Жанр: Юмор
Пародии
...становится
поворотом, и бомж был нежаден. Подлинная ценность каждого не измерялась
в деньгах, но при желании содержимое деревянного ящика продавалось за
миллиард (если, конечно, объяснить людям, что такое коала).
Что он мог совершить за пять схем первого лекциона? Убил бы? Дивнов
уже в те годы имел смелость ответить рубленым "да" на этот вопрос - он
знал себя и на три процента знал о коале, чтобы не сомневаться. Убил бы
любого, кроме, наверное, матери. А если бы отмаялся без схем год, то
убил и ее. Чем угодно. Хоть дачным топориком, если у ребенка хватит сил
нанести удар.
Бомж рассказал ему все, Дивнов подозревал утайку. Мальчику исполнилось
двенадцать лет, и он научился не верить людям. Подвальный наставник
перешел на такие выражения, как честное слово, а подросший Дивнов хохотал.
Однажды он пришел и застал мужика вдребезги пьяным. Улыбнувшись
случаю, он стянул учителю конечности припасенной веревкой, а затем набросил
петлю на шею и примотал конец к водопроводной трубе. Бессознательный
не возразил, а спокойный мальчик сел напротив в ожидании трезвости.
К вечеру поговорили.
Бродяга вернулся в себя, говорил складно, но по-прежнему клялся, что
отдал все. Хорошо, сказал шестиклассник и достал бритву. Наставник заорал,
и он пожалел, что не соорудил осторожный кляп из подручной дряни.
Ну что ж, если услышат, я погиб, согласился он. И начал резать лицо.
Главное прояснилось быстро: адепт не врал.
Нельзя подозревать мальчика в зверстве, речь не о том. Это рассказ о
страсти к вещам, которые заслуживают страсть, и только так можно понимать
человека пути. Леня был правдив, сентиментален и склонен к любви,
но есть вещи, перед которыми трудно устоять и не отбросить другое как
шелуху - речь о них.
...Дивнова не интересовали окровавленное лицо и сам человек. Убивать
его было лень, оставлять в живых казалось неверным. Нехотя он взял железную
палку и начал колошматить по черепу. Треснула кость, кровь смешалась
с вытекшим мозгом. Тело не двигалось. Наверное, все, решил Дивнов и
побрел к выходу, на всякий случай избавив все предметы от следов своих
тонких и сильных пальцев.
Он искал коалу везде, он чувствовал, как искать. Он полюбил старые
книги, в которых между строк можно было уловить ее дух. Он магнитом тянулся
в точки, где о коале можно было почерпнуть хоть грамм нового. В
случае неслыханного везения он даже рассчитывал встретить более квалифицированного
учителя.
Самое главное - он думал, непрестанно гоняя мысль по уже знакомому
пространству в надежде вытянуть на свет неизвестное. Понимал, что этот
труднейший метод скоро станет единственным; манило только совершество, а
такому вряд ли научат.
Обыденная жизнь катилась своим колесом: он закончил школу, открутился
от армии, поступил в университет. Он не разговаривл с людьми, не зубрил
уроков, по-прежнему уединяясь в своем.
В городской библиотеке ему попался роман третьесортного советского
автора, он никогда бы не взял в руки такую книгу, если бы не фантастическое
чутье. О Господи! Чутье привело его к нежданному пику, между
строк в смутной книжонке вычитывалось буквально все, и навсегда для Дивнова
остался нерешенным вопрос, откуда наш третьесортный писатель обладал
Знанием, откуда и зачем вошел в круг? Как бы то ни было, серый дождливый
день, проведенный в библиотеке, поднял его на тысячу ступеней
вверх. Дальше, как он понимал, оставалось идти самому, вряд ли хоть один
человек в мире познал коалу правильнее, чем он к двадцати годам.
Дивнова мало занимала жизнь, но он не избегал ситуаций: пил водку,
сидел с друзьями, не ночевал дома. Начал зарабатывать деньги, раз уж появилась
работа. Случайно переспал с женщиной - ну не отказываться же?
Перед лицом судьбы ему было наплевать: ну женщина, ну работа, ну водочка
с задушевными разговорами... Вряд ли он маскировался, ведя жизнь обыкновенного
человека - легко понять, что познавшему коалу плевать на все, в
том числе и на маскировку. Он жил так, чтобы выплескивать в мир поменьше
энергии, хотя один носил в себе потенциал миллиона гениев: ну и хрен,
думал он, каола все равно больше.
Он помнил, что ломался только два раза. Не до той степени, чтобы вынести
в мир коалу, но достаточно, чтобы представить себе такое - а это
уже безумие, ведь он знал, чем кончивается касание вселенной и алгоритмов
коалы, единственной вещи, по силе превосходящей мир. Кстати, это понимали
и дворовой пацан, и взъерошенный бомж - они, разумеется, ни разу
не применили коалу в жизни, потому что презирали жизнь и знали коалу. А
он в отличие от них знал ее в совершенстве, но два раза представил, что
мог бы сделать.
Ее звали Наташей. Он любил, наверное, впервые. Она сидела под лампой
в мягком зеленом кресле, Дивнов неумело пробовал ее целовать, шепча безвинную
баламуть: моя милая, любимая... слышишь? Я ведь люблю тебя, бормотал
Дивнов, неожиданно почувствовав жизнь, а Наташа морщилась, кривалась
и посылала его во все доступные направления. Наташенька, сказал
Дивнов. Она засмеялась, врял ли издевательски, скорее просто печально и
отстраненно. Разумеется, они жили в разных мирах. Он смотрел на ее красивое
лицо, сидел напротив, молчал. Прошло, наверное, минут пять. Наташ,
сказал он робко. Может, хватит? - попросила она.
Конечно, хватит! - мысленно заорал Дивнов, вслух сказал бесцветную
фразу и вышел вон. Лифт шумел безобразным скрипом. Он бродил по осенним
улицам до двух ночи, а потом упал под вялый кустик неизвестной породы и
хохотал. О Господи, мастер коалы равен Тебе, а на свете происходит такое:
он видел лицо Наташи, мечтал о нежности, а потом опять заходился
хохотом - неужели не стыдно так полюбить? Понятно, что алгоритмы коалы
давали все, перестраивая тонкий мир и даруя власть. Дивнов не хотел всемирного
господства и был прав - коала больше. Намного больше Земли. Дивнов
хотел Наташу, и был неправ, и понимал, что неправ, но ничего не мог
сделать - человеческое давало знать, хоть он и сознавал в хохоте всю нелепость,
как создавал очевидное: Наташа отдалась бы в тот вечер, примени
он хоть крупицу коалы, но как применишь то, что больше Земли?
Возможно, я покончу с собой, спокойно решил Дивнов. Когда пойму, что
так жить нельзя. Способов много, из них половина просты и для него безболезненны.
Проще уйти из мира коалой, но так нельзя. Решил и расхохотался
снова - смерть у людей почитается самым худшим, а на нее-то и наплевать.
И понял, что пережил. Не разлюбил сразу, но вернулся в себя.
Второй раз его убивали. Подошли темными силуэтами в десяти метрах от
заснеженного февральского скверика и стали бить. Без слов. Сначала руками.
Когда упал, начали пинать. Их стояло трое, каждый бурил его маленькими
глазками на помятом плоском лице. Любое из них отливало красным
и носило оттенок дурковатости, которая дается только от Бога.
Дивнов никого не бил. Слез, боли и синяков то ли было, то ли ускользнули
от чувств. Сумел подняться. Его хотели повалить, но один придурок
истерично сказал: не-а, не трогай, я сам... и достал нож. Ты труп,
сообщил он Дивнову. Двое отошли.
По-человечески ему не отбиться. С детства он не ставил удар и не отводил
время на тренировки: смешно тратить часы на тело, когда в мире
прячется то, что открылось ему. С коалой хватало секунды. Он мог не прикасаться
к троим, стирая их тела особым желанием. Прием безумно простой.
Он рассмеялся.
Дивнов понял, что свободно выбирает смерть. Ну убей, сказал он спокойно,
его тон родил бешенство: дурковатый ударил раз, еще и еще. Дивнов
потерял сознание. Мертвяк, сказал кто-то, пошли, Жека, не хер мертвяка
колотить.
Занудный протокол насчитал потом тринадцать ножевых ран. Вы даже не
пробовали бежать, пенял спасенному поджарый капитан милиции Стукарев.
Дивнов из вежливости держал очередной хохот внутри: как бежать, если
познал коалу? как применишь, если познал до конца? как объяснишь людям
такую простую вещь?
Через пять лет он снова оказался в больнице, и тогда предал. Ему выпал
рак. В третий раз он задумался о коале. Опять смеялся, выбирая прежнее.
Он верил, что не сломается в третий раз.
Решение пришло, когда Дивнов умирал. Колебался всерьез, поэтому хотел
уйти поскорее. Процесс затянулся, сомнение росло. Однажды он вдруг почувствовал,
что вечера уже не увидит, обрадовался, а потом колебнулся, а
потом предал. Шевельнул сознанием. Стал бессмертным и обрел то, чем располагает
Бог.
От нас он ушел по вполне понятным причинам.
2
Александр Силаев
Мастер Макс
Его звали Максимилиан. Если сокращенно, то Макс. Некоторые называли
его Максвеллом. А некоторые Максимом. Но это не главное. Главное в том,
что на земле когда-то жил человек, который все делал правильно. И не потому,
что он был сынон Зевса или девы Марии. Просто вместе с первым своим
младенческим криком он понял, что все в этой жизни нужно делать идеально
- а иначе и жить вроде бы не стоит. Решил он в своем младенческом
возрасте. И с тех пор только так и делал.
Даже соску он сосал целеустремленнее, чем другие младенцы. Прохожие
оглядывались на него и шептали: генералом будет... Генералом он не стал,
потому что время выдалось почти мирное и генералы не пользовались в нем
большим уважением.
Покажите человека, который находил бы кашу симпатичной в своем маленьком
возрасте. В детстве он тоже почитал ее за полусъедобную вещь. Но
однажды родители хитро пошутили, сказав ему, что все крутые в его возрасте
питались злополучной кашей, отчего, мол, и стали впоследствии такими
крутыми. С того дня еще глупый и доверчивый к чужим словам Макс
сьедал не меньше трех тарелок за раз.
Безукоризненность его натуры проявилась уже в школьные годы. Он учился
на одни пятерки, разбил носы всем окрестным мальчикам, соблазнил всех
окрестных девочек, получая одинаковое наслаждение от пятерок, разбиваний
и соблазнений. Преподаватели не могли на него нарадоваться и ласково
глаили его по аккуратной светловолосой голове (он давил отвращение при
этом поглаживании), мальчики очень уважали его за разбитые носы, а девочки
влюблялись в него, но, как правило, несчастной любовью. Все три
проявления были составляющими частями Совершенства, но окружающие пока
не очень хорошо это понимали.
Например, он дрался так, что не пропускал ни одного удара. Физически
крепким он не казался. Но Макс бил, а его не били - отсюда уважение к
нему со стороны разбитых носов.
Влюблялись в него девочки несчастной любовью лишь оттого, что вокруг
Макса их прыгало слишком много. А он все-таки один. Он, как легко догадаться,
любил их всех. А девочки этого просто не понимали.
Впервые о некоторой странности Максвелла заговорили после того, как в
школьном дворе он убил и расчленил котенка. Учителя не понимали и задавались
вопросом: зачем? Не поняв сути, они решили, что мальчик просто
потенциальный маньяк и со временем станет расчленять людей, потому что
ему это нравится. Но психиатры, тоже, кстати, не поняв сути, опровергли
мнение любителей элементарных решений, доказав отсутствие у подростка
каких-либо патологий. Нет, он не получил удовольствия от убийства пушистого
Васи. Это они знали совершенно точно, невзирая на то, что сам он
отвечал двусмысленно: удовольствия не получил, но саму работу сделал
неплохо, что, естественно, не может не радоать. Стоп, говорили ему. Значит,
тебе понравилось убивать котенка? Нет, возмущенно отвечал он, мне
вообще не нравится убивать. Нисколько не нравится. Но посмотрите, как
хорошо я это сделал...
Дело обьяснялось тем, что у Макса был одноклассник Андрей. Незадолго
перед тем Андрей на глазах способного одноклассника лишил жизни щенка,
но, на взгляд Макса, сделал это недостаточно профессионально, грубо и
неудачно, без легкости и быстроты. То есть Макс просто показывал садисту
Андрею, как это правильно делать. Он и решения задачек всегда Андрею показывал,
если тот их не знал. Дело здесь, конечно, не в дружбе, потому
что ее не было. Смысл в чем-то другом. Психиатры его так и не нашли, почему-то
признав Макса совершенно нормальным. По привычке они считали
нормальными людьми всех, у кого не находили болезней.
А здоровье Макса по всем параметрам не требовало к себе сострадания.
Преподаватели физкультуры с любовью смотрели на мальчика, резво скачущего
и мимоходом бьющего им любые рекорды. Но после случайной травмы
он стал упорно прогуливать уроки физической культуры, потому что рекордов
больше не бил, а бегать и прыгать просто так начало казаться ему
слегка идиотским.
После окончания школы, он, естественно, стал продолжать обучение. В
высшем учебном заведении ситуация была та же: относительно мальчиков,
девочек и учителей. Правда, потом у него все-таки появились друзья. Жениться
он упорно отказывался.
Преподаватели ожидали, что он станет профессором. Но подумав, он послал
их на перемноженный интеграл. Крупная внешнеторговая фирма без проблем
нашла ему кабинет. Правда, на первое время без прыткой девушки секретарши.
На свадьбе Максимилиана сотня сотня человек пьянствовала два дня. Через
полгода бывшая призерка конкурсов красоты, ставшая почему-то его
супругой, потребовала развод. Он не рыдал, на колени ни вставал и ничего
особенного не думал. Ничего искреннего и задушевного не произнес. Женщин
глупо удерживать. Он пожал плечами и согласился. Все имущество осталось
ему, потому что любимая умудрилась утопиться до начала суда. Макс считал,
что разводиться правильнее всего именно так...
"Людей надо ставить в патовые положения, чтобы они не ходили по тебе,
как по ровному месту", - любил повторять он, что в итоге закончилось
увольнением с фирмы. Подчиненные шарахались от него в стороны, а начальство
не пришло в восторг от патовых положений. Хотя дирекции он помог,
невзирая на честь и достоинство - когда-то.
Иногда он играл в казино. Однажды он спустил тридцать тысяч долларов,
после чего еще немного подумал и до утра успел проиграть стоимость своей
квартиры и автомобиля. Он знал, что проигрывать полагается только так. А
ведь хорошее дело казино, подумал он, как следует проигравшись. Просто
замечательное, несмотря на всю свою тупую бесхитростность Через месяц
купил его.
Денег все равно не хватало. Интересно, что он не изводил их на женщин.
Он считал это пустым занятием и брал иногда - ради смеха, конечно -
с профессиональных проституток деньги за удовольствие спать с собой.
Проститутки безропотно платили. А он хохотал. А денег все равно не хватало.
Максвелла начали одолевать тяжелые мысли. С горя он написал книгу.
Издатели отказывались ее печатать, находя излишне заумной. Нам бы чего
попроще, вздыхали они сиротливо. Ладно, примирился он, стать Борхесом с
первой попыткт не суждено. А быть кем-то, вечно подающим надежды, казалось
ему скучным, странным и малозабавным.
Тогда Максимилиан задумал настоящее Дело. Он сделал все правильно. На
взятки потратил полтора миллиона долларов. Вопросы решал на уровне вице-премьеров.
Никто не возражал, и он сам удивлялся, до чего просто устроен
мир.
Максвелл должен был взять сумму, равную бюджету нескольких областей.
Максвелла взяли на месяц раньше. Он подумал, имеет ли смысл садиться в
тюрьму. Решил, что не стоит. И он опять выбрал самое простое: Максу передали
пистолет, он убил пятерых человек и вышел.
Далеко не ушел. Менты окружили квартиру и предложила выбросиь пистолет
в окно. Он еще раз подумал. Кивнул своему отражению в зеркале, мысленно
соглашаясь с тем, что жил единственно правильным образом. В жизни
нужно делать как можно больше дел - это первое. Любое дело нужно делать
мастерски или не делать вообще - это второе. Он мастерски приставил
ствол к виску и выстрелил. Ему казалось, что мастеру затруднительно существовать
у параши.
Александр Силаев
Школьный учитель
Позднее, после войны, когда Розенберг пытался подробно вспомнить первые
два десятилетия своей жизни, то с горечью убеждался, что у него не
все получается. Не получалось вспомнить именно подробно, все сразу, в
последовательности и в деталях, отдельные же события из памяти иногда
выплывали, разрывая ее своими открытыми краями - чем больнее и неприятнее
было само событие, тем, как ни странно, приятнее было о нем вспоминать.
Например, как его избивали трое ребят во дворе гимназии - это унизительное
и самое яркое из унизительных происшествий было любимым в его
серой колоде ученических воспоминаний.
Больнее всех бил Розенблюм, Арон Розенблюм. Как всегда. Чего от него
еще ожидать? Враг номер один. Все малолетние мерзавцы квартала считали
за честь избить малолетнего белокурого Отто. Его сюртук в грязи - лучшее
развлечение. А Арон придумал плеваться. Надо же придумать! Это пытка:
Отто Розенберг сидит перед учителем, а мерзавец притаился сзади, и когда
грузная фигура у географической карты поворачивается лицом к океанам и
континентам, сразу начинаешь бояться за свою спину. Негодяй может не
плюнуть ни разу, но это ничего не меняет, поскольку пытка в самой ожидании
подлости. А если обернешься, тебя унизят с учительской стороны. Дитрих
Юнген любил, чтобы дети сидели смирно.
Зато теперь есть что вспомнить. Но неужели нечего, кроме кучерявого
мучителя и его друзей, друг врага - мой враг? Неужели? Ведь не учебу.
Маленький и повзрослевший Отто учился хорошо, давя тошноту. Латынь,
умерший еще до его рождения язык. География. Плевки. Абсурд: на уроке
закона Божьего они слушали про шесть дней, а спустя час на естествознании
им рассказали теорию обезьян. Если это смешно, то он не смеялся,
быть может, единственный, кто видел страшную несуразность. Как и
единственный, кто ходил в этой гимназии оплеванный. Даже собаки лаяли на
него более злобно, чем на заурядных учеников, даже погода недолюбливала
его.
Однажды он хотел убить Розенблюма, это было всерьез. С огромным булыжником
он несколько осенних вечеров стоял перед его домом, упорный и
без усталости. Было темно, и он мог успеть убежать неузнанным, когда
прохожие услышат крик. Отто десять тысяч раз воображал себе этот последний
крик - теплая мысль в холоде нескольких лет. Арон так и не вышел,
зачем ему выходить из теплого дома в сырость и в дождь? Простуженный Отто
имел время подумать об этом в своей постели. Болел неделю. Когда вернулся
к жизни и поднялся на порог лучшей школы города, Арон Розенблюм
сказал приятелям, тыча пальцем в его несуразную, тощую фигурку: "А я думал,
что этот хилый господин уже сдох".
К тринадцати годам Отто разучился плакать, полгода проспав на мокрой
подушке. Плакать лучше ночами, а днем опаснее. Но он был единственным в
семье, кто спустя три года не рыдал в день смерти матери. Пригодилось
потом. Он холодными глазами смотрел на то, как с человеческих тел снимают
кожу, слабо надеясь на то, что тридцать лет назад школьные товарищи
не станут избивать его линейками после уроков. Они ведь могут, если
вместо Бога поклоняются Розенблюму, а тот презирает слабых.
Сначала он тоже перестал любить слабых, уже в университете. Его тоже
не любили. Особенно девушки. Но плевать. Он тогда впервые убил молодого
человека на дуэли. Не Арона, тот был потерян лет пять назад. Смеяться
перестали. Уважали? Он в этом сомневался. Но тоже плевать.
А в двадцать втором он впервые узнал, что из космоса на Землю снизошел
мессия: он говорил об избавлении мира от подлой расы отравивших колодцы.
Немного спустя Отто прочитал знаменитую книгу однофамильца и понял,
что на этот раз Розенблюм не уйдет, не отсидится в теплых стенах,
пока маленький продрогший мальчик дожидается его с булыжником в правой
руке. Ему некуда будет уйти, ведь к ногам победителей ляжет весь мир. Но
сначала рай будет восстановлен здесь. Германия без отравителей казалась
прекрасной страной, кусочком раннего детства, о котором он ничего не
помнил, но твердо знал, что когда-то оно было и у него.
Спустя больше десятка лет, пропитанных потом и борьбой, рейхсфюрер СС
сделал ему личное предложение. Это была работа, для которой сгодится
лишь тот, в чью грудь Один вложил безжалостное сердце. Раса. Он понял. И
Отто Розенберг в тот день поблагодарил Генриха за оказанное ему доверие.
Он всегда всматривался в лица приговоренных, и не зря - похожих было
много. Он успокаивался. Говорили, что Розенберг был самым спокойным и
методичным, как вверенный ему механизм.
Однажды, глядя на черный дым из трубы, - банально, но это так! - Отто
понял, что отыгрался. Со всеми и за все. После того, как он понял, Отто
Розенберг перестал ненавидеть и стал любить: себя, свою судьбу, небо над
головой, землю под ногами и людей, которых продолжал убивать. Он полюбил
то, что называется словом жизнь. Но он не спешил. Спешить больше некуда
- он закрыл все счета, предъявленные ему миром.
Говорили, что в Ордене он был самым счастливым. Ошибались? Вряд ли.
Среди начальников лагерей было немало счастливых людей. Его называли
лучшим, и он бы не опроверг.
Когда Отто Розенберг понял, что нашел себя, то вознес Господу самую
странную молитву из всех, когда-либо слышанных небесами. Впрочем, он молился
не христианскому богу...
Возрожденное язычество? Подлинно арийская вера? Он молился и больше
не отыскивал среди обязанных умереть курчавых и тонколицых. Зачем? Отныне
он был счастливым человеком: твердо знал, что делает великое и нужное
дело, занимает ответственный пост. Офицер. Руководитель. Человек миссии.
И ничто сверхчеловеческое нам не чуждо.
Когда переворачивается большой мир, невероятное становится твоей
явью. Увидев однажды Розенблюма в списке имен, он решил, что пришло время
второй раз в жизни совершать поступок (первый - вступление в ряды).
Он вызвал заключенного, тот был немолодым мужчиной с выбитой челюстью,
кривыми пальцами, слезящимися глазами, худым, на десяток лет младше по
возрасту, чем по виду, - это надо же, совсем не изменился, мерзавец!
Бывший палач не узнал свою жертву. Стоящий напротив казался заключенному
очередным эсэсовцем, просто очередным. Руны, "мертвая голова",
главнее остальных - ну и что? Поэтому он не верил своим глазам.
Сумасшедший офицер встал на колени.
- Зло есть лучшая сила человека - воистину так. Злой всегда победит.
Ребенком я не знал этого и беспомощным входил в мир. Благодаря тебе я
узнал правду и благодаря тебе я стал сильным, таким, как сейчас.
Воткнув свой взгляд в уставшие глаза Розенблюма, он продолжал:
- Я не могу убить своего учителя. Ты должен жить, потому что ты научил
меня жить. Я покажу тебе, как выйти отсюда. Не бойся, не обману.
Отто не обманул еврея, предложив тому лучший способ.
Но Арона Розенблюма все-таки пристрелила охрана. Пуля в голову без
предупреждения, попытка к бегству не удалась.
...После войны, неузнанный союзниками и трибуналом, Отто Розенберг
сидел на веранде своего дома. Он пытался вспомнить детские годы как лучшее
время жизни. Но память старика была слабой, и многое вспомнить просто
не удавалось. Как жаль.
Александр Силаев
Правда о невинно убиенных
Мальчик карабкался вверх по зеленому склону, наплевав на расцарапанные
коленки. Мальчик был в белой футболке, грязных шортах и без страха
носил братовы сандалии на босых пятках. Где-то здесь, как ему рассказывали,
жил старик-лесник, потрепанный и уставший, щетинисто-бородатый, но
много знавший, в том числе и правду о невинно убиенных. Мальчик лез к
нему, уже с детства зная в себе любовь к крутой и бесповоротной правде,
равнодушный к расцарапанной коже и прочим последствиям. Он улыбался -
неужели ему так весело узнавать новое?
Солнце прицельно било в макушку. Как жарко, подумал он, и хочется
пить. Но у лесника, кроме горькой тепловатой водки, должна быть вода.
Пенсионер ушел в лесники, выбрав себе место подальше от шума. Теперь
он жил среди зеленого цвета, тишины и невнятных слухов, самым знаменитым
из них слыло предание о невинно убиенных.
В двух шагах поднимались вверх склоны гор. Он не обращал внимания:
жил как жил, охотился на лесных зверей и раз в месяц выезжал в город за
газетой, патронами и ящиком водки. Старик был худой и высокий, с мерзким
голосом и добрыми полуслепыми глазами. Дети его боялись, а собаки уважали,
приветствуя подергиванием хвоста-бублика и заливистым лаем. Окрестные
старухи в платочках считали его видным мужчином, но сходились в мнении,
что он психически нездоров.
Старик сидел у костра, напряженно обнюхивая ближийший воздух. Тушка
поджаривалась. В одной руке лесник держал нож, а другой поглаживал книгу,
нерусскую и неновую, с зелеными пятнами на обложке и готически непонятными
буквами: "Friedrich Nietzsche Also sprach Zarathustra".
Мальчик подошел со спины.
- А книжка с картинками? - спросил он, замирая от своей наглости.
- Да мне по хрену, - честно ответил тот. - Я все равно читать не
умею. А книжку немец забыл. Сам подох как миленький, а книжка осталась.
Но у меня быстро в дело пойдет: кончатся дровишки, займемся чтением.
Старик захихикал.
- Скажите пожалуйста, - обратился он, - а правда, что здесь убивали
людей?
- Чистая правда, - с удовольствием ответил дед.
- А как их убивали?
Шумно вдыхая воздух, старик объяснил:
- Сначала их лупили по башке и они теряли сознание. Но это только
сначала, а дальше шла такая забава, что тебя сейчас вырвет. Бедолаг связывали
и раздевали. Одежку, сам понимаешь, зашвыривали в огонь: как никак,
улика, да и положено. На алтаре им сперва вырезали знак Стервы, ее
еще называли лунной богиней - как положено, его резали на груди. Затем
по очереди отрубали все пальцы: мизинец, безымянный и что там дальше.
После того как все двадцать пальцев были оттяпаны, их кастрировали и
раздирали ноздри. Вот такие дела, брат, все по правилам. Не бай бог чего
перепутать. Тем ж
Закладка в соц.сетях
