Жанр: Юмор
Пародии
...т, я твой кореш,
это он мне базарит.
Вы просекаете, да? Короче, он у меня дорогу спрашивал, ну на этот самый,
куда у нас в народе посылают. А че? Я не бог, не академик, на х...
мне знать, как на х... идти. Ну да я не сука, чтобы другана в беде бросить.
Хочет идти - надо идти. Без базара. Ну мы с кентом и поперли. Кто
я такой, чтобы другана обламывать?
Ну забили косячок, раскурились, потянуло на умняки. Посидели, побазарили,
потом на хавчик прибило. Ну мы пожрали, потом вылезли на улицу,
как черти невменяемые, аж стыдно, мать его... Пошли, я ему базарю, в народ.
Народ все знает. Даже дорогу на этот самый.
Видим, очкастый лохан с бороденкой перед нами пилит, кореш мой лохана
тормознул, а ему говорю, лохану: ну че, профессор, колоться будешь? Мужик
классный, с юморком: а что, говорит, ребята, баян с дозой есть? Не,
говорю, колоться в смысле колоться, дома будешь кайф ловить, а щас говори
по жизни: где он, этот самый, в какой стороне?
Мужик вылупился как на даунов, сука. Петруха, корефан мой, втянул ему
пару раз по ребрам, он и сказал тогда, чтобы мы шли. Так мы туда и идем,
дурак, я ему базарю. А, говорит мужик, туда и дорога. Так и не показал,
лохан, где дорога, но Петруха ему еще раз врезал, за базар его беспонтовый,
бля.
Ну дальше пилим. Впереди телка - ва-аще улет. Петруха к телке подкатывает,
то да се, а потом спрашивает, как это самое, пройти туда. Она,
бикса пошлая, по-своему все поняла и дерзит, как будто мы ее соблазняем,
дуру, а нам просто надо знать, как на х... пройти, мы туда идем - ну
послали нас, вот мы и идем, бывает такое по жизни, с кем не случается,
верно я говорю? Короче, дерзит: вы, мальчики, козлы, я с вами на одну
кровать не лягу, вот...
Петруха - он парень видный, даром что дурак. Гордый он. Заколебала
его бикса, короче, вот и подумал: пахан я или мышь позорная? А нам, смеется,
с тобой кровать ии не нужна. Пришлось мне на шухере стоять, пока
он ту телку за кустиком отымел. Сначала та дергалась, а потом ничего.
Кайфанул он. Бросили мы ту мразь и дальше пошли.
...пошли, пошли. Час, короче, идем, два, три, хреново стало, а все
равно идем. Оно ведь как? Мужик сказал - мужик сделал. Ну идем, бредем,
прохожих спрашиваем, а они, чуханы, отмазываются. Один пальцем у виска
покрутил - мы ему тот палец сломали и дальше пошли.
...Старушку одну тормознули. Че, старая, как побыстрее с друганом на
х... пройти? Старая сволочь говорит, что до психушки шестым троллейбусом.
Сама ты в дурку лезь, отвечаем. А у ней в руках ведро было, так
херня всякая. Корефан мой херню на асфальт, а ведро - старой на голову.
Оттянулись во-о так... Минут десять угорали: Петруха прикалывается, ногой
по ведру лупит, старая там хренеет. Всяко потом контуженную в дурку
свезли, если ей сразу крантец не пришел, от такого звона в ушах-то.
Наконец один попался, умный как Эйнштейн, мать его. Он дорогу и показал.
Петруха его за это косячком угостить хотел, а тот завыпендривался,
мол ему на работу. Какая работа, вечер уже? Ладно, фраер, бог тебя накажет.
Спасибо, что показал. Без тебя мы бы уже по-всякому искать охренели.
Поперли мы, значит, прямой дорогой. За город куда-то, как умный
дядька сказал. Чего он такой умный, хрен? Наверное, читал много.
Он сказал, что это на пустыре за Черным камнем. А про Черный камень,
это самое, можно местных поспрашать. Ну заходим в микрорайон, а там бомж
лежит. Друган мой его ткнул легонько, мол, вставай, к тебе уважаемые люди
пришли. Тот встал, шары выкатил: вы че, ребята? вы кто? Омон в
пальто! Вставай, бич, пошли, сажать тебя будем. У бича чего-то еще в
башке было, он вроде как просек и базлает: не-а, други, вы не омон. Вы
свои ребята. Че?! Петруха от этого урода охренел. Мы тебе, бомжара, не
свои, у нас хаты есть, а тебе тамбовский волк кореш. Говорит и по ребрам
тому, по ребрам... говори, браток, где Черный камень?
Ясно где, в п... . А если по-правде? Ну налево, а потом прямо, там
еще этот, ну этот самый, ясно? Гастроном, вот.
Спасибо, говорим, браток, выручил. Петруха как щенок радостный. Пришли,
орет. Ну, разбили о бичевскую голову бутылку, чтоб не зазнавался, не
строил из себя нормального человека, и пошли - сначала налево...
К цели, к цели! Целый день таскались, без еды, без баб, без закуски,
без ничего, даже без этого самого, как его? - ну вы поняли в натуре, о
чем базар.
Видим - Камень. В натуре черный. Гадом буду, если не он.
Он. Точно он. А за ним пустырь. Здоровенный. А на пустыре ничего. Ни
хрена. Ни этого самого. Эйнштейн, сука, картину погнал. Прикалывался,
наверное. Петруха специально проверил: пустырь огромный, а на нем ничего.
Во бля!
Александр Силаев
Рассказ о Боге
Стоял обыкновенный день с привкусом утомленности и безделия. Наступил
простой, неминуемый, до усталости в руках и перед глазами заурядный полдень,
какие обычно и случаются в не отыскавшей себя жизни. Летнее и теплое
небо висело над городом. Двигаться было лень, а проповедник еще и
разговаривал.
- Я пришел рассказать вам о Господе, - порадовал он.
Он поправил клок волос, невовремя загородших от взгляда неестественно
скромный, без признаков святости, светло-серого цвета лоб.
Стадион молчал, а люди толпились. Нормальные люди за редким, безумно
редким, но оттого не менее метким исключением из погрязшей в себе нормальности.
Например, метким исключением выдался святой проповедник Джонсон,
обьездивший мир со своим словом о Боге.
Вспотевшие тела волновались. Поговаривали, что Джонсон умеет исцелять
праведных и жестоко карать грешных. Без слов, за счет довлеющей силы
внутреннего стержня. Все полагали себя праведными и больными. Пришедшие
надеялись и строили планы на завтрашнее время, хотя по виду казались
здоровыми. Все как один, и здесь уж без исключений. Особенно щеголяли
здоровой упитанностью мужчины, женщины и их дети в первых рядах. Если
они сумели пробиться в эти места, то могли обойтись без исцелений, могли
обойтись без многого, например, без святого проповедника Джонсона.
Рядом с ним высился столик, на котором дремотно покоился футляр мягко-коричневого
окраса. Как можно незатейливо догадаться, внутри футляра
заключался предмет. Джонсон имел о нем представление. Народ же ничего не
знал и знать не хотел, радуясь собственной лукавой заинтригованности.
Человек, между прочим, говорил: "Итак, всякого, кто исповедует меня
перед людьми, исповедую и я перед отцом моим небесным; А кто отречется
от меня перед людьми, отрекусь от того и я перед отцом моим небесным; Не
думайте, что я пришел принести мир на землю; не мир пришел я принести,
но меч; Ибо я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью
ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку - домашние его. Кто любит
отца или мать более, нежели меня, не достоин меня; и кто любит сына
или дочь более, нежели меня, не достоин меня; И кто не берет креста своего
и не следует за мною, тот не достоин меня. Сберегший душу свою потеряет
ее; а потерявший душу свою ради меня сбережет ее",напомнил Джонсон
внимавшим, притихшим, насупленым... В тишине он продолжил, невозмутимо и
мягко: "А кто соблазнит одного из малых сих, верующих в меня, тому лучше
было бы, если б повесили ему мельничный жернов на шею и потопили его во
глубине морской. Горе миру от соблазнов, ибо надобно придти соблазнам;
но горе тому человеку, через которого соблазн приходит. Если же рука
твою или нога твоя соблазняет тебя, отсеки их и брось от себя: лучше тебе
войти в жизнь без руки или без ноги, нежели с двумя руками и с двумя
ногами быть ввержену в гиенну огненную." Джонсон говорил еще долго. Например,
он заметил, слегка вздрогнув голосом: "Тогда начал он укорять города,
в которых наиболее явлено было сил его, за то, что они не покаялись.
Горе тебе, Хоразин! Горе тебе, Вифсаида! Ибо если бы в Тире и Сидоне
явлены были силы, явленные вам, то давно бы они покаялись; Но говорю
вам: Тиру и Сидону отраднее будет в день суда, нежели вам. И ты, Капернаум,
до неба вознесшийся, до ада низвегнешься; ибо если бы в Содоме
явлены были силы, явленные тебе, то он оставался бы до сего дня; Но говорю
вам, что земле Содомской отраднее будет в день суда, нежели тебе."
Джонсон говорил много чего, одно серьезней другого и все невесело. Такой
он был - невеселый. Зато спокойный, весомый, ЗНАЮЩИЙ... "И увидев при
дороге одну смоковницу, подошел к ней, и, ничего не нашедши на ней, кроме
одних листьев, говорит ей: да не будет же впредь от тебя плода вовек.
И смоковница тотчас засохла," - так говорил Джонсон. И внимал народ. -
Кто не со мною, тот против Меня, - подбил он итог, подвел черту, подытожил
сущее. - Что это значит? - спросил сопливый лет семи-девяти. - Это
значит, что пришла пора отделять зерна от плевел, - строго объяснил
взрослый, - и агнцев божьих от козлищ. - Это как? - не отставал настырный.
(Он был мал, он был юн, он был еще так любопытен, - это наверняка с
годами пройдет.) Пастырь посмотрел на него, как бы... Здесь нужно найти
слова, нужно искать их долго, упорно, потому что все не то, все не так,
а основная проблема - непроницаемость души. Здесь нужно сделать признание:
мы не знаем и тысячи лет не будем знать, что думает эта женщина,
это дерево, этот кот... Мы узнали бы, что думает дерево, этот кот и вон
та женщина, при двух, как минимум двух условиях, но оба неисполнимы в
нашей вселенной. Таким образом, мы выбрасываем белый флаг перед Джонсоном,
точнее перед его непрозрачностью его жизни - мы действительно не
знаем, как он посмотрел на сопливого. Допустим, мы можем сказать, что он
посмотрел с ЛЮБОВЬЮ... или с НЕНАВИСТЬЮ. Это будет пустой звук, колебания
звуковой волны, они создадут лишний смысл - зачем? Он мог смотреть
со страхом, надеждой, презрением, сочувствием, восхищением, омерзением,
раболепием, разочаронием, удивлением, скукой, раздражением, успокоением,
просьбой, верой, неприкаянностью, обретением, тоской, чувством, отчаянием,
сытостью, лихостью, подозрением, изучающе или равнодушно, с чувством
патриотического любования родиной или с желанием пустоты, с ностальгией
по первой весне или по страшной болезни, с загадкой или с интересом, с
цинизмом, если Джонсон не любит детей, с похотью, если Джонсон не любит
женщин, с меркантильными помыслыми, что было бы, конечно, самым невероятным,
с сухими слезами в темно-карих глазах или со смехом, в них же,
темно-карих... он мог посмотреть с расчетом, но мог посмотреть и БЕЗДУМНО,
не задумываясь, просто видя какие-то формы, и все, не обращая на них
должного внимания, не тратя на них секунды, отпущенные тебе до конца; а
может быть, все было так машинально, так безмысленно и бессмысленно, а
мы, неумные, все обеспокоены его поиском; наконец, чувства могут быть
самые затасканные в речах, но оттого, конечно, не менее симпатичные: любовь,
ненависть. Все это явно не то или по меньшей мере не совсем так.
Разумеется, мы ничего не знаем. Разумеется, это не очень важно для нас
(что важное - человек знает). Тем более что святой проповедник Джонсон
больше не смотрел на ребенка.
Он, оказывается, теперь смотрел на небо. Как будто там можно увидеть
интересное, как будто оттуда упадет машина и вывалится из нее Господь
Бог, как будто на земле уже все завершено. Как будто он был не рад этой
жизни. Опять сотрясение воздуха звуковыми волнами, опять неверно - Джонсон
мог родиться, прожить и умереть в довольстве своей судьбой. Его могли
ждать красиваца-жена, миллион американских долларов и такие же сопливые
дети, хотя счастье не в любви и счастье не в деньгах - любовь и
деньги важнее счастья, спроси любого, не подтвердят, на то и любые.
Небо висело голубым и безоблачным, каким и положено висеть небу в ясный
погожий день. Достаточно молчаливым висело небо, только расплаленное
солнце обжигало глаза. Перестав смотреть на него, он посмотрел на людей
- они скатились с трибун и стояли перед ним на гладком поле, было их
много, и были они разные, и были они... Потные мужчины, женщины и дети в
первых рядах ожидали, когда кончится пустое и когда их, лоснящихся, начнут
исцелять. Любопытные глаза с пониманием поглядывали на столик, на
коричневый футляр, на Джонсона. - Пусть искренне верующие в Господа нашего
Исуса Христа, опустятся на колени, - наконец-то произнес Джонсон. -
Грешники могут постоять.
Человек пять робко склонилось. Остальные видели Джонсона и не понимали,
что ему надо. Привычная понятливость отказала им при первом удобном
случае. - Праведники опустились, - удовлетворенно сказал он и впервые в
жизни сплюнул на землю.
Он шагнул к столику, прикоснулся. Через пару секунд Джонсон давил
спусковой крючок и автомат "узи" бился в сильных мужских руках.
Он стрелял, держа ствол на уровне своей груди, пока не перестрялял
людей и не расстрелял патроны. Без эмоций загнал следующий комплект и
продолжал отстреливать полуголую, разодетую в шорты, паству. Пули летели
на заданной высоте, жалея опустившихся на колени и самых маленьких, неуспевших,
наверное, нагрешить всласть. - Змеи, порождения ехиднины! Как
убежите вы от осуждения в гиенну? - спросил он неразумную толпу перед
тем, как равнодушная пуля закона разбила седую голову.
Александр Силаев
Наш маленький декаданс
Его звали Валя. Он ходил низенький, толстоватый, с постоянной улыбкой
на широком добродушном лице. Он шел быстрой походкой и комично вспелкивал
руками, если дела шли не так, как ему хотелось: получалось театрально
и немного смешно.
Не так интересно, кем он был по профессии., но память подсказывает,
что Валентин служил инженером. Он не превратился с годами в начальника,
ему подходила суть подчиненного: он не хотел ломать людей, распоряжаться,
заботиться и отвечать за них, добавляя к своей жизни чужие. Люди
его любили, наверное. Но любили не в лучшем смысле этого слова, а просто
так. Не за что его ненавидеть-то, вот и вся любовь. Хотя родился он симпатичным.
Сорок лет жизни не принесли ему ни денег, ни чудес, ни семьи. Так он
жил без вопящих детей и астральных штучек, не сказать, чтобы припеваючи,
но без печали, без тоски в белесых глазах, без глухого отчаяния, без
чистых слез и запоздалого крика. Он никогда не повышал голоса. Даже и не
хотел. Видать, в детстве не научился, а может и не надо было его повышать,
моменты не те, люди не те, обстановка не располагает. А на него
голос повышали. Как на такого не повышать. У него слишком многое не получалось:
бумаги, счетчики, цифры... Когда у него не получалось, он отбрасывал
папки в сторону и комично вздыхал: устал я от этой жизни. Иронией
фразы он как бы искупал неудачу. После нее окружающие мигали улыбками,
заходились пристойным смехом, легко одобряли и вдумчиво жалели его.
О неудаче забывалось, вплоть до следующей, вплоть до очередного всплескивания
руками.
Кроме того, что Валя был низковат и упитан, бедняга не избегнул и лысоватости.
Не лысины, нет. А именно лысоватости. Впрочем, наметки к будущей
лысине только делали его облик более добродушным. Так утверждали
его честные сослуживцы, а им стоило верить на слово, занудно-правдивым и
с детства не обученным увлекательно завирать.
На служебных застольях в честь наших праздников, - дни рождения и новый
год, конец февраля и начало марта, - он был незаменим, хотя об этом
мало подозревали. Он даже не всегда оставался пить водку и шампанское с
коллегами по работе, такими же инженерами, как он сам. Он незаметно убегал,
спасаясь от возлияний, чтобы назавтра притворно-утомленно вздыхать:
эх, дескать, устал я от этой жизни. А все бы слушали его и прощали.
Незаменимость Вали была видна в подготовке: купить, принести, порезать.
А затем подать и открыть, что не менее значимо для застолья. Славный
и не зря родившейся человек, судя по тому, как он без упрека занимался
хозяйственной ерундой.
К женщинам он относился, как к водке: непреклонно и недвусмысленно.
Никто не знал, что снилось ему ночами, но днем Валя их избегал, и не
только женщин как женщин, но и ситуаций, в которых обычно появляются
женщины, в которых могла завестись девушка даже у него, ведь можно
представить такие места и сцепления вероятностей. Это видели и могли
подтвердить. Избегать женщин было для него делом нехитрым: тоскующие по
настоящим мужчинам, настоящие женщины не липли к нему. А ненастоящих
женщин избегать легко. Их кто угодно избежать сможет...
Тихое одиночество не портило привычной улыбки. Когда он говорил коронную
фразу об усталости от судьбы, его добрый рот растягивался до
ушей. Закрытый рот: он никогда не обнажал зубы, с его отнюдь не белыми
клычками он считал подобный жест почти неприличным.
Он многое считал неприличным: честно сморкаться и разговаривать матом,
потреблять наркотики и целоваться на улице, оставлять неприбранным
рабочее место и несъеденным до последнего куска обед, а также воровать,
грабить, убивать, спасать утопающих, смотреть порнофильмы, дразнить собак,
разговаривать с детьми, знакомиться с незнакомыми, проигрывать в
карты, выигрывать в домино, выдвигать себя в депутаты, сплетничать, бездельничать,
зазря орать, предавать за много серебрянников, горланить
старые песни. Так много - и все нельзя. Он даже не подозревал, что список
запретов такой убийственно длинный. А ведь неприлично еще ходить голым,
делать зарядку, не делать зарядку, оставаться без ужина, кричать на
людей, спорить с предками, поучать потомков, заниматься онанизмом, затевать
митинги, устраивать дела, пользоваться услугами проституток, цинично
не голосовать. Что еще? Не спать ночью, дремать днем, подбирать диких
кошек, наглеть, умничать, хамить старшим, валяться на газонах города,
разводить бандитские сходки, ходить в рваной джинсе, прикупить пиджак за
штуку зеленых, звать на помощь, признаваться в любви.
А также ненавидеть, принять нацизм, умереть на кресте, воскреснуть,
сильно мучиться, быть довольным, молиться Богу, изменить жене. Само собой,
неприлично уехать в Америку, перебраться в тайгу, жить в пещере с
орлами и змеями, хохотать, хохотать, хохотать почем зря, хохотать до безумия,
до пьяных чертей в веселых глазах. Куда ни плюнь, все неприлично.
Кроме того, зудящий и неустранимый голос запрещает проходить без очереди,
послать все на хер, мечтать, презирать ближнего, заглядываться на
дальнего, возлюбить подонка, простить обидчика, переспать с сестрой,
стать святым, остаться в истории, остаться молодым, когда все стареют,
остаться козлом, когда все вокруг некозлы, и быть единственно честным
среди ублюдков, шумно и радостно спускать воду в туалете, не страдать за
народ, изъясняться матом (повтор, но это иногда принципиально - изъясняться
матом). Кроме того, явно неприлично обманывать ожидания, быть собой,
изменить себя, притвориться другим. Совершить террористический акт.
Перейти улицу в неположенном месте. Изнасиловать красивую девушку. Стать
лучше всех. Раскаяться во всей прошлой жизни. Разодрать икону. Уйти в
монастырь. Умереть за идеалы. Не иметь идеалов. Самое смешное, что неприлично
постоянно делать только добро. Или делать такое Добро, перед которым
все перестает быть добром. Будда ужасен. Иисус непристоен. Подвиг
неприличен, как и остальное, как честно сморкаться, разговаривать матом
и потреблять наркотики. Все это неприлично, потому что смешно и подвержено
критике. Сделай что угодно, люди тебя не поймут. Это естественно.
Когда земля не покоится на трех китах, десяти слонах и большой плавучей
черепахе, она стоит на том, что люди тебя не поймут.
Вы легко угадаете, какие пять слов он чиркнул нам в предсмертной записке.
Догадаться несложно. Ничего другого он не мог оставить после себя,
даром что грамотный и с высшим образованием, даром что не хуже других...
хотя почему он так вызывающе повесился, кто его просил и зачем?..
Он окончил жизнь в чудесное время, сверкающее огоньками и поздравлениями,
за три дня до Нового года. В тот вечер с неба ласково падал пушистый
снег, а люди бродили по городу, скупая подарки. Штора в его комнате
была незадернута. Свет не горел. Перед тем впервые в жизни Валя напился;
можно сделать логичный, но глупый вывод, будто он не зря избегал
водки "столичная", виски "чивас ригал" и неразведенного спирта.
...Пушистый снег падал, по-прежнему засыпая улицы и дома. Через три
дня наступил 1998 год.
Александр Силаев
В народ
Утром третьего дня Фердинанд открыл дверь и сообщил, что оставляет
академимю ради более достойных занятий. На закономерный вопрос уважаемого
господина Стрема он ответил, чвто с некоторых пор ощутил себя хозяином
собствеенной судьбы, что и повлекло столь странную перемену... Глубокоуважаемый
господин Стрем позволил себе поинтересоваться более глубинными
причинами такого неожиданного решения - и получил вполне вежливый
ответ, проливающий свет на некоторые мотивы, хотя, возможно, как раз
глубиные причины и остались незатронутыми, но это уже остается личным
делом молодого человека, выводимого здесь нами под именем Фердинанд.
- Видите ли, дон мастер, - пустился он в объяснения, - изучение современных
идей натолкнуло меня на мысль, что сегодня нет более высокого
призвания, нежели служение людям... простым людям, хотел бы я подчеркнуть.
- Но-но, - резюмировал господин Стрем, извлекая из потаенных недр и
утверждая на поверхности стола пузатенькую бутыль. - Давай без этих.
- Таким образом, герр магистр, - продолжал Фердинанд развивать свою
мысль, - я пришел к выводу, что работа профессоров философии не несет в
себе сути, способной преобразить жизнь людей.
- Ого! - издал возглас удивления господин Стрем, нежно баюкая ловко
запрятанную бутыль. - Стало быть, ты чего-то хочешь преобразить?
- Всенепременным образом, экселенц, - выдал он свою тайну. - Я хотел
бы послужить людям, с вашего позволения.
- Бог с тобой, - доброжелательно сказал Стрем. - Иди, послужи. Потом
докторскую допишешь. Так что иди с миром и не вздумай там оставаться.
- На все воля Господа, - смиренно произнес Фердинанд, притворяя тяжелую
и обитую красным дверь.
Я подарил ему невзрачную ерунду из набора письменных принадлежностей
, а дура из соседней лаборатории - золотые часы. Но в дорогу провожал
его я, а не лабораторная девушка. Она-то все дни напролет просиживала у
себя, прививая мышам разные гуманитарные штуки. Мыши обычно дохли, а она
горько плакала, пораженная невозможностью прогресса в своих владениях.
- Знаешь что? - говорил он в порыве откровенности.
Я не догадавался.
- Это прекрасно, - произнес он, поблескивая на мир светло-серыми глазами,
украшавшими молодое лицо.
Я не спорил.
- Во-первых, меня ожидает жизнь на природе. Ни разу в жизни не жил в
деревне больше двух дней, представляешь?
- Твое счастье, - с дружеским ехидством заметил я, но Фердинанд не
распознал ни насмешки, ни теплых чувств.
- Во-вторых, меня ждут люди.
- А нелюди? Ты думаешь, там только Человеки с заглавной буквы? А насекомые?
- И мухи, и комары, и нелюди - все прекрасно.
- Ну ты даешь! - изумился я.
- А что? - не мог понять он, - что такое? Долг всех порядочных люденй
в наше время...
- Еще бы! - воодушевленно подтвердил я.
- В моих планах устроить там школу народного просвещения, - сладко
бормотал Фердинанд. - В целях, значит.
- В целях, говоришь? - я скептически хмыкнул.
- Школу, - весомо подтвердил мой коллега.
- Для коров, небось? - спросил я, держа серьезное неулыбчивое лицо.
- А иди-ка ты!
И я пошел по своим делам. А зачем оставаться, когда не просят? Я не
хотел портить настроение Фердинанду в ностальгические часы.
Последний вечер в столице бедняга скучал один: звонил друзьям, шуршал
газетами, листал записные книжки и старые добрые фолианты. Перечитал сорок
пятый том Толстоевского. Хороший он парень, Фердинанд.
Утром нанятая бричка стояла у заплеванного подъезда. Прощальный стакан
молока. Прозрачный взгляд на родную старенькую подушку. Последнее
прости и туманное до свидания. Дверь хлопает.
- Нормально, - думал он, натягивая на нос покосившиеся очки.
Возница сморкался и зыркал осторожным глазом.
- Свобода, - шептал свое молодой человек.
Пухлый чемодан не хотел застегнуться. Он мял его в руках, ругал и бил
по несчастному ногами. Последнее помогло. Пухлый застегнулся.
- Ну вот и славненько, - бормотал он.
Возница зыркал все наглее. Фердинанд смотрел на него и умиленно думал
о заповедном. В четвертый раз он выровнял гастук.
- Наверное, поехали, - неуверенно сказал он.
- А мне что? - ответил возница. - Мое дело самовар. Мое дело екнуть.
Да лишь бы не обтрухаться, чур тебя за бор. Че, стократ, деребнулись? На
самохват, поди? А, репейный?
- Да, скорее всего, - неуклюже выдавил из себя Фердинанд.
- Во, боговей, - крякнул возница. - Поди, лызерный? А, крюкан?
- Не знаю, - прошептал молодой научный работник.
- Ну и пыхтун с тобой, - огрызнулся волосатый дядька возничий. - Все
вы канарейки, а как на оглоблю - так шмыг. Но я вас расшурю на балаболки,
а, сурец?
- Не надо, - испугался Фердинанд за свое здоровье.
- Ну вот, а говорил, что не лызерный, - довольно засмеялся возница. -
А какой-такой не лызерный, когда мое дело самовар? На балаболки-то, а?
Че тушканишь, репейный?
- Я не репейный, - защищался он.
- Самохват, что ли? Да ни в жисть. Только репейный. Да ладно, пыхтун
с тобой, посурячили...
И они поехали. Прямиком в дождливый день. Возница молчал, только изредко
что-то урчало над задними колесами. Фердинанд не думал об этом.
Дождь ему нравился. Город кончился. Поверхность души несколько подравнялась.
За городом начинался простор. И ели, и сосны, и белые березы, и великорусские
дубы, и мох, и трава, и мурава, и ромашка, и зверушки мелкие,
и зверушки покрупнее, и совсем большие, и травоядные, и злобные, и с
клыками, и с когтями, и с
...Закладка в соц.сетях
