Жанр: Юмор
Пародии
...а спортивной площадке.
Влад решил, что заболел всерьез и надолго. А раз так, то в школе находиться
необязательно, и вообще, ничто теперь не обязательно, можно идти,
куда глаза глядят - авось да придешь куда-то.
И он пошел прочь мимо унылой трехэтажности школы, мимо весенней прыти
горожан, тепловатой погодки и первой зеленой травы на газонах. На газонах
вдоль и поперек возлежали самодовольные псы, радостно приветствуя
его совершенно нечеловеческим лаем.
О-ля-ля, думал Влад, не здороваясь с псами, не замечая прохожих и
поплевывая на весеннюю травяную поросль.
Шел, куда глядели глаза, а глядели они на улицу Ленина, а затем на
улицу Маркса, а затем на улицу Энгельса, а вот улицы Сталина в городе
уже не водилось, а глаза еще так хотели поглядеть на улицу Берии! Мимо
катились троллейбусы, самосвалы и иномарки по своим автомобильным делам,
и шли люди по делам человеческим. Резвее всех мчались самокаты по самокатным
делам, они неслись, распугивая тойоты и мерседесы, прижимая к
обочинам запорожцы и жигули, тараня в лоб грузовички и милицейские машины
с мигалкой. Знать, важны были дела самокатные, неотложны и значимы.
Долго ли, коротко ли, а вышел он точнехонько в Центр. Здесь было
больше людей, и машин, и бешеных самокатов, и весны было больше, и солнца,
меньше было лишь собак и газонов. Больше было магазинов, ларьков,
палаток и одиноких коробейников с тульскими пряниками и резными свистульками.
Вот приволье-то, думал Влад, но его не привлекали резные свистульки.
И так ему их пытались навязать, и эдак, а он все отпихивался,
отнекивался, отбрыкивался, ножками топал, ручками махал, в припрыжку от
коробейников уходил, и вприсядку, пробовал от них и вприкуску смотаться,
да жаль, не получилось - окружили его зловредные коробейнички. А ну-ка,
сукин сын, покупай свистульку! - наседали они. Да я не я, кричал он, я
вообще заезжий, я тут мимо иду, из варяг в греки, я вообще проездом в
России, я делегат правительства Лимпопо, я лидер нигерийских авангардистов...
И всякую другую чушь тоже нес.
Помогло. Отбрыкался. Отстали от него коробейнички, разошлись они на
четыре стороны, и он тоже пошел - восвояси. И пришел к тихому местечку.
Вчера тут был книжный магазин. Сегодня он с опаской толкнул дверь. На
прилавках лежали непонятные пакетики, коробочки и мешочки, зато на стене
висели очень понятные кольты вперемешку с родными калашами и израильскими
узи.
- Ассортимент вообще-то стандартный, - извинительно пробормотал улыбчивый
продавец. - Но есть новинки, как же не быть?
- Да? - без всякого интереса спросил Влад.
В углу он заметил металлическую хреновину, по всем параметрам смахивающую
на гранатомет...
- Новизна - наш девиз, - растянул продавец улыбку во всю ширь упитанного
лица. - Вот, например, прилавок. Травка, кокаин - все старо, согласен.
Но ЛСД! Вы же знаете, что это на самом деле: не наркотик, а путь к
просветлению. Препарат дает максимальные ощущения при минимальном эффекте
привыкания. Цена соответствует эффекту, но ведь это не главное?
Ошеломленный Влад сказал неожиданное:
- А чего покруче нет?
Продавец, хоть и улыбчивый, а не растерялся:
- Вы об оружии, да? Все как всегда, стволы, гранаты уцененные... вчера
новинка была: гранатомет завезли.
- Я вижу, - на удивление спокойно сказал юноша.
- Отличная вещь, - продавец понизил голос, разыгрывая доверительность.
- Любой лимузин насквозь. Вы не пробовали работать в терроре?
О, если бы вы работали в терроре, то оценили сразу. Учтите, что вам
скидка, вы несовершеннолетний. Вчера тоже со скидкой брали, но там другое,
там оптовая партия - заказ профессиональных революционеров, у них
там гражданская война на носу, вот такие дела. Ну, будем брать?
Гранатомет и вправду был красавец.
- Нет, - твердо ответил Влад. - Громоздкая вещь. А так ничего, кто бы
спорил.
- А, все понятно, - развеселился торговец. - Вам бы что помельче, маленькое,
да удаленькое, а? Понимаю: дворовые проблемы, непонимание родителей,
конфликт с педагогом. Вот браунинг. Дивная вещь, очень молодежная.
Знаете, как пацаны разбирают? Почти как девушки. А тут недавно малыш
заходил, ему бабушка гулять запрещает - так он ей решил в живот
пальнуть, чтоб все наладилось. Смышленый такой... Значит, браунинг?
Видя нерешительность, он тихо добавил:
- Ах да, цена. Это тоже очень понятно. Если вас волнуют деньги, могу
предложить: револьвер старый, на пять патронов, с начала века лежит. Дешевле
ничего нет, извиняйте. Но он - историческая реликвия. Из него еще
Крупская застрелиться хотела. И боеспособен как новый. Намного проще использовать
его, чем, скажем, кухонный нож. Пока ножом горло расковыряешь
- замучишься. То ли дело - башку снес, и порядок.
Он выдвинул ящик. Извлек реликвию, протер его, нежно погладил ствол.
- Вам завернуть или так берете?
Влад недовольно поморщился:
- Я же не сказал, что беру.
И добавил дикое:
- А что-нибудь совсем крутое имеется?
Продавец прогнал улыбку с лица. Серьезным стал и внимательным, как
Будда, как Римский Папа, как деревяшка-идол или старый сосновый пень.
Кинул взгляд по сторонам, зорко кинул, проверчиво. Одни они, нет других.
Значит, можно, чего уж там.
- Короче, так. Об этом ты никому не скажешь. Вещь действительно, того...
как ты сказал.
Не заложит парень, не заложит. А парень начал вздрагивать пальцами,
зубами, ушами - дрожать, так уж лютой дрожью. Страшно стало парню, почуял
он тайну, третьим глазом своим почуял, шестым чувством.
- По твоей настойчивости я понял, что ты все знаешь. Понимаешь, что
это ширма. Понимаешь, что другим занимаемся, а наркотики там, оружие ,
прочее барахло - для отвода глаз. Фирма реализует другой товар...
Он усмехнулся и поспешливо предупредил:
- Скажешь кому левому - ножовкой голову отпилим. У нас с этим четко.
Ладно, пошли.
И они пошли. Симпатичный продавец завел его за прилавок, увлек за
дверь, та вела в коридор, узкий и полутемный. Коридор упирался в другую
дверь. За ней таилась кладовка, маленькая и погруженная в темноту.
Да будет свет? Продавец стукнул по выключателю. И стал свет.
- Смотри, - прошептал он.
Ох и насмотрелся Влад. А продавец шептал, смахивая на старинного заговорщика:
- Видишь, да? Иммануил Кант, полное собрание сочинений. А слева Гегель,
еще посильнее будет. Есть два тома Шопенгауэра. Но это для своих
корешей, так что прости, брат. Возьми Канта. Та еще вещь.
Влад дышал пылью и не мог надышаться, пыль пахла обворожительно. Лампочка
светила тускло, как и полагается в таких помещениях. Чудесное место,
он будет приходить сюда раз в неделю.
- Мне всегда почему-то казалось, что вы должны заниматься именно
этим, - прошептал Влад.
Торговец не мог скрыть гордости за фирму и за себя, работающего на
такой смелой фирме:
- А что ты хочешь? Черный бизнес. Гуссерля вон в коробках из под анаши
провозили, чтоб таможня не просекла. Античку вообще перли в ящиках из
под авиабомб. Тоже повезло, через все посты такую партию проволочь - как
раз на новый джип.
Помолчали для нагнетания доверия.
- Ну что, парень, старичка Иммануила берешь?
- А то!
Странное дело, он никогда не интересовался подобной... продукцией. А
тут выложил последние деньги. И хватило денег-то. И место в сумке хватило.
И хватило место на физиономии продавца для резиново-уродской улыбки.
- Может, Спинозу возьмешь?
- Завтра.
- Ладно, брат, отложу для тебя. Только чтобы завтра деньги на бочку.
У нас черный рынок, а не шахер-махер, не фондовая мерихлюндия.
Вдвоем они вернулись в торговый зал. Антураж спокойно висел на стенах.
- Нехудо у нас обставлено? - хитро подмигнул новый знакомец.
Как вежливый мальчик, Влад подмигнул в ответ. Минуты две перемигивались,
и посмеивались, и знающе улыбались. С трудом расстались.
Он шел домой по вроде бы родным улицам. Но творилось на них неродное
и доселе невиданное. Ничего опасного не было, скорее наоборот - живи себе
спокойно и радуйся. На улицах никто никого не грабил, не убивал, не
насиловал, не трогал пальцем, не поминал лихом, и мысленно не желал худого,
фантастика - никто никому не желал худого! Люди останавливали других
людей на улицах и начинали желать им добра. Минуту желали, две,
три... чтоб детки были толстыми, скотинка там не дохла, картошка росла,
чтоб войны, понятно, не было... пять минут желали, десять, пятнадцать.
Бедняга начинал вырываться, его ловили, привязывали к фонарному столбу и
продолжали желать добра: чтоб прадедушка не болел, и чтоб домашний хомячок
не тужил, чтоб кошка в ус не дула, чтоб жена не ушла.
Гаишники тормозили примерных водителей и давали им взятки, чтобы те
продолжали так правильно и безопасно ездить; молодые люди в дорогих костюмах
стояли посреди тротуара и пихали толстенные пачки долларов по карманам
мимо идущих старух; дети во дворах играли не в войну, а в мирную
жизнь; проститутки отдавались за спасибо; воры просили прощения у лохов,
а милиционеры извинялись перед ворами.
Только один раз он встретил насилие: трое мужчин в смокингах привязали
нищего бродягу к тополю и насильно кормили его красной икрой. Бродяга
не хотел, он отпихивался и отнекивался изо всех нехилых бродяжьих сил.
"Хлеба хочу, черствого", - орал он голосом недорезанного. "У нас тут не
ресторан, жри, чего дают", - хмуро отвечал один из мужчин, ловко манипулируя
ложкой. Прохожие умоляли троицу не издеваться над нищим, но ребята
в смокингах посылали всех сострадательных и делали свое дело. "Не мешайте,
у нас по плану благотворительность", - огрызался главный, беззастенчиво
демонстрируя повязку со свастикой на левом, как водится, рукаве.
"У-у, фашист", - шипела толпа.
На площади шумел митинг. Несколько десятков дорогих иномарок стояло
поодаль, а над митингующими реяли лозунги: "Капиталисты всех стран, соединяйтесь!",
"Долой народное правительство!", "Эксплуатацию человека человеком
- в жизнь", "Империалистическое отечество в опасности", "Дадим
достойный отпор врагам мирового сионизма".
Оратор кричал с трибуны:
- Да здравствует Великая Капиталистическая Контрреволюция! Выпьем
кровь из трудового народа, утвердив в стране диктатуру денег. Отмоем
свои грязные барыши. Поклонение Золотому Тельцу всесильно, потому что
оно верно!
Из толпы неслись возбужденные возгласы:
- Отстоим свои дивиденды!
- Все - на биржу!
- Приватизация, о необходимости которой так долго говорили денежные
мешки, совершилась!
- Отречемся от темного наследия коммунизма!
Кто-то чересчур радикальный предлагал сегодня же взять банки, контрольные
пакеты и недвижимость. Не забыть металлургию и нефть, а прочую
хренотень оставить тому, кто в них больше нуждается, если такой дурак,
конечно, найдется. Чересчур радикального сразу же обвинили в либеральном
оппортунизме, пришили детскую болезнь правизны в жидомасонстве и отправили
дилером на Соловки.
Гордо реяли над митингом портреты основоположников: Форда и Рокфеллера,
Гейтса и Березовского, Анатолия Чубайса и Джорджа Сороса. Нестройный
хор затянул про буревестника над фондовым рынком. Затем грянули про пул
нерушимый банкиров свободных. Спели про заклейменный проклятьем мир богатых
и крутых. Наконец, исполнили про мерседес, который вперед летит и
у которого в Майами остановка. Спели и о красных враждебных вихрях, и
про юного валютчика, убитого за франчайзинг, и про то, что от тайги до
британских морей русская мафия всех сильней, и о многом другом спели, не
менее задушевном.
Влад прошел мимо. Он пока еще чурался политики. Он вообще был раздражен
обстановкой. И грубо отказал двум пожилым джентльменам, предложившим
ему распить в ближайшем подъезде на троих стаканчик мартини. Джентльмены
обиделись и ушли, сердито попыхивая пятидюймовыми цигарками из Гаваны.
В почтовом ящике Влада поджидали три вещи. Первой была газета "Советская
Австралия" за 14 июня 1978 года, второй оказалась денежная бумажка,
а третьей - до безумия велеречивая записка. Хулиган-рецедивист
Коля сердечно благодарил своего благодетеля за своевременно оказаное
последним материальное содействие и возвращал взятую в долг суммы с разумным
процентом вместе с уверениями в своем искреннем уважении.
Херня какая-то, подумал Влад.
Он пытался уснуть.
Но с каждой секундой в дверь звонили настойчивее.
Нехотя он поплелся в прихожую. Нехотя подошел к двери. Нехотя произнес:
- Кто там?
Молчали.
- Ну кто там? - поддельно бодро переспросил он, с испугом наблюдая в
глазок.
А было от чего! За дверью стояло нечто: трое небритых ребятишек лет
восемнадцати, вида неумного, с цепями на шеях, маленькими глазками и косыми
ухмылками на помятых рожах. Один жевал сигаретку, другой поигрывал
железным прутом, третий хотел витиевато выматериться, но у него не получалось,
язык заплетался...
- А здесь такой не живет, - на всякий случай заметил Влад, хотя его
ни о чем ни спрашивали.
Но мало ли...
- А нам такой и не нужен, - сказал парень с прутом. - Мы к тебе.
- А может, не надо? - с надеждой спросил он.
- Как же надо, когда надо? - удивился витиеватый. - Мы же ради этого
пришли!
Дверь хлипкая, через окно не уйдешь - вот нескладно, вот беда, неужели
конец?
- А ради чего вы пришли?
- Тимуровцы мы, - шмыгнул носом витиеватый.
Влад пожалел, что дожил до своих лет.
Группировка Тимура была известна: ребятки резали всех, включая нерусских
и прокуроров. Тима знали как отмороженного. Говорят, он сам рубил
должников. Топором. На кровавые куски.
- Тимуровцы мы, - пустился в рассказки парень с прутом. - Людям помогаем.
Пожилым особенно. Дрова там наколоть, воды принести, лампочку
ввернуть, постирать, еще чего. Так вам это... постирать ничего не нужно?
Я умею. А вот он, знаете, как лампочки вворачивать может? Залюбуешься! И
главное, ловко так, с шутками, с прибаутками - старушкам очень нравится,
они в очередь на него стоят. А вон тот дрова колет. Хрясь! И даже щепки
не летят. Чем больше выпьет, тем сильнее колет. Вы его подпоите, сами
увидите.
- Да нет, спасибо, не надо пока.
- А жаль, жаль, - повздыхали за дверью молодые люди.
Парень с прутом не растерялся.
- А давайте мы вам бутылки сдадим? А деньги, если не возражаете, вам
же и принесем. Или в магазин отправьте. За колбаской, за хлебушком. Пенсионеры
любят нас туда посылать. Вон его особенно.
Провоцируют, думал Влад. Но нет. Молодые люди потоптались полминуты и
честно ушли.
Вместо них пришла соседка с нижнего этажа, невзрачная толстая тетка,
немолодая и с прибабахом, к тому же чересчур честная.
- Владик, помоги, - попросила она.
- Отчего не помочь? - соврал он.
- Племянница у меня живет, - пожаловалась соседка. - Ох и проказница,
ох и дрянь она у меня. Вчера наркотик курила. Четырнадцать лет всего, а
мороки на все двадцать. Под Новый год друзей навела, и такое с ними делала...
- А чего такое? - поинтересовался Влад.
- Сексом, наверное, занимались, - прошептала тетка, тараща свой левый
глаз. - Уж я-то знаю. Без этих самых, наверное.
- А я при чем?
- А я на базар пошла, - призналась тетка. - Ты уж посиди с моей озорницей,
стихи ей почитай, музыку послушайте, книжку ей дай. Картинки порисуйте.
Лишь бы не озорничала, курва. Пусть лучше с тобой чем угодно
занимается, чем с этими негодяями.
Девчушка казалась сметливой и не по летам женственной, и не по зимам
накрашенной. Большеглазой. Длинноногой. Не девчушка уже. Зашла, покачиваясь.
Прошлась, покачиваясь. Села и продолжала качаться в кресле. А чего
бы ей, маленькой, почитать? Не "пентхауз" ведь?
Можно, конечно, сказки травить. Про царевну-лягушку, про Ивана-царевича,
про мальчика-с-пальчика, про мать-и-мачеху, про иван-да-марью, про
чуду-юду, и еще что-нибудь русское, желательно - народное. Только скучно
ведь.
- А давай я научу, чего ты не знаешь? - лениво предложил Влад.
- Я все знаю, - улыбнулась девчушка. - И про член, и про Камасутру.
- Ты мне это брось! - строго наказал Влад. - Такое все знают.
- Да, наверное, - тихо ответила большеглазая. - Лет с двенадцати.
- То-то и оно, - поучительно сказал он. - А давай запрещенную литературу
читать?
Не стал он ее сказочками тешить про иван-чай. Как встал во весь рост,
да как загнул про трансцендентальную апперцепцию - у девчушки от восторга
глаза расширились. А он все Кантом трясет, цитатки из него вытрясает,
а у малолетней аж слезы на глазах, от восторга, видимо.
Разобрались они с критикой чистого разума, другим занялись. Вот те
время, вот пространство, а вот и Господь Бог, а вот и гносеология, мать
ее. Слушала девчушка с открытым ртом и разинутыми глазами. В кайф пришелся
Иммануил, даром что незаконно проданный.
- А теперь поклянись, - потребовал юноша.
- Я поклянусь! - счастливо сказала школьница.
- Небом и землей, - уточнил он.
- Небом и землей, - сладко повторила она.
- Мамкой и папкой...
- Мамкой и папкой...
- И всеми будущими любовниками!
- И ими тоже...
- Что никому не скажу, чем мы тут занимались.
- Разумеется, - просто ответили она.
Расстались они кайфоватые, молодые, но просветленные, счастливые
сполна и собой, и миром, одним словом, начитанные до маковки. Отсыпаться
пошел Влад, но не судьба, наверное, - через два часа нагрянула соседская
тетка.
- Ты чего, паскудник, наделал? - вопила она.
- Развлекал вашу дурочку, - объяснил он.
- Что? - орала она дурным голосом. - Как ты сказал?
- А как ее еще развлекать?
Женщина застонала. Глаз выкатила, зубом скрипела, а ногтем норовила
царапнуть импортные обои.
- Картинки рисовать, музыку слушать, - плакала она. - А ты что сделал?
Лежит она сейчас, встать не может, бредит про какую-то онтологию.
Есть не хочет, пить не хочет, метафизику ей подавай. А я где возьму? Мы
бабы простые, академиев ваших поганых не кончали.
- Это пройдет, - философски заметил он. - Полежит и встанет.
- Сволочь ты, - просипела тетка и хлопнула его в ухо.
Хотела за чуб оттаскать, но пожалела, видать. Так и не помяла лихие
космы, только плюнула в сердцах и ушла восвояси, или еще куда ушла, куда
обычно уходят злобные некрасивые тетки... Наверное, к добрым и дурным
дядькам, состоящих при них в мужьях, куда же еще? (Разумеется, к добрым,
поскольку недобрый дядька такую бы сразу порешил под покровом первой
брачной ночи).
Влад оплакивал свое ухо. И так он его оплакивал, и по-другому, даже
лечить хотел, а оно и так перестало маяться. Вот и славненько, думал он,
вот и весело.
В разнесчастную железную дверь стали бить сапогом. Может, били и чем
иным: трубой, скажем, или милицейской дубинкой, или бандитским кулаком,
или восточной пяткой, или телевизором, или водородной бомбой. Но он интуитивно
чуял, что сапогом. Насмотрелся в детстве киношек, где плохие
ребята вышибали хорошим парням двери своими грязными сапожищами. Тимуровцы?
Тетка?
Развратная кантианка? Адольф Гитлер? Хан Батый? И один дома, и нет
спасения.
Там стояло похлеще, чем хан Батый. Недоброе стояло, ох, недоброе. Мужик.
Потный, руки татуированы, смотреть страшно. Нос покорежен, шерсть
дыбком, слюна медленно изо рта вытекает. За спиной короткоствольный автомат,
а в руках ксива.
- Именем закона, козел, - хрипел он.
- Но вы же не сотрудник правоохранительных органов?
- Я-то?
- Ну из милиции же?
Мужик ощерился.
- Так твою растак, пацан, не ментовский я. Я в натуре круче, пацан,
запомни - я Кагэбэ.
- Ух ты!
- Не ух ты, а ух вы! Уважай, пацан, контору. А то разведем и выцепим.
Открывай, короче, ворота, а то смотрю на них как баран.
Делать нечего, распахнул.
- Как фамилие твое, дятел?
- Владислав я... Ростиславович... Красносолнцев...
- А у нас в архивах записано, что ты Вовка, - подивился мужик.
- Там, наверное, дезинформация.
- Ладно, пацан, усек. Щас колоться будем.
Кагэбэ зашел в комнату, плюхнулся на кровать и стал старательно вытирать
сапоги о сиреневую подушку. И методично колоть Влада:
- Имя? Фамилия? Адрес? Твою мать! Отвечать быстро, не задумываясь.
Ну?
- Так вы меня об этом спрашивали, - растерялся паренек.
- Ах да, вообще-то, - смутился он. - Но это я для уточнения, для
сверки, так сказать, этих е... данных. Давай к составу преступления.
Ну?
- Но я же не виноват.
- Начинается, - радостно процедил мужик. - Ты как, сучок, правду-матку
резать будешь или отнекиваться?
- Только пытать не надо, - попросил Влад.
- Это мы быстро, - обрадовался Кагэбэ.
И открыл он серенький чемоданчик.
- Вот тебе щипчики, гвоздики, испанский сапожок, а вот стульчик,
складной, электрический. Каково?
- Ой!
- Не издавай таких непристойных звуков, - огорчился мужик. - Что значит
- ой? Это значит, что ты испугался. А мне так неинтересно. Зачем
мне, бля, колоть такого неинтересного? Изображай из себя крутого. Вот
тогда мне кайф. Вот сделай вид, что ты на мои угрозы плюешь, что
сильный, наглый, самоуверенный. Давай, наплюй на мои угрозы, оскорби мое
достоинство оперативного работника.
Влад незатейливо и символично плюнул на серенький чемоданчик. Он сразу
увидел, что сделал правильно: разбойничья рожа Кагэбэ озарилась неземным
счастьем.
- Ах ты падаль! - заорал он радостною - Вот ты как? Я сразу понял,
сука, что ты матерый, что на понт тебя хрен возьмешь. Я все про тебя понял.
Но на крутого всегда найдется покруче, понял? Сейчас, ублюдок! Получай!
Получай! Не увертывайся, мля! А еще?
- Нет, - прошептал Влад.
- Плеваться будешь?
- Нет, - простонал недобитый.
Разочарованный Кагэбэ вздохнул:
- Что ты такой тупой, парень? Ты же матерый, следовательно, дерзкий.
Кто же после двух ударов ломается? Ломаются, конечно, и без ударов, но
не матерые. Ты должен был сейчас не испугаться, а послать меня на х... .
Тогда мне интересно с тобой работать. Давай еще разок попробуем? Не возражаешь?
Паренек кивнул.
- Ну, будешь плеваться-то? - повторил Кагэбэ.
- Пошел на х..., - проскрипел Влад.
- Что, козел?! Что ты сказал?! Убью, пидор!
Влад метнулся к двери. Но не успел, понятное дело. Завален был нехилым
ударом в лоб. Лежал, приходил в себя. Не спеша, гость достал предмет,
не стульчик и не сапожок, а пистолет, простой, незатейливый, а в
сложившейся ситуации даже банальный.
Он вдавил подозреваемому ствол в висок и зашипел змеино:
- Гаденыш, снесу тебе башку, на хер снесу, ты ведь знаешь, я не шучу,
знаешь, гаденыш.
Влад открыл глаза. Оперативник привычно спросил:
- Посылать будешь?
- Нет.
- Эх, блин, - с досады Кагэбэ отшвырнул пистолет.
Попинал подушку, вроде как успокоился.
- Эх ты, деревня, - печально произнес он. - По законам жанра ты должен
послать меня второй раз. Вот тогда из доброго я бы стал злым. Я бы
тебе врезал еще пару раз, потом ты мне, и все так по-мужски, романтично.
Затем ты бы стал убегать, например, через окно. Завалил бы я тебя, брат,
при попытке к бегству. Эх, такую романтику спортил... Виноват ты передо
мной, виноват. Пиши тогда уж чистосердечное, раз убегать не хочешь, что
с тебя взять.
- А в чем? - полюбопытствовал Влад.
Кагэбэ нахмурился:
- Как в чем? В преступлении, не в любви же.
- А в каком?
- Блин, я не понимаю, кто его совершил: я или ты? Откуда я-то знаю.
Что совершил, то и пиши, тебе лучше знать. Бери ручку, бумагу. Полчаса
хватит?
- Но я не совершал.
- Кончай дурака валять. У меня к вечеру двух матерых расколоть по
плану.
- Я не матерый.
- А я виноват? Кто виноват, ты мне скажи? Коза ностра? Жидомасоны?
Каждый сам по жизни отвечает за дерьмо, в которое вляпался. Не отмазывайся,
будь мужчиной. Ручку в руки и пишу правду. Скучно напишешь,
пристрелю как сявку обдолбанную. Сорок минут тебе. Влад вздохнул, взял
ручку и за сорок минут написал шедевр.
Он признал все: и храм Артемиды, и тридцать монет от первосвященника,
и александрийский огонь, и руины Вечного города, и кричащую в огне Жанну
д'Арк, и отравленного Наполеона, и Освенцим, и пулю в Кеннеди, и выстрел
в черномазого Мартина Лютера Кинга, и пару жертв Чикатило, и масонский
заговор, и подвиги Аттилы, и детей Нагасаки, и изобретение СПИДа, и
красный террор, и Джордано Бруно, и профессоров на Чукотке, и Есенина в
петле, и меткость Дантеса, чуму и холеру, насморк и сифилис, смерть бизонов
и вымирание динозавров, Атлантиду и Лемурию, депрессию и запоры,
дурных староверов в гарях и утонченнных маркизов на фонарях, чеченские
авизо и работорговлю, ураган на Цейлоне и голодуху в Нигерии, Павла Карамазова
и ростовщицу-старуху, подростковую преступность и детскую
смертность, автокатастрофы и весенние заморозки, хреновый урожай бобов и
засыпанную мышкину норку, отрезаннные уши и вырванные глаза, брошенных
жен и обманутых мужей, оторванные головы и пробитые груди, слабые нервы
и невидящие глаза, погибшие души и серые судьбы, неузнавание пути и
поздний крик, страх и сострадание, запуганность жизнью и запах смерти,
ненайденный опыт и гибнущие структуры, энтропию и боль, слабость и отсутствие
новизны, нерожденное желание и вековечную дурь.
- На место в истории потянешь, - хохотнул Кагэбэ, бегло просматривая
бумагу.
Александр Силаев
На три буквы
...кореш мой, как чмо раздолбанное, все орал и орал, дергая меня за
рукав, мол, пойдем да пойдем, мол и мол, друган ты мне или гнида, короче,
Вася, не в падлу, помоги корешку, покажи и расскажи, то да се, короче,
такой вот базар, а я даже не обиделся, во!
Это к тому, что кореш меня с бодуна Васей назвал, а мама меня Иваном
родила и по жизни-то я вовсе не вася. Ну а че его за это в харю пробивать,
парень-то он свой, только дурак, каких земля не носила, а так ниче.
Бухой вдрызг.
Короче, он мне базарит, что его опять послали на этот самый, а он сегодня
добрый, нож доставать западло, вот и решил, короче... хоть раз в
жизни на этот самый сходить! Ну куда у нас в народе посылают. Решил,
блин, решил, только шел да ни хрена, блина, короче - Вася, гадом буду,
клянусь, ты же умный, ети твою мать, ты же интеллиген
...Закладка в соц.сетях
