще на десять градусов опаснее обычного. Голос
холодный, взгляд ледяной, и мне положительно не нравился этот опрыскиватель, который она держала
наперевес. Ясно, что по какой-то непонятной причине я упал в глазах леди Дафны приблизительно до
уровня лиственной вши, и, судя по всему, она способна сейчас при малейшей провокации нажать
гашетку и запузырить прямо мне в физиономию смертельную дозу ядовитой жижи.
- А, привет, привет, - произнес я, изо всех сил стараясь изобразить непринужденность, но где
уж там. - Опрыскиваете розы?
- Не говорите со мной, пожалуйста, о розах.
- Хорошо, хорошо, не буду. - У меня и не было особого желания говорить с ней о розах. Я
просто импровизировал, чтобы заполнить паузу.
- Огастус, что это такое?
- Прошу прощения, мадам?
- Вам бы лучше попросить прощения у Мадлен.
Тут что-то загадочное. Я не понял. Возможно ли, что сиятельная британская дама просто плетет
несусветную чушь?
- Несколько минут назад при мне на ваше имя от Мадлен пришла телеграмма. Ее передали по
телефону с почты. Их иногда доставляют, а иногда диктуют по телефону.
- Понятно. Как кому вздумается.
- Сделайте одолжение, не перебивайте. В данном случае на почте воспользовались телефоном, а
поскольку я как раз проходила мимо, когда раздался звонок, я сняла трубку и записала то, что они
продиктовали.
- Ужасно любезно с вашей стороны, - ввернул я, уверенный, что лестью дела не испортишь.
Однако в данном случае я ошибся. Леди Дафне моя реплика пришлась не по вкусу. Она нахмурила
брови, подняла на изготовку опрыскиватель, но потом, по-видимому вспомнив, что она из честного
рода Деверилов, все-таки опять опустила.
- Я уже просила вас не перебивать. Так вот, текст я записала. Он у меня при себе. Нет, -
поправилась она вскоре, перерыв все карманы. - Вероятно, я оставила записку на столе в холле. Но ГЛАВА 11
Заметив меня, он отключил мечтательность и сказал:
- А, Берти, здорово. Ты мне как раз нужен.
- Да? - молниеносно парировал я, надеясь уколоть почувствительнее, потому что этот Китекэт
начал уже выводить меня из себя.
Нет, правда, он добровольно взял на себя обязанности моего слуги, казалось бы, в качестве
личного человека при джентльмене ему бы полагалось то и дело возникать в поле зрения, тут пиджак
почистить, там брючину подгладить - и вообще быть постоянно на подхвате. Но нет, я не видел его в
глаза со дня его и моего прибытия в "Деверилл-Холл". Не могу одобрить подобного небрежения
долгом.
- Хотел сообщить тебе хорошие новости.
Я саркастически рассмеялся.
- Хорошие новости? Разве они бывают?
- Еще как бывают. Намечается поворот к лучшему. Проглянуло солнце. Кажется, мне удается
провернуть это дельце с Гертрудой. Правда, из-за идиотских общественных условностей, не
допускающих общения между заезжими лакеями и хозяйскими дочками, я не имел возможности с ней
видеться - в смысле разговаривать, но я слал ей записочки через Дживса, и она мне слала ответы, тоже
через Дживса, и в последнем ее послании просматриваются признаки того, что она склоняет слух к
моим мольбам, я бы сказал, еще пара аккуратно сформулированных записок, и дело сделано. Вилки для
рыбных блюд можешь пока еще не покупать, но вообще будь наготове.
Мою досаду как рукой сняло. Я уже говорил выше, что для нас, Вустеров, справедливость прежде
всего. Уж я-то знаю, что за адский труд - писать любовные записки, он требует неотступной
сосредоточенности и выматывает из человека все силы. И если Китекэт был занят корреспонденцией
такого рода, естественно, ему не до моих штанов. Невозможно в одно и то же время ухаживать за
барышней и за чьим-то гардеробом.
- Ну что ж, прекрасно, - говорю ему, искренне обрадованный тем, что, несмотря на гнусность
общей перспективы, кому-то все-таки блеснул луч удачи. - Я с интересом буду следить за тем, как у
тебя развиваются события. Но если отложить на минуту в сторону твою любовь, Китекэт, имей в виду,
что случилась ужасная вещь, и я был бы рад, если бы ты предложил что-нибудь по части помощи и
поддержки. Этот уголовный психопат Гасси...
- Что он еще сделал?
- Важно, чего он не сделал. Я сейчас только узнал, что с момента водворения сюда он не написал
Мадлен Бассет ни строчки. Не знаю, как я на ногах устоял, ткни он меня зубочисткой, упал бы. И мало
того, он говорит, что и не собирается ей писать. Он, видите ли, намерен ее проучить.- И я в
нескольких словах изложил Китекэту все факты.
Он, естественно, сразу встревожился. У Китекэта всегда было доброе, нежное сердце, способное
безотказно сочувствовать старому товарищу, угодившему в беду, а о том, что мне угрожает со стороны
Мадлен Бассет, он знает прекрасно, она сама ему все рассказала - как-то встретились на
благотворительном базаре, и речь зашла обо мне.
- Дело серьезное, - сказал он.
- Еще бы не серьезное. Я дрожу как лист.
- Для барышень типа Мадлен Бассет ежедневное письмо - это вещь первостепенной важности.
- Вот именно! И если оно не приходит, они приезжают и разузнают все на месте.
- Убедить Гасси, ты говоришь, никак невозможно?
- Исключено. Я уж и так и сяк его уговаривал, с большим, можно сказать, пылом, но он уши к
голове и ни в какую.
Китекэт задумался.
- Кажется, я знаю, что за всем этим кроется. Беда тут в том, что Гасси сейчас немного не в себе.
- Что значит - сейчас? И почему немного?
- Он влюбился в Таратору. Говоря по-простому, сомлел.
- Это я и сам знаю. Все знают. Любимая тема для разговора на милю в округе, где бы тетя ни
встретила тетю.
- В людской тоже были на этот счет кое-какие высказывания.
- И не удивительно. Держу пари, что это обсуждается и в Бейсингстоке.
- Его, конечно, нельзя винить.
- Очень даже можно. Я виню.
- Я в том смысле, что он не нарочно. Что поделать, Берти. Весна. Брачный сезон, пора, как,
может быть, тебе известно, когда красуется голубь переливчатым опереньем и помыслы юных полны
любовным томленьем. Девушка вроде Тараторы может в разгар весны с такой силой поразить сердце
Гасси, и без того ослабленное постоянным питьем апельсинового сока, что страшно подумать, в
хорошей спортивной форме она одолеет любого. Кто-кто, а уж ты-то это знаешь сам, Берти. Вспомни,
какого дурака ты когда-то из-за нее валял.
- Не будем ворошить то, что было и прошло.
- Я ворошу только для того, чтобы доступнее выразить свою мысль, что Гасси больше достоин
жалости, чем упреков.
- Это она достойна упреков. Зачем она его поощряет.
- Она не поощряет. Он просто прилип, и все.
- Нет, не все. Она его поощряет. Я сам видел. Она нарочно пускает в ход свое знаменитое
обаяние. Не говори мне, что такая девушка, как Кора Таратора, обученная спускать с лестницы
голливудских красавцев, не могла бы заморозить Гасси. Если б захотела.
- А она не хочет.
- Вот и я об этом.
- И скажу тебе почему. Я, правда, у нее не спрашивал, но убежден, что она разыгрывает этот
сюжет с Гасси с исключительной целью пронзить сердце Эсмонда Хаддока. Чтобы знал: если ему она
не нужна, есть другие.
- Но она же ему нужна.
- Этого она не знает. Если только ты ей не сказал.
- Не сказал.
- Почему?
- Не уверен был, что это будет порядочно с моей стороны. Понимаешь, он рассказал мне о своих
сокровенных чувствах как бы под тайной исповеди и выразил желание, чтобы все осталось между нами.
"Это не должно пойти дальше", - его слова. С другой стороны, своевременное словцо могло бы
соединить разлученные сердца. Прямо не знаю. Сложная ситуация.
- Я бы не стеснялся, а взял бы да и сказал своевременное словцо. Я - за то, чтобы соединять
разлученные сердца.
- Да и я тоже. Только боюсь, уже поздно. Бассет прожигает телеграммами провода, требуя
разъяснений. Только что пришла от нее телеграмма высокого напряжения. Я видел ее в холле на столе,
когда возвращался. Это телеграмма девушки, которая уже сыта по уши и готова послать Гасси куда
подальше. Нет, говорю тебе, Китекэт, положение безнадежно. Я пропал.
- Да нет же.
- Нет, пропал. Когда я рассказал Гасси про телеграмму и намекнул открытым текстом, что сейчас
самое время ему как порядочному человеку прийти на помощь, он и слушать не захотел. Не получит
она письма, пока не усвоит урока, который он ей преподает. Он просто рехнулся, честное слово, и я не
вижу выхода.
- Есть выход. Проще простого.
- То есть ты можешь что-то предложить?
- Конечно, могу. Я всегда могу что-то предложить. Решение напрашивается. Если Гасси не
желает ей писать, писать ей должен ты.
- Но ей вовсе не нужны мои письма. Ей нужны письма от Гасси.
- И на здоровье. От Гасси она их и будет получать. Просто Гасси потянул запястье и вынужден
диктовать, а ты записывать.
- Ничего Гасси не потянул.
- Погоди! Он не просто потянул, а вывихнул запястье, останавливая понесшую лошадь с риском
для собственной жизни ради спасения от страшной гибели чужого дитяти. Дитя золотоволосое, если ты
послушаешь моего совета, голубоглазое, румяное и прелестно шепелявит. Шепелявость, по-моему,
самое оно.
У меня дух занялся. Я вдруг все понял.
- Китекэт, это потрясающе! И ты возьмешься написать такое письмо?
- Запросто. Ничего нет легче. Я уже сколько времени пишу Гертруде такие письма.
Он уселся за стол, схватил перо и бумагу и тут же погрузился с головой в сочинение. Сразу было
видно, он не бахвалился, когда говорил, что ему письмо написать - раз плюнуть. Строчит себе и даже
не прервется, чтобы подумать. Оглянуться не успели - он уже подает мне готовый текст, велит
засучить рукава и браться за переписывание.
- Я должен бежать, нельзя терять ни мгновения. Ты уж сам, как перепишешь, беги на почту.
Тогда оно утром же будет у нее. Ну, я тебя оставляю, Берти. Я обещал сыграть в джин-рамми с Куини и
уже опаздываю. Надо поддержать ее, бедняжку. Слыхал, какая у нее трагедия? Разорвана ее помолвка с
Доббсом, местным стражем порядка.
- Неужели? Так ее помолвке - конец? Значит, вот почему у нее был такой вид! Я с ней
столкнулся, когда шел после обеда, - пояснил я, - и мне показалось, что душу ей гнетет печаль. А как
это случилось?
- Ей не нравилось, что он атеист, а он ни за что не соглашался отступиться от своего атеизма и в
конце концов сказал про Иону и кита нечто такое, чего она никак не могла оставить без внимания.
Сегодня утром она вернула ему кольцо, письма и фарфоровую штуковину с надписью "Привет из
Блэкпула", которую он привез ей прошлым летом, когда ездил на север навестить родню. Для нее это,
боюсь, был тяжелый удар. Она вся в огне. Доббса она любит безумно и мечтает, чтобы он назвал ее
своей, но примириться с этим, насчет Ионы и кита, никак не может. Остается только надеяться, что
джин-рамми ее слегка успокоит. Ну, давай, Берти, принимайся за письмо. Может, это и не самый
лучший образчик моего творчества, я ведь писал в ужасной спешке, некогда было отделывать и
наводить лоск, но в общем, я думаю, тебе понравится.
Он не ошибся. Я внимательно прочитал его творение и пришел в восторг. Если это еще не самый
лучший образчик, то какими же должны быть самые лучшие? Не приходится удивляться, что Гертруда
Винкворт, получив и проштудировав всю серию, начала проявлять признаки неустойчивости. Бывают
письма, которые сеют в душе сомнение, нельзя ли было вот эту мысль выразить несколько точнее, а
этот образ передать немного ярче? А бывают другие, которые прочтешь - и говоришь себе: "Как раз
то, что надо. Не будем менять ни слова". Письмо, которое мне дал Китекэт, бесспорно, относилось ко
второй категории.
Для описания случая с понесшей лошадью он подобрал самый подходящий, скромный тон, дитя,
которое шепелявит, вышло просто бесподобно. Оно торчало и вопияло, как порезанный палец, и
придавало единство действия всему эпизоду. Ну а что до нежных моментов - он-де беспрерывно
тоскует по Мадлен, и как бы хорошо было, если бы она оказалась здесь, чтобы он мог заключить ее в
свои объятия, и т. д. и т.п.- тут он был выше всяких похвал.
Я списал всю эту чертовщину, упихал в конверт и отволок на почту. И только-только он
шлепнулся на дно почтового ящика, как меня окликнуло мелодичное сопрано. Я оглянулся: ко мне
подгребала Таратора.
ГЛАВА 12
Я взыграл душой, ведь как раз Тараторка мне и была нужна. Я ухватил ее за локоть, чтобы она не
вздумала вдруг ускользнуть, это у нее всегда так ловко получалось.
- Таратора, - сказал я, - мне надо провести с тобой длинный доверительный разговор.
- Не про Голливуд?
- Нет, не про Голливуд.
- Слава Богу. А то про Голливуд я, по-моему, сегодня больше не могла бы произнести ни слова.
Я бы ни за что не поверила, - тут же продолжила она эту тему, беря разговор в свои руки, - что ктонибудь,
кроме Луэллы Парсонс и Гедды Хоппер, так разбирается в киномире, как миссис Клара
Велбелавед. Она знает эту тему гораздо лучше, чем я, а я уже без малого два года вращаюсь в
киношных кругах. Ей точно известно, кто сколько раз разводился и почему, и какие сборы дала каждая
картина за последние двадцать лет, и сколько всего братьев в компании "Уорнер бразерс". Она даже
знает, сколько раз женился Арти Шоу, хотя этого, держу пари, они сам не мог бы сказать. Меня она
спросила, была ли я тоже замужем за Арти Шоу, я ответила "нет", но она решила, что я шучу или что я
выходила за него, сама того не сознавая. Я попыталась ей втолковать, что можно работать в Голливуде
и не выходя замуж за Арти Шоу, это дело добровольное, но, по-моему, убедить ее мне не удалось.
Потрясающая старуха, только немного утомительная на третьем часу общения. Ты вроде сказал, что
хочешь поговорить со мной о чем-то?
- Да.
- Ну, так что же не говоришь?
- Потому что ты не даешь слово вставить.
- Я тебя заговорила? Прости, пожалуйста. Что у вас на уме, мой король?
- Гасси.
- Финк-Ноттл?
- Он самый. Финк-Ноттл.
- Достойнейший из людей.
- Бестолковейший из людей. Послушай, Таратора, я только что разговаривал с Китекэтом...
- И он сказал, что в ближайшее время уговорит Гертруду Винкворт бежать с ним и обвенчаться?
- Да.
Она злорадно усмехнулась, как одна из тех женщин в Ветхом Завете, которые занимались тем, что
вбивали людям колы в головы.
- Я жду, когда это наконец случится, - произнесла она. - Хочу посмотреть, какое лицо
сделается у Эсмонда, когда он узнает, что его Гертруда сбежала с другим. То-то смеху будет. Ха-ха, -
добавила она в заключение.
Это "ха-ха", похожее на замирающий кряк утки, погибшей от несчастной любви, сказало мне все,
что я хотел от нее узнать. Я убедился, что Китекэт поставил точный диагноз и правильно объяснил,
почему его сестрица взялась обрабатывать Гасси. Мне ничего другого не оставалось, как немедленно
посвятить ее в тайну. Я похлопал ее по плечу и выложил своевременное словцо.
- Таратора, - говорю, - ну и тупица же ты. У тебя насчет этого Хаддока совершенно неверная
информация. Он совсем не влюблен в Гертруду Винкворт. Да пусть бы она подавилась рыбьей костью,
он все равно не взглянет в ее сторону, разве только чтоб выразить родственное участие. Путеводная
звезда его жизни - ты.
- Что-о?
- Я знаю это с его собственных слов. Он был тогда немного в подпитии, но так даже еще
убедительнее, потому что, ты же знаешь, in vino... это самое, забыл, как там.
Взор ее посветлел. Она сглотнула.
- Он так и сказал, что я - путеводная звезда его жизни?
- И еще вставил "по-прежнему" перед "путеводная". "Имейте в виду, - произнес он, подливая
себе портвейну, которым был уже полон по уши, - хоть она и дала мне от ворот поворот, а все же она
по-прежнему путеводная звезда моей жизни".
- Берти, если это розыгрыш...
- Да нет же!
- Надеюсь, что нет, иначе я нашлю на тебя проклятье Перебрайтов, а это такое страшное
проклятье, что тебе не поздоровится. Расскажи мне остальное.
И я рассказал ей остальное. Я все ей рассказал. Выслушав мой рассказ, Тараторка расхохоталась,
как гиена, и в то же время - барышень ведь никогда не поймешь - уронила две или три жемчужные
слезинки.
- Надо же ему было выдумать эдакую чепуху, вот дурашливый барашек! - еле выговорила она,
намекая на блестящую мысль, которую Эсмонд Хаддок подхватил в бейсингстокском кинозале. -
Дурашливый такой барашек.
Едва ли я сам воспользовался бы для Эсмонда Хаддока таким определением, как "дурашливый
барашек", но я не стал с ней спорить, потому что это не мое дело. Хочет здоровенного парня, имеющего
грудь сорока шести дюймов в обхвате и мускулы как стальные змеи, считать барашком - пусть считает
на здоровье. Моя задача - начав доброе дело, довести его до конца.
- В данной ситуации, - говорю я, - ты, может быть, рада будешь совету бывалого светского
человека? Китекэту, похоже, удалось добиться отличных результатов на Гертрудином фронте
исключительно с помощью сердечных излияний в письменной форме, и я тебе рекомендую сделать то
же самое. Напиши Эсмонду Хаддоку любезное письмишко, что, мол, так и так, ты тоскуешь по нем дни
и ночи напролет, и он перекроет мировой рекорд в спринте, примчавшись в дом священника, чтобы
заключить тебя в объятия. Он только и ждет, чтобы ему дали зеленый свет.
- Нет, - вздохнула она.
- Но почему же?
- Потому что мы опять окажемся перед той же проблемой.
Я, естественно, понял, о чем она.
- Я знаю, что тебя беспокоит, - говорю. - Ты имеешь в виду его гражданское неповиновение
теткам. Так вот, позволь тебя заверить, что и эту небольшую закавыку скоро удастся преодолеть.
Слушай. Эсмонд Хаддок будет петь на концерте охотничью песню, слова его тети Шарлотты, музыка
тети Мертл. Ты с этим спорить не станешь?
- Пока все верно.
- Ну, так представь себе, что эта охотничья песня будет иметь бешеный успех.
И я в нескольких точных выражениях передал ей не лишенную правдоподобия теорию Дживса.
- Поняла? - сказал я в заключение. - Одобрительные вопли толпы часто действуют как
мощное возбуждающее средство на личностей с комплексом неполноценности. Их только расшевели -
например, свистом в два пальца и криками "бис!", - когда они исполняют охотничьи песни, и они
просто преображаются. Дух окреп. Хвост морковкой. И на угнетателей, перед которыми они привыкли
пресмыкаться, они смотрят как на пыль под колесами собственной боевой колесницы. Если Эсмонд
Хаддок сорвет такую овацию, на которую я рассчитываю, то оглянуться не успеем, как его тети, чуть
только он взглянет на них искоса, будут со всех ног карабкаться на деревья и подымать за собой мосты.
Красноречие мое возымело действие. Таратора заметно встрепенулась и пробормотала что-то
насчет уст младенцев, тут же объяснив, что это она не сама выдумала, а слышала от дяди Сиднея. Я же
в ответ объяснил ей, что не лишенная правдоподобия теория, которую я ей только что изложил, тоже не
моя, а принадлежит Дживсу. Так мы оба воздали должное по заслугам.
- По-моему, Берти, Дживс прав.
- Еще бы не прав! Дживс всегда прав. Не первый случай. Ты знаешь Бинго Литтла?
- Мы с ним здороваемся, но не больше того. Кажется, он женился на какой-то писательнице?
- На Рози М. Бэнкс, авторше романов "Мервин Кин, клубный завсегдатай" и "Всего лишь
фабричная девчонка". И союз их был благословен свыше, в свой срок к их рядам примкнул
здоровенький младенец. Вот об этом младенце и пойдет дальше речь. С тех пор как ты последний раз
видела Бинго, миссис Бинго, употребив свой немалый вес в издательских кругах, раздобыла для него
место редактора журнала "Клопунчики", предназначенного для дома и семьи. Работа очень хорошая во
многих отношениях, один только недостаток - платили там меньше, чем хотелось бы. Владелец
журнала, некто П. П. Перкисс, оказался редкий сквалыга, у таких в кошельке моль свивает гнезда и
выводит потомство. И Бинго постоянно старался выцыганить у этого скупердяя прибавку к жалованью.
Все пока ясно?
- Пока - да.
- Каждую неделю он протискивался бочком в кабинет к П. П. Перкиссу и что-то такое мямлил -
вроде: "Мистер Перкисс, я тут подумал, может быть..." или "Мистер Перкисс, как вы думаете, нельзя
ли мне...". Дальше этого дело не шло. А тот смотрел на него рыбьими глазами и заводил речь о нехватке
средств и возрастающей цене на оберточную бумагу. Так что Бинго бормотал в ответ: "Да, мистер
Перкисс, я понимаю... Конечно, конечно", - и убирался восвояси. Конец первого акта.
- Но продолжение следует?
- Продолжение, безусловно, следует. Случилось так, что здоровенький младенец Бинго, участвуя
в конкурсе на самого здоровенького младенца в Южном Кенсингтоне, при изрядной конкуренции
завоевал первый приз, отличную круглосуточную соску. В ходе состязаний его еще поцеловала жена
премьер-министра, и все присутствовавшие с ним заигрывали и сюсюкали. И вот на следующее же утро
Бинго, со странным блеском в очах, ввалился, не постучавшись, в кабинет П. П. Перкисса, грохнул
кулаком по столу и заявил, что впредь желает видеть в своем еженедельном конверте с жалованьем
дополнительных десять фунтов и для всеобщего удобства этот новый порядок вводится со следующей
же субботы. А когда П. П. Перкисс попробовал было завести прежнюю песню про трудное финансовое
положение, Бинго грохнул кулаком по столу еще раз и сказал, что пришел не для того, чтобы спорить.
"Да или нет, Перкисс?" - задал он вопрос, и П. П. Перкисс скис, точно мокрый носок, и ответил: "Да,
да, конечно, разумеется, мистер Литтл", - и еще добавил, что как раз собирался сам предложить нечто
в подобном роде. Так что вот видишь.
На Таратору это, бесспорно, произвело впечатление. Она задумчиво пробормотала: "Вот черт, а?",
подпрыгнула на одной ножке и вообще изобразила живую картину "Душа пробуждается к жизни". А я
продолжал:
- Поэтому было решено, что мы напряжем каждый нерв и добьемся, чтобы "Охотничья песня"
Эсмонда Хаддока стала главной сенсацией вечера. Дживс будет расхаживать по деревне, одаряя
направо и налево всех желающих пивом, с целью сколотить так называемую клаку и обеспечить
оглушительные овации. Ты тут тоже можешь помочь.
- Конечно! Ко мне в деревне знаешь как относятся. Они у меня будут делать все, что я захочу.
Побегу, надо приняться за дело немедленно. Прямо не терпится. Ты не против, если я тебя оставлю?
- Конечно, конечно. Вернее, еще как против. Сначала нам надо уладить это дело с Гасси.
- Какое еще дело с Гасси?
Я пожал плечами.
- Сама прекрасно знаешь, какое дело с Гасси. По определенным причинам, в которые не будем
вдаваться, ты сделала из Ога
...Закладка в соц.сетях
