Жанр: Юмор
Пародии
... пистолетом ТТ, и суслики, и волки, и куропатки,
и лоси, и козлы, и гады, и нехристи, но и хорошие, хорошие тоже попадались,
как же без них?. Хороших было больше, а плохие их ели, рвали и
догоняли. Много тогда водилось живности в подстоличных лесах. Золотое
времечко.
Ехали лесом, полем, оврагом ехали, и перелеском тоже, и сквозь чащу,
и мимо деревушек там разных, скучных и незначительных. Мимо цыганского
табора проехали, без сучка, но с задоринкой. Партизанский отряд миновали,
поздоровались, в ноги им поклонились, защитникам родным, а те и не
заметили, делом занятые: знай себе, четвертовали пленных ржавой пилой по
исконнему лесному обычаю. Проехали мимо водокачки, и мимо ветряных
мельниц, и мимо бабы яги, - она, развратница, с лешим совокуплялась, отдавалась
ему на лесной опушке, и кричали они вдвоем на весь лес, так хорошо
им было, нечеловечески... И соловушку видали, разбойничка, провожал
он их диким посвистом, диким посвистом, да играючи, да деревца вырывал с
корневищами, да Илюшку поджидал, Муромца, завалить его, козла, диким
посвистом, да из Моцарта все, да из Генделя, чтоб узнал тот, козел, соловушку.
Ехали дальше. Мимо них не росли пальмы, и секвойи не росли, и бананы,
и финики, и тугрики, и апельсины не росли завалящие, даже яблони и груши
не расцветали, даже ягель не виднелся, даже конопля, мать ее. Мелькали
деревеньки. Но не виднелось кафе, баров, пабов и кэбов. Это ж надо, радовался
голодающий Фердинанд, как здорово все, как запущено, как не дошла
сюда поступь цивилизации, как тут варварски, домостроевски, с пережитками,
как хреново-то все, бог мой - то есть как хорошо. Какой простор
для свободы искренних и вразумительных действий! Ничего ведь нет. А
должно быть.
Нет тут храма и канализации, набережной и университета, Академии Наук
и центрального отопления, не водится парламента и газет, наверняка забыты
права человека и свобода печати, поди, тоже того - послана подальше.
Конституция, сюда, наверное, не ступала.
Наверняка здесь по праздникам бьют масонов, если, конечно, здесь живут
масоны. Даже если нет масонов, их все равно бьют. Выходит с утреца
какой-нибудь дед Сукарь на крыльцо и орет дурным голосом: "Эй, народ!
Воскресенье пришло, едрить твою, бери хворостину - гони жида в Палестину".
Нога нормального еврея сюда не ступала, но кто-то все равно берет
хворостину и кого-то гонит. Некоторые имигрируют насовсем. Однако чистота
расы все равно утеряна - наверняка окрестные бабы спят с домовыми,
неандертальцами и большими волосатыми обезьянами. Местные мужики их не
волнуют, те давно уже перешли к строительству последней стадии коммунизма.
Удовлетворяются с козами. Радуются мужики, коза - она на халяву дает...
Так себе представлял Фердинанд местное бытие. Аэропорта нет, местного
ТВ нет, даже мафии, наверное, нет, не говоря уже о коррупции. Презумпции
невиновности нет. Интернет наверняка отсутствует. Дай бог, имеется
электричество. А то, поди, живут с неандертальцами при свете лучины. Кто
их, сермяжных, знает.
Приближались к цели. Погода разъяснилась, солнце подкатилось из-за
туч к середине дня. Солнце - это очень даже неплохо, размышлял перспективный
научный кадр по имени Феридинанд. Солнце - это жизнь, луна - это
смерть, философски мыслил он, не переставая радоваться. Счастлив был как
скот, не подозревающий о наличии скотобойни.
Село именовалось Зачухино. Он сам выбирал его, ползая босиком по огромной
карте на полу городской квартиры. Долго выбирал. Сначала замерз.
Затем вспотел. Наконец выбрал, поверив в его название. В таком селе можно
было принести пользу.
Домики стояли по обеим сторонам рыхлявой дороги. Подоконники украшали
горшки с цветами. В каждом окне - цветок, как будто все местные сговорились.
Не роза, правда, но зато в каждом. И заборы не падают. И гуси выглядят
не хуже иного коннетабля. Все-таки есть культура, минорно вздохнул
Фердинанд. И карликовые пальмы, поди, в прихожих. Возница подкатил к
площадке перед кирпичным строением. Наверное, здесь сельская мэрия, решил
он.
- Ну, раздолбать твою, а мое дело самовар, - выдохнул он.
- Это как? - неловко спросил Фердинанд.
- Ерепень твою, ты, сиреневый, - гаркнул возчик. - Под репейного мажешь?
То-то смотрю, с балаболкой туго.
- Да я не виноват, я так себе...
Он пытался всучить возничему деньги, тот не брал, орал и орал, орал и
орал, непонятно о чем и зачем, Фердинанд заскучал, ему даже стало неинтересно,
чем закончится.
Наконец мужик взял деньги и потребовал еще столько же.
- Балаболка не цаца, тушкань не тушкань, все одно да гнило, - аргументировал
он.
- Да, конечно. Я не спорю.
Вежливый Фердинанд полез за бумажником. Возничий взял деньги, поплевал
на них и сунул в пыльный сапог, лежащий на переднем сиденьи.
- Эх, сиренево-зелено, мое дело самовар, - затянул он старую слащавую
песню и двинул куда-то в степь.
Фердинанд решительно направился к мэрии.
Дом стоял двухэтажным. Внизу спали. Наверху сидел неумытый человек
лет сорока и мутными глазами обводил мир.
- Ты кто? - спросил он с отвращением.
Мой знакомый представился.
- А на хрен? - поинтересовался неумытый.
- Можно где-то жить? - спросил он совсем безнадежно.
- Это к уряднику, - неопределенно махнул рукой человек.
- А по-другому?
- Щас я тебе соберу Совет Старост, щас, только жди, - зло ощерился
неумытый.
- Извините, вы кто?
- Младший подкомиссар, - назвался он. - Я тут один борюсь, остальные,
бля, воруют.
- А если я вам денег дам?
- Ну дай, отчего не дать, - обрадовался подкомиссар. - Деньги чистоту
любят.
- А комнату найдете?
- В обход закона захотел, да? Захотел, твоя рожа? - заорал он. - Ну
дам. Ладно, сказал, не плачь. Кому сказал, сука, не смей плакать!
Подкомиссар взял его за руку и потащил в подсобные помещения. Они
спустились на пару этажей ниже, хоть и был домина вроде как двухэтажный.
Значит, подвал, догадливо решил Фердинанд. Младший подкомиссар открыл
тремя ключами массивную железную дверь. Прошли по коридору. Свернули
направо. Прошли двадцать шагов. Свернули налево. Прошли еще какое-то
расстояние. Никуда не сворачивали. Пинком неумытый открыл еще одну
дверь. Фердинанд понял, что здесь обычно расстрелиают.
- Я не буду! - закричал он.
- Что?
- Ничего, - мужественно сказал Фердинанд.
Он уже стал спокоен, он внутренне приготовился принять все, даже
смерть, даже то, что, наверное, хуже смерти, если такое есть (должно
быть). Он был готов принять и жизнь во всей ее полноте. Он готов был
драться с младшим подкомиссаром. И победить. А если проиграть, то нормально,
со смехом, без слез и без слов.
- Будешь здесь жить, - лениво сказал подкомиссар и зашагал прочь.
- Спасибо, - ответил Фердинанд.
На следующий день он начал готовить встречу с народом. Он уже понял,
как обстояли дела: Совет Старост, урядники и подкомиссары отобрали у населения
власть. Они держат массы в темноте и невежестве, а сами отсыпаются
в гаремах и гоняют по окрестным полям на птицах-тройках. Поселковую
библиотеку сменяли на кусок золота, распилили на семерых и не поделились,
- об этом прискорбном случае знали все, включая малых детей. Несправедливо,
думал Фердинанд. Надо бороться? Но был он начитан и знающ, и
слыхал где-то краем левого уха, чем кончаются революции. Да тем же самым.
Мы пойдем другим путем, твердил он заветную фразу, марширую из угла
в угол. Целых восемь шагов по диагонали. Не поскупился на жилплощадь
младший подкомиссар.
Другой путь был труден, потен, и наверняка через тернии вел в направлении
звезд. За очередную взятку Совет Старост согнал ему народец на митинг.
Дело было на площади. За пять банок неместного пива мужики сколотили
ему маленькую трибуну из пустых ящиков. Трибуна рассыпалась в прах, но
хоть чем-то отличалась от пустого места.
- Друзья, - начал Фердинанд свою лучшую речь. - Я хочу константировать
факт, что каждый из вас нуждается в дополнительном образовании.
Из первых рядов залаяли собаки. Он не понял, что это значит, и он
продолжал:
- Внешние факторы таковы, что реальность настоятельно требует новой
модели личности. Понимание онтологических статусов с учетом общей направленности
эгалитарных тенденций прямо указывает нам необходимый вектор
развития. Цивилизационное пространство эволюционирует таким образом, что
градуирует сознание в зависимости от рангов информации, перерабатываемой
субъектом. Само информационное поле расширяется, но механизмы сознания
блокированы в силу ряда причин. Уже сейчас можно классифицировать
субьектов, причем принцип отбора будет прямо пропорционален коэффициенту
системной встроенности.
- Он о...л, что ли? - предположил смурной мужик в затруханной кепочке.
- В натуре, бля, - поддержал смурного юноша лет пятнадцати.
Бабы начали креститься. Степаныч сплюнул! А это серьезно: если сам
Степаныч сплюнул, бывать беде. И тут не отмажешься, Степаныч - сила.
- Друзья, я вижу неадекватное, - забеспокоился Фердинанд. - Я прогнозировал,
что определеные процессы могут оказаться запущены, но не в таком
виде.
- Да он хрен эсэсовский! - крикнул кто-то, и все его поддержали.
Наверное, здесь много глупых людей, догадливо предположил мой товарищ.
Наверное, надо отделить овец от козлищ. Наверное, только так. Он
успел сказать, что с завтрашнего дня школа народного просвещения открывает
двери для всех желающих. И сбежал прочь, подальше от затруханных
кепок. Те же с уханьем расхреначили трибуну на несчастные досточки. Раззудись,
плечо!
Кому надо, придет, решил он. Будем с ними пить чай, водить хороводы,
говорить об умных вещах, заниматься теизмом и пантеизмом, спорить о Канте
и Шопенгауэре, помнить Сартра и изучать Ницше, а потом займемся квантовой
механикой, а может, йогой, а может, дзэном, а может, еще чем, а
может, найдется умная и красивая девушка, полюбит меня, будет у нас куча
детей и полвека вместе, - так думал Фердинанд. А мои ученики, думал он,
расплодяться на всех кафедрах мира.
Что думал, то и написал. Положил в конверт, запечатал и отправил мне
с пометкой: "первое письмо из провинции". Жди, мол, второго, пятого и
сто сорок первого. Он обещал писать едва ли не ежедневно, но я знал Фердинанда
и понимал, что в лучшем случае послание будет сваливаться на меня
раз в месяц.
На предпоследние деньги он снял у Совета пресловутых Старост бывшую
избушку под классное помещение. Лежал на соломе и лениво гонял мыслишки.
Неожиданно пришли ученики с ломиками. И побили учителя, чтоб тому, падле
очкастому, неповадно было.
Забитый Фердинанд лежал на соломе и мужественно думал о смысле жизни.
Мир менялся на глазах. Непонятное надо было осознать, прокрутить в себе,
придти к новым выводам. Полежать сутки в недеянии и переосмыслить. Времени
хватает, он образован и способен понять. Однако ночью избушку подожгли,
и хороший в принципе человек сгорел вместе с домашней утварью.
Александр Силаев
Как стать национальным героем?
Стать национальным героем не так уж трудно.
Иван Ратоборов стал им только по двум причинам: во-первых, он никогда
не носил с собой часов, во-вторых, он был сумасшедшим. Вот и все. То,
что он жил в картонной коробке на острове, а промышлял собиранием бутылок,
окурков и недожеванных хлебных корок, к его восхождению почти не
относится. Для великого успеха достаточно быть сумасшедшим, не носящим с
собою часов.
Он мог их если не купить, то украсть. Так легко ударить бутылкой по
голове любого прохожего, а затем снять часы с лежащего и неподвижного.
Подобная авантюра не составляет труда, тем более для него: Ратоборов
всегда ударял бутылкой, когда нечего было есть (двоих невзначай убил, но
это тоже не касается будущей славы). Однако он никогда не снимал часов.
Ему нравилось жить без них. Ему нравилось ходить по улицам от рассвета
до полуночи и спрашивать у прохожих "который час?"
Когда просьбу выполняли, Ратоборов говорил благодарное "пожалуйста" и
шел дальше успокоенный и счастливый. Однако через полчаса беспокойство
начинало томить: оно росло, закипало и становилось раздирающе невыносимым.
Тогда он останавливал очередного мимо идущего и задавал вопрос. Если
ему сообщали время, он опять говорил "пожалуйста", а если не отвечали,
то секундно зверел. Он сразу бил человека ногами в живот, не дожидаясь
от него извинений. Когда человек падал, Ратоборов вставал ему правой
ногой на горло. А если он видел, что вокруг начинала собираться толпа,
то стремительно убегал. Так он прожил в безвестности около года.
Но однажды случился ясный весенний день, когда он шел, не чувствуя
земли под ногами и неба над головой. Он шел сам не свой и сам непонятно
чей, опьяненный, как алкоголик, но Ратоборов не пил - он был двинут в
голову наступившей весенней погодкой. Ах, думал он. Ох, думал он. Вашу
мать, думал он. И еще многое думал он. Он любил поразмыслить, родившись
философом картонной коробки, хотя многие не понимали его, называли паршивым
псом, а самые безжалостные сограждане без сочувствия травили его
ментами.
Но он явился на свет гордой личностью и обладателем сильной фамилии
Ратоборов. В детстве его мало понимали и за фамилию звали боровом. Теперь
звали по-другому, а он не обращал на слова внимания, потрясенный
явлением Весны до глубины своей бесхитростной и детской души. Так он шел
по талому снегу и не знал, что сегодня дойдет до Истории в хорошем понимании
этого слова. На языке обывателей разбить голову об асфальт - тоже
в некотором роде попасть в историю... Но Ратоборова, как мы помним, ждало
настоящее.
"Который час?" - привычно спросил он у встречного человека. Тот промолчал.
Иван начал злиться. "Который час?" - повторил он с затаенной угрозой.
Встречный сохранял тишину. Встречный был памятником. Но Ивана,
конечно, не интересовпли нюансы. "Который час, сука?" - заорал он и плюнул
в лицо молчаливому. Отсутствие ответа возбудило его.
"Тварь, хренопуп, мурлодер", - кричал он, сбивая в кровь кулаки о камень.
"Тебе все можно, да, тебе все можно? - орал он. - А я тоже человек."
Общение не заладилось. Пустобес! Ебелдос! Хренятник! Наш герой
умел выражаться сильно и по-мужски. Шизомет оттурбаненный! Процессор!
Дуровей! Ратоборов кричал, Ратоборов бесновался, Ратоборов выражал себя
в слове, не ведая, что слово есть логос, а логос есть божество, а божество
есть... Хренятник! Получил, да? Выпал в осадок? Утрись, сопельмейстер
хренов... Однако пустобес стоял мужественно. Да ты жид эсэсовский!
Подонок не реагировал. Да ты у нас комсомольский сыч! Мурлодер
проявлял каменную выдержку, потчуя Ивана нечеловеческими порциями презрения.
Хвостохер, помелюк, морковник, семичлен, параш немытый, гондурасаво
отродье...
Сотворив десяток грязных снежков из мокрого снега, Ратоборов закидал
ими молчаливого. Тот даже не матернулся. Тогда Ратоборов решил унизить
его всерьез.
Невзирая на людей и погоду, он расстегнул ширинку, извлек на свет
последнее достояние пролетариата и окатил беззащитные ноги памятника
струей своей прозрачной мочи, благо его способности дали такую возможность.
Довершив задумку, он отошел и посмотрел на содеянное. Совершенное
показался ему Совершенным.
Люди вокруг ругались. Люди восхищались. Люди плакали. Рыдали. Смеялись.
Стояли как вкопанные. Бегали как оглашенные. Кто-то сошел с ума.
Кто-то поумнел. Кого-то от увиденного стошнило. Таких, кстати, было много.
Кто-то почему-то заблеял. Кто-то начал цитировать стихи. Кто-то принялся
мастурбировать. Таких тоже объявилось немало. Двое зааплодировали.
В ответ трое достали ножи, а один - старинный двуручный меч.
Кто-то решил, что он умрет от увиденного. И кто-то действительно
умер. А кто-то решил, что от увиденного он воскреснет к настоящей и
цветной жизни, к той жизни, которая только и достойна называаться таким
замечательным словом Жизнь. И кто-то в самом деле воскрес. Наверное,
взамен тех, кто умер. Так было. Все это произошло - с последующим занесением
в протокол. Туда попали все: и плакавшие, и хохотавшие, и блевавшие,
и ножи доставшие, и умершие, и воскресшие, и черт знает какие, и
те, о которых ничего не знает даже сам черт. Одним словом, многие. И Ратоборов
в их немалом числе. Только он, в отличии от других, успел еще
вовремя убежать, бросив людей вокруг опозоренного памятника.
Суть в том, что памятники простым людям не воздвигают. Как и все памятники,
он был поставлен Великому Человеку. Даже не просто великому, а
Величайшему в этой стране. Так, по крайней мере, утверждала официальная
пропаганда.
На следующий день выяснилось, что страна и официальная пропаганда
все-таки разошлись во мнениях - произошла революция. Величайший Человек
был назван заурядным ублюдком, а верящие в него были объявлены в лучшем
случае дураками. В худшем случае сторонников былого величия днем радостно
вешали на фонарях, а ночью деловито расстреливали в подвалах.
Разобравшись с Величайшим Человеком, народ принялся искать своих героев.
Их доставали из тюрем и концлагерей, награждая министерскими чинами,
признаниями в любви и проклятиями завистников.
Легко понять, что Иван Ратоборов познал камеру в тот же день, как совершил
свое святотатство. Все спецслужбы искали его днем с огнем и увидели
только к вечеру, но все-таки нашли, потому что сильно старались.
Только особые службы и работали в стране не за страх, а за совесть. Легко
понять, откуда он был извлечен на свет: из родной коробке, конечно, а
где еще Ивану укрываться от цепких когтей закона?
Он плакал и говорил, что никогда не будет делать того, чего он не делал,
а он ничего не делал, потому что больше делать не будет. Профессиональные
психологи били его железным прутом по ребрам и с усмешкой говорили:
не верим. Он вставал перед лаконичными на колени, но психологи усмехались
еще злее.
Он клялся родителями, свободой и Богом. Ему отвечали, что бог скончался,
а свободой клясться смешно, поскольку он уже арестован. Что до
мамы с папой, то их обязательно найдут, и такое им учудят, что он в своей
недолгой жизни их не узнает. А если не устроят им пожизненное
уродство, то как минимум стерилизуют, чтобы у родителей не появлялись
такие дети, как он.
К утру версия обрисовалась четко: подонок завербован иностранной разведкой,
положившей на его счет огромные деньги с жутким условием - он
должен совершить ЭТО. Год назад он сменил личину, поселился в коробке на
острове и начал готовиться. Ожидание заняло долгое время, но сценарий
был утвержден в деталях. В его условном месте ждали сообщники с билетом
и документами на чужую фамилию, но оперативность нашей конторы не дала
ему избежать наказания. Поскольку вероятность провала казалась большой
(Контора славилась во всем мире!), сумма удивляла нулями. Серебрянников
хватало на десятки безбедных лет. Таковы типичные условия договора, по
которому в наших краях продается родина.
Оставалось незаписанным: число серебрянников? фамилия и координаты
шефа? кто на территории страна входит в сеть? И т.д.
...выяснить сегодня! Ратоборова привязали к стулу. Один из психологов
сноровисто обхватил инструмент. Другой заклеил Ратоборову рот липкой
дурнопахнущей лентой. Перед арестованным положили исписанные листы и синюю
шариковую ручку. Он показал на пальцах, что готов подписать, но его
ошибочно поняли...
Через пару часов психологи узнали, что произошла революция. Ивану
рассказали чуть позже. К тому времени он казался вменяемым и звонко хлопал
глазами в ответ на благую весть. Героя ласково гладили по лохматому
темечку, а затем с песнями и анекдотами увезли в загородный пансионат.
На третий день новой эры Тираноборца встречали с музыкой. Торжественный
вечер победителей хохотал, гремел и обливался шампанским. Простого
паренька ожидало вручение чего-то правительноственного. О чудо! Впервые
красивые женщины были не прочь отдаться, впервые серьезные мужчины не
возражали напиться с ним. Ратоборов ходил между столиков, привеливо озираясь
по сторонам, а усталого вида старички вскакивали с мест и трясли
его большую красную ладонь. Рыжеволосая дама уже третий раз подряд пила
с ним на брудершафт. Бледный юноша со смущенным взором регулярно подскакивал
поправлять галстук. "Я ваш имиджмейкер," - робко объяснял он. "Не
верь, он просто педик", - шептала ему рыжеволосая, пытаясь поцеловать в
губы Ратоборова. Неопытный Ратоборов кокетливо уворачивался, рыжеволосая
делала вид, что сердилась, томный юноша делал вид, что он имиджмейкер.
Здорово как, думал Иван. Хорошая вещь, оказывается, революция. Рыжеволосая
дама прижалась к груди героя, не забавая попинывать томного; с отчаяния
тот встал на четвереньки и громко залаял. Все засмеялись. Затем из
поллитрового бокала пили водку по кругу. Затем танцевали. Затем на сцене
появилась вице-президентская харя. Затем Ратоборов отстранил рыжую и
строго направился к мужику в малиновой курточке. Он был один такой малиновый,
остальные-то в смокингах, - оригинальность выделяла его из толпы.
"А который нынче час?" - жестко спросил Ратоборов, пристально глядя в
глаза малиновой курточке. Мужичок отрывисто сказал, что не знает. Ну ты
и хвостохер, сказал Ратоборов. Я министр финансов в народном правительстве,
уточнил мужичок. Врешь ты все, пустобес. Параш ты немытый, ясно?
Мужик упирался в него мутным потусторонним взглядом. Министр финансов
не мог понять, что молодой человек общается с ним. Ратоборов молча
потянулся к своей ширинке. Малиновый сначала не понял. А потом заорал.
Но вы не будете отрицать, что полсотни часов Иван Ратоборов продержался
в национальных героях?
Александр Силаев
Забытое искусство коалы
Леонид Дивнов владел коалой в совершенстве. Первые сведения о ней он
получил в семь лет, когда во дворе появился загадочный пацан, бросавший
таинственный полунамеки. Потом пацан исчез, по слухам его просто убили
весной на острове. Но ему удалось заронить в сознание Дивнова первое подозрение
о забытом могуществе. Так начался Путь.
Дальше Дивнов шел сам. Слушал намеки, обрывки, непонятные и таящие
бездну смысла слова - из всего этого он сумел извлечь направление. Коала
превратилась в страсть, требующую забыть все на свете: уже ребенком он
интуитивно чувствовал цену всем вещам на земле и понимал, чего заслуживает
коала. Она стоит того, чтобы ей посвятили жизнь, а остальное выбросили
как мусор - решил он к восьми годам и с тех пор не изменил первому
детскому фанатизму. С годами молчаливая уверенность в правоте собственной
судьбы росла и крепла, дарила силы, помогала выносить боль и указывала
тот путь, на котором его ждало новое о забытой истине. К двадцати
годам он строго сортировал людей, места и события, учитывая одно: кто
мог дать ему хоть крупицу на окольном пути к совершенству коалы?
К двадцати пяти годам он понял, что дальше идти некуда - он достиг.
Господи, неужели? Он плакал и не верил своей душе, но факты убеждали в
невероятном: простой и смертный человек смог постичь коалу, обретя невероятное
в своей законченности и красоте... И во власти, ибо дело коалы
давало человеку все.
...Втором учителем коалы стал для него грязный косматый бомж. В восемь
лет Дивнов уже прекрасно знал, где искать необходимые ему алгоритмы
и соотношения, пацан успел его просветить и на этот счет. Часами Дивнов
слонялся по миллионному городу, выискивая в толпе лицо учителя. Через
три недели он нашел пасмурного вида бабу в поросячьем берете, но через
двадцать минут разочаровался. Она ничего не знала, и лишь по иронии
судьбы обладала шестью из десятка верных примет, безошибочно указующих
носителя мировой коалы. На следующий день он с тоски зашел в центральный
парк, сел на лавку и начал пересчитывать воробьев. С неба закапал мелкий
августовский дождь. Рассеянный взгляд Дивнова прыгал по воробьям, шелестел
по листьям, любовался дождем. Случайно он оторвал взгляд от воды и
увидел под тополем человека. Мужчина лет сорока спал, накрыв некрасивое
тело ватной куртяшкой. Его лицо укутывали борода, слипшиеся усы и много
дней незатрагиваемая растительность на щеках. Но Дивнов не замечал небритость
и линялые трико мужика, он видел за оболочкой суть - спящий соответствовал
восьми признакам. Второй раз ошибки быть не могло и разбуженный
мужик ответил на окрик единственным словом, которое мог произнести
адепт.
Обучение шло в подвале. Бомж располагал немногим, хотя действительно
родился на свет адептом. Впрочем, и пацан, намеками приобщивший его к
тайне мира, был отнюдь не носителем законченных концепта. Так себе, обрывки,
урывки, пара символов и описание мельком виденного когда-то. Но
даже неполноценное знание лучше серой утомительности обыкновенных людей.
Днями и вечерами Дивнов пропадал в подвале, жадно поглощая корявые лекции,
пересыпанные матом и дурной лексикой (коала не влияет на культуру и
мораль, превосходя в своих сферах то и другое).
Лохматый и немолодой бич казался вдобавок идеальной сволочью. Он требовал
водки и теплых вещей на зиму. Второклассник не знал, что такое
водка, но без необходимого подношения подвальный гуру отказывался учить.
За показ чудом сохранившихся чертежей он потребовал неимоверной дани в
десять бутылок. Маленький Дивнов плакал и умолял, однако наставник
только хмыкал в ответ. Школьник клялся, что не держал в руках таких денег,
а бомж отвечал матом и дурной лексикой, на сей раз без намека на
лекционность... Укради, посоветовал он.
Дивнов стащил в школе чью-то мохнатую шапку, отдал учителю. Тот посмотрел
на нее, подержал в руке, нежно поглаживая невинный мех... и полез
в деревянный ящик за пятью подробными, но рваными чертежами. Я продам
ее, весело сказал он, и мне хватит. Школьник не жалел, понимал: неизменно
наступает этап, на котором знакомство с чертежами коалы
...Поділитися у соцмережах
