Жанр: Юмор
Пародии
...рой, точнее, где-то
над облаками, где-то в райских кустах, у бога под крылом, если у бога,
конечно, растут крылья (почему бы и нет?).
- Не-а, не куплю, - небритый снова стал сонным. - Так возьму.
И взял.
- Идем, старая, - сказал он.
И они пошли.
- А у меня еще отец есть, правда, парализованный, но отец, - циплялся
за рукав мужичонка.
- Цыц! - сказал молодой человек. - Хватит. Надоел.
Мужик понял, что надоел.
Он пригорюнился, а потом закручинился, а потом было заартачился - а
вот это зря, не стоило артачиться, глядишь, и пожил бы еще мужик целым и
невредимым, а так доживать ему и не целым, и слегка вредимым, и вообще
каким-то неполноценным: с одной головой, двумя руками, двумя ногами, одним
членом, двумя глазами, одним ртом и одним ухом. Отстрелили второе
ухо-то.
Прям из "люгера" - хлоп. И нет его, родимого. Как будто и не росло
оно. Как будто родился феноменальный мужик с единственным левым ухом. А
правое ему с рождения непотребно, так себе, вычурность, предмет роскоши,
что за мода вообще - с двумя ушами ходить? Может, еще рога надеть? Хвост
отростить? Пушистый такой? Что за постмодерн хренов - пользоваться двумя
ушами? Кто придумал? На дыбу его, на плаху, на гильотину, десять лет
ему, гаду, и все - без права переписки с английскими шпионами, пусть
знает, недомут, пусть ответит.
А все просто: не надо гостям выкручивать пуговицы. Сначала он чего-то
просил, шептал, умолял, а затем хвать - и вцепился в большую красивую
пуговицу черного плаща. Молодой человек понимающе на него посмотрел. Да,
мол, экстаз, высшие сферы, то, се, пятое, хреноватое, - понятно, братан,
что там с тебе, ты по жизни такой, кого там тебе... Но одежду зачем портить,
а? Зачем, ты мне скажи?
А мужичонка не слышит и молчит. Держит себе пуговицу и потихоньку ее
отвинчивает. И шепчет всякую баламуть, о добре и зле, о звездном небе
над головой, о нравственном законе внутри нас, и не понять, самое главное,
чего хочет: то ли мамку вызволить, то ли папашку подороже сбагрить.
Но это его проблемы, а пуговица причем? А он-то старается, удалец, уже
зубами норовит ее отодрать. Молодой человек его и умасливал, и подмазывал,
и улещевал, и сказки ему рассказывал, и поговорками разнами увлекал,
и частушки пел, и анекдотами его тешил, а Нагорную проповедь наизусть
зачитал, и Розанова ему цитировал с Гумилевым, и Соловьева с Бердяевым
не забыл; потом совсем осерчал, начал из Витгенштейна ссылки пулять.
А тому хоть бы хны. Не брали его Розанов с Гумилевым, чихать ему
было на Соловьева с Бердяевым, Витгенштейна он ни в грош не ставил,
анекдоты его не увлекали, сказки не забавляли, частушки не заставляли
пуститься в пляс. Не умасливался он, не улещивался, не подмазывался -
знай себе пуговицу грыз, увлеченный. Тогда хозяин пуговицы начал говорить
по-мужски: он матерился на русском, английском, франзузском, немецком
и итальянском; он изрыгал чудовищные фразы на арабском и хинди, на
турецком и монгольском, на австралийском, африканском и южноамериканском;
он устал матюгаться, он набил на языке мозоль, но он матерился на
латинском и эсперанто, на бейсике и на турбо паскале, он даже начал материться
на марсианском, но тут язык окончательно превратился в мозоль...
Мужичонка грыз пуговицу, урчал, похрюкивал и распускал слюни. Он перепутал
мою пуговицу со своей любимой бабенкой, догадался наконец молодой
человек. Тогда он извлек "люгер", передернул затвор и выстрелил. Ухо
больше не росло.
А здорово он погрыз мою одежду своими зубками, своими корявыми, гнилыми
и нечищенными - наверняка... Ай да умелец. Ай да умница. Ай да сукин
кот. И так понравилось молодому человеку умения мужичка, его напор,
его несгибаемая воля, - он ведь преклонялся перед Волей и Мастерами, -
что решил он мужичка чем-то отметить. Отстрелить ему что ль второе ухо
по такому случаю, лениво размышлял он. Не-а, не хочу... И отметил он мужичка
Пинком. И принял мужичок Пинок как крестную муку. И отлетел страдалец
в сторону кухни, тихий, безропотный, принимающий этот мир и свое
место в мире. Лежал спокойный, не плакал, не скулил, не проклинал,
только кровь текла и текла, куда ей вздумается, маленькими красными ручейками,
вытекая из обрубленного уха и постепенно заполняя собой пространство
тесноватой двухкомнатной квартирки. Мужик лежал без сознания.
( "А дотечет ли кровушка до Северного Ледовитого Океана?" - думал он
над полем неравного боя. А дотечет! А почему? А потому что круговорот
воды! А почему круговорот? А в третьем классе проходили! А на хрена проходили?
А чтобы быть образованными! А зачем это людишкам быть образованными?
А чтобы лучше понимать этот мир, потому что если мир понимаешь
правильно - сразу видишь свой путь, сразу понимаешь, что тебе делать
нужно позарез, а чего тебе не делать никогда, и нет у тебя сомнений. У
всех есть - а у тебя нет. Потому что ты видишь ЗАКОНЫ МИРА, их видит не
более одного-двух процентов людей, и ты в их числе: это ль не счастье,
принадлежать к избранным, ЗНАЮЩИМ и ВИДЯЩИМ, причем знающим и видящим
неизмеримо больше так называемых простых людей. Ты можешь поделиться
этим знанием, а можешь оставить его себе. Ведь ты знаешь о каждом человеке
больше, чем он знает сам. Наконец, ты знаешь кое-что достоверное о
себе - в отличие от подавляющего большинства соплеменников, даже толком
не подозревающих о собственном существовании.
Знание свет. Неученье тьма. Поэтому каждый должен знать в третьем
классе о круговоротое воды. А иначе, глядишь, и упустишь судьбу, и прошляпишь
фортуну, и не попадешь к избранным, и загубишь себя в пропахшей
дерьмом коммуналке, обливаясь дрянной водкой и не менее дрянными слезами.
А не упустишь фортуну, все в твоей жизни будет правильно: и дерьмо,
и водка, и слезы, и вообще все, как-то: несчастная любовь, нищета, болезни,
обманы, предательства, расставания, смерть близких людей,
все-все, и даже двойка по биологии в девятом классе, и даже разбитый нос
в седьмом, и даже сломанная игрушка в первом. Все будет нужно. Все будет
правильно. Все будет Карма. Все будет служить некой цели, а как поймешь
- хохотать будешь...
Кровушка продолжала бежать в сторону Северного ледовитого океана. Но
у безухого мужика она бежала неправильно. Он-то не умел извлекать опыт
из ситуаций. Зря, одним словом, пролил свою кровушку. Так обидно проливать
свою кровь - не чужую, а свою, родимую, - зазря. Но кто-то должен
проливать кровь как раз зазря. Кто-то должен умирать в автакатастрофах,
кто-то должен гибнуть в концлагерях, кто-то должен принять смерть под
ножом маньяка. Должен - и баста. И пусть не отмызывается. Попытка отмазаться
в морали, в этике, в философии, в психологии - всегда попытка.
Все только и делают, что отмазываются. Христос отмызывается. Толстой отмазывается.
Достоевский отмазывается. Даже Кант чего-то отмазывается -
по научному, но отмазывается. Нет чтоб по-нашенски рвануть на груди рубаху,
а затем тихим голосом сказать наконец всю правду, всю-всю, какой
бы она там не была, хоть страшной, хоть черной, хоть фиолетовой, хоть
вообще убивающей с первого абзаца - взять и сказать, а дальше как придется,
как повезет, куда кривая вывезет, да и какая разница, что там
дальше, кто кого вывезет, если все слова сказаны и все принимают все...)
Вдвоем они вышли на улицу. Там кончился дождь и засветило солнце.
Светило такое солнце, а он так любил дождь. Он заплакал - конечно, мысленно,
но навзрыд, от души, со стоном, криком и завыванием, внутри себя,
конечно, не открыто, рыдать сейчас на людях было бы глупо. Он захотел
помолиться богу, чтобы стал дождь. Он захотел достать "люгер" и убить
рабыню, чтоб хоть кто-то за что-то ответил в этом мире. Он захотел изнасиловать
идущую мимо студентку (он интуитивно чувствовал, что это именно
студентка, а не кто-то другой). Он захотел прийти домой, и спать, спать,
спать - и проснуться в другом мире, не в этом, только не в этом, а в
другом, любом другом.
Через десять примерно секунд все было кончено. Бог не услышал молитву.
Студентка прошла мимо. Рабыня осталась жить. Мир не изменился. Солнце
сияло. Просто он мгновенно разлюбил дождь и полюбил солнце. Неимоверным
усилием воли, но он сделал это.
- Сейчас, - сказал он своей покупке,- мы поедем на окраину до работоргового
рынка. Молись, чтобы не попасть к интеллигентным людям. Они
скупают людей для своих блядских опытов. Через месяц загнешься в муках.
Твое счастье, если попадешь к нормальным плантаторам. У них некоторые
живут до трех-пяти лет. Ты крепкая, доживешь. Если надсмоторщик не садист.
И если не попробуешь убежать. Так что бойся интеллигентных людей.
Александр Силаев
Дом политической терпимости
Темнеет. Светятся одинокие фонари. Спешат запоздалые пешеходы и несутся
почуявшие раздолье автомобили. Вечер с утекающими минутами перетекает
в ночь.
Он в нерешительности.
Перед входом лежал грязный коврик с золотистыми буквами "достоинстство
человека - в труде". Ну и ну, подумал он, вот подонки-то. Немного
в отдалении, посреди осеннего сквера, грустно поблескивали осколки
бутылок. Пожилой мужчина два раза обошел здание. Отшагав вокруг, в нерешительности
замер перед бронированным входом. Дверь приокрыта сантиметра
на два. Он огляделся и нервно рванул дверь на себя. Железо скрипнуло,
нехотя пропуская внутрь.
- Дом политической терпимости?
- Он самый, - приветливо сказал шагнувший ему навстречу молодой амбал,
в костюме и сероглазый. - Вы заходите, мы любому клиенту рады, даже
такому, как вы.
- Мне бы... сейчас скажу...
Мужчина мялся, с поддельным интересом разглядывая свои длинные дрожащие
пальцы, а также мял кепку, комкал скинутое пальто, застегивал и
расстегивал пуговицы пиджака.
Амбал участливо посмотрел на застенчивого.
- Извините, а вы кто по ориентации?
- Э-э?
- Ну, скажем... Анархо-синдикалист? Нацист? Или что-то из ряда вон?
- Да нет... коммунист я, - признался он.
- Замечательно! - с чувством сказал костюмный верзила. - Вы не представляете,
как я рад. В таком случае, наверное, вы хотели бы заняться
здесь большевизмом. И, как я подозреваю, не в одиночестве. Как насчет
воссоединения с пролетариатом? Уединенный номер, красные флажки, маленький
бюстик Маркса... звуки "Интернационала", и вы соединяетесь с
настоящим рабочим. С грязным, потным и сильно-сильно униженным. У нее на
шее будет ярмо, а руки будут в мозолях. Я угадал?
- Видите ли, - смущенно признался он. - Это хорошо, но я бы предпочел...
Амбал перебил.
- С комсомолкой? - задушевно поинтересовался он. - Нет проблем. У нас
тут есть одна героиня: чудо-девушка, прямо с плаката, почти чекистка. Ну
да ладно, сами увидете. Она сбросит с себя буржуазные предрассудки, обнажит
свою революционную сущность... Я вижу, как загорелись ваши глаза!
- Знаете, я бы предпочел заняться этим по-сталински.
- Это уже нетрадиционно, - вздохнул амбал. - Однако мы известны любовью
к людям. Обслуживаем и таких, чего уж там. Хотя серпом и молотом
по-живому, это круто... ладно, мы все-таки не обыватели.
Мужчина сиял: впервые он не встретил упрека, только сочувствие и желание
помочь. Надо приходить сюда до последней копейки, подумал он.
- И еще, - доверительно прошептал он. - Если можно, я бы хотел заняться
всем этим с пионером.
- А почему нельзя? Можно, само собой. Только поинер занят. Один человек
в актовом зале снял весь поинерский отряд для группового ленинизма,
он, знаете ли, ноябрьский праздник захотел посмотреть, а потом еще первомайскую
демонстрацию. А с демонстрацией они до утра не кончат.
- Что же делать? Я с женщинами не могу, они на империалистической
стадии уже засыпают. А я не могу внедрять свой идеал в спящую женщину.
Парень-сероглаз посмотрел на его с усмешкой. Вроде задумался. Наконец
весело произнес:
- У нас тут есть один выносливый молодой человек. Тут арийцы приходили,
так мы его жидом обрядили и он, знаете ли, все стерпел, только в газовой
камере задыхаться начал, представляете? Можно загримировать его
под комсомольца тридцатых.
Заботливый амбал исчез. Появился через минуту с опечаленным видом,
вздохнул горестно-протяжно:
- Отказался. Отказался, хоть и выносливый. Говорит, что извращение. А
я ему, козлу, говорю: а что тут у нас, козел, не извращение? А он свое.
Не хочу, мол, по-сталински, по-хрущевски еще могу, а по-сталински пусть
его памятник удовлетворяет. Я ему говорю, чистоплю: желание клиента -
закон. А он не верит... Так что предлагаю вам единственный выход: давайте
уж по-сталински, только сами с собой. Ну не совсем сами с собой, мы
вам памятник Иосифа Виссарионовича дадим. А еще цветы вручим, можете
возложить. Марш подходящий врубим, все как положено. Ну а дальше сами с
усами, фантазируйте, как хотите, только памятник не попортьте, он тут
один такой.
Скрывая досаду, он согласился, и его повели в подвал. По словам местного
сероглаза, памятник стоял там. Когда привели, дали букетик алых
гвоздик и включили забытую музыку. Он услышал, что от тайги до британский
морей Красная Армия по-прежнему всех сильней.
- Классная музычка? - с ухмылкой спросил амбал.
Мужчина закрыл глаза.
А когда открыл, то увидел, как со скульптуры сдернули покрывало.
Вместо отеческих усов вождя всех народов на него смотрело лицо последнего
русского царя.
Он застонал с чувством резкой боли и внутренней пустоты.
- Извините, бога ради, сейчас исправим, - суетился растерянный амбал.
Посетитель кривил лицо, левая рука подрагивала. Ничего страшного,
нервный тик. Через минуту он пришел в себя и сухо ответил:
- Спасибо, не надо. У меня уже ничего не получится.
...С тех пор несчастный мужчина начал пропускать митинги, а личный
политаналитик признал его пассивным электоратом. Через неделю тот же политаналитик
поверг его в окончательный ужас, заявив о симптомах латентного
либерализма.Через полгода ему предложили изменить партийную принадлежность.
- Это элементарная процедура, - уверял известный специалист. - Вас
нужно избавить от классового стержня и привить общечеловеческую мораль.
Заживете снова нормальной жизнью, вам еще завидовать будут.
К его удивлению, увядший коммунар отказался.
- Это у вас отсталые взгляды, консервативное воспитание, - говорил
ему продвинутый спец.
Бедняга слушал его, устало качал головушкой и без устали улыбался.
- Не за то мои деды языком чесали на партактиве, чтоб я трансполитом
был, - отбивал он рьяные уговоры.
Александр Силаев
Мальчик Влад
Новая жизнь начались в ту минуту, когда Влад захлопнул тяжелую железную
дверь. Это была дверь его квартиры, не большой и не маленькой, трехкомнатной,
в центре города, а если быть честным - то вовсе и не его
квартиры, а родительской, где жил он, еще школьник, но уже и десятиклассник.
Он повращал ключами в замочных скважинах, дверь закрылась. Он устремился
вниз, без матов и свистов, вежливо и культурно - отличник все-таки,
не шпана. Этажом ниже стояли трое соседей и какой-то незнакомый мужик.
Один из них хвастался:
- А у нас зарплата маленькая.
- А у нас зато вовремя не платят...
Третий сосед вступил в разговор:
- А я позавчера кровать пропил, на полу теперь сплю.
- Ну и я могу пропить, подумаешь.
- Куда тебе! Зарплата маленькая, - передразнил соседа незнакомый. - А
у меня вообще никакой.
- Ишь ты, бичара...
Все трое посмотрели на него с уважением.
Ну и ну, подумал Влад, сторонкой обходя троих мужиков, одновременно
повредивших рассудок. Так и заразиться недалеко, скорей на улицу, скорее
к майскому солнышку.
Во дворе отличник Влад увидел пацана Колю, этой весной откинувшегося
с колонии. Сегодня он потупленно смотрел в землю, шаркал ботинком и вел
себя не по-нашему.
- С добрым утром, молодой человек, - обратился Коля. - Не соблаговолите
ли вы ответить на мою просьбу и милостиво предоставить мне заем в
размере, скажем, одного доллара США?
- Зачем? - выдавил из себя Влад.
- Мне стыдно признаваться, но именно данной суммы не хватает мне для
принятия внутрь излюбленного мной горячительного напитка.
- Так тебе на бухло? - понятливо догадался Влад. Коля покраснел и поморщился.
- В некоторой степени, да.
- Но почему доллар США?
- Собственно говоря, я имел ввиду рублевый эквивалент данной суммы.
Если вас, конечно, не затруднит.
Серьезные очки, хилое здоровье и юный возраст обычно не мешали Владу
оставаться принципиальным. То есть денег, например, не давать. (Ну если
только наркоману с ножом - а так нет, особенно Коле...)
А сегодня дал. По-братски так, даже с улыбкой.
Коля рассыпался в благодарностях. Пришлось принять его искренние и
нижайшие поклоны - сильно уж об этом просил. И расстались они, благородные
юноши, как в море корабли: к магазину побежал Коля, в школу поспешил
Влад.
Храм знаний был сегодня вызывающе неожидан. Над парадным входом, например,
красовалось: "Учиться, бля, учиться и учиться. Пахан". А рядом
плакатик помельче: так себе, агитационная ерунда, призыв заниматься онанизмом...
Уборщица, она же гардеробщица и сторожиха, молодая, до безумия привлекательная
девушка лет двадцати пяти, в мини-юбке, прозрачной блузке, с
падающими на плечи светлыми волосами... хватала в вестибюле за рукав испуганных
потных восьмиклассников, слезно умоляя позволить ей заняться с
ними любовью. Ну хоть быстро, хоть минет, хоть кому-нибудь! За это она
сулила им деньги, причем немалые. Восьмиклассники с видом оскорбленного
достоинства отнекивались и гордо шли дальше, храня себя в чистоте. А
красавица, заламывая руки, безудержно рыдала, и шептала, и вопрошала,
наверное, Господа Бога: что, неужели снова идти на улицу, снова стариков
снимать? Влад ей сочувствовал, и даже хотел что-то предложить ошеломляющей
девушке, но не предложил, конечно, а пошел прочь, раздавленный своей
сентиментальностью, скромный, застенчивый, удивленный, но не подавленный
еще полностью - увиденным, услышанным и близко к сердцу принятым. Так и
шел, шел, шел, думая о страданиях дивной феи, так и дошел до класса, а
там и первый урок через две минуты начался.
Учитель физики был сегодня взлохмаченный и в черных очках. Он гнул
пальцы перед носом учеников и походя соблазнял хорошеньких учениц, не
забывая между тем покуривать сигаретку. Запивал он свои лекции шампанским
из стоящей на учительском столе здоровенной бутыли. Владу его поведение
казалось интересным, хоть и немного странным: во-первых, он всех
жутко ревновал и не позволял ученикам приближаться к девочке, за которой
ухаживал; во-вторых, он был нетактичен, не угощая никого от широкой
мужской души - так и скурил всю пачку один, так и вылакал всю бутылку. А
как вылакал, так и бросил: "Ладно, поехали, урок все-таки". Вышел к доске
и начал гнуть пальцы там.
- Конспектируйте, пацаны... Ручки в руки или линяйте отсюда, не вам,
что ли, говорю, шконки дырявые? К телкам тоже относится, тут вам не халява,
тут вам не бордель, здесь покруче - аудитория здесь, слыхали поди?
Значит так... Эйнштейн был правильный пацан, хоть и физик, а ты записывай,
курва, а не смотри на меня... Что, повторить? Он был физик. Ясно
говорю - ФИЗИК. Усекли? Поехали дальше. Нормальные люди его не понимали
и понимать не будут, потому что он Эйнштейн, а они петухи - куда им, по
жизни траханым. Что, чушки, в облом лекция? Вы мне понтоваться-то
бросьте, я и не таких опускал.
На задней парте кашлянули. Такое неуважение к нелегкому учительскому
труду взбесило преподавателя.
- Вам что, занятие не по кайфу? Обломно сидеть, наверное?
Он неожиданно ткнул пальцем в мирно сидевшего за второй партой Влада.
- Вот тебе обломно, я вижу? Я знаю, ты не о физике сейчас думаешь. Я,
правда, тоже не о ней думаю, но мне-то можно, я в авторитете, а ты? Кто
ты? Лох в мире науки. Так вали из аудитории, понял? Или к доске, если в
положенцы хочешь.
Влад родился отличником и поэтому выбрал поход к доске. Встал и неуверенно
пошел на учителя.
- Все вы такие, - горестно вздохнул физик. - Ради оценки на все готовы,
занудная пацанва.
В ответ на это Влад сказал, что масса равняется энергии, умноженной
на квадрат скорости света. Преподаватель не спешил с оценкой. Он величаво
забил косячок, приобнял стройную двоечницу и начал издеваться над
Владом. Вопросики сочинял каверзные.
- В натуре, бля... волну-то не гони, скажи лучше, чем докажешь?
- В свое время Эйнштейн уже доказал, - неуверенно произнес лучший
ученик класса.
- Эйнштейн дуба дал, так что не отмазывайся. Нормально хоть, что пахана
знаешь. А еще кого из наших?
- Ньютона, Архимеда... Шреденгера знаю!
- Ну не грузи, не грузи. Вижу, что парень свой, на понт не возьмешь.
Из нашей братвы, естественнонаучной. Садись, чего уж там, заработал пятерик.
Учитель долго хохотал над своей фразой, находя ее отчего-то двусмысленной
и потому необычайно смешной. Отсмеялся минуты через полторы.
Влад, не будь простак, тоже подхихикивал, и дохихикался - пятерик получил,
и в положенцы попал, и зауважала его естественнонаучная кодла.
Потом случилась биология. Старенький учитель очень старался, и брюки
снял, и пиджак снял, даже галстук стащил и в окошко выбросил, - очень уж
хотел показать строение тела высших приматов. Получилось наглядно. Вот
такие они, приматы-то, вот такие, и на груди у них волосики, и под коленкой
шрам, и животик висит как незнамо что, висит и висит себе, никому
не мешает. Поняли все про высших приматов, стриптизом довольные, но несоблазненные,
не возжелавшие высшего примата перед классной доской. А
он, бедняга, так надеялся, так надеялся, плакал потом навзрыд - очень
любил детей старенький учитель-биолог.
Историчка наглядно показала им революцию.
- Тут Ленин такой, раз, на броневичке... Аврора - шарах! Эти долбоебы
туда, потом еще юнкера. Керенский - тормоз по жизни был, в разборку не
въезжал. Потом еще эти, мать их, и все: тра-та-та-та. Те бежать. Троцкий
там еще, жид пархатый. Лейба Давыдович Бернштейн, так его звали, а Троцкий
- это погоняло, кликуха партийная. Ну тут эти - трах! А те - это самое.
Ну баррикады, полный отпад. Матросы такие прикольные, все красные,
прям как черти. А потом красный террор, белый беспредел, комиссары как
суки отвязные, короче, пошла разборочка. Сявок порешили, отвязные на коне,
и все время: тра-та-та-та, пух-пух-пух. Пулеметы такие были. Буржуев
на парашу, контру на фонари. Тухачевский как отмороженный прям. А Ленин
все пальцы веером, да декреты строчит, ну и Маяковский с левым базаром...
Учитесь, щенки: вроде банда гопников, а всю Россию раком поставили.
Орлы!
Ученики мгновенно поняли. Только Влад сегодня мало что понимал. День
такой, наверное. Как бы сумбурный, или еще какой.
Пошатываясь, он вышел на крыльцо школы. Никто не курил. Воздух был
прозрачен. Дети из младших классов чинно беседовали, он их видел, слышал
и всерьез боялся за свой рассудок и душевное благоденствие:
- Я надеюсь, Петя, вы примете мое предложение, - говорил один малышок.
- Конечно, я сочту за честь посмотреть этот замечательный мультфильм
в вашей компании, - отвечал его сверстник. - Я слышал много лестных отзывов
о мультфильме, а ваше общество представляется мне достойным всяческого
соседства.
- В таком случае... Я очень благодарен вам, Петя, конечно же, это
во-первых. Во-вторых, позвольте полюбопытствовать: не будете ли вы на
меня в претензии, если по ходу просмотра в комнату будет заходить моя
матушка и, простите за откровенность, подтирать мне сопли? Видите ли, я
имел несчастье подхватить простуду, и это подчас стесняет меня.
- Ну что вы, какие могут быть возражения, Вася? И позвольте мне выразить
вам искренне сочувствие, простуда - пренеприятная вещь, я знаю это
и по собственному плачевному опыту. Потом, если будет время и желание, я
расскажу вам прискорбную историю своей злосчастной болезни, это очень
поучительная драма, из которой я многое вынес и многое постиг, знаете
ли.
- В таком случае, Петя, не пригласить ли нам дам на наш маленький
прием?
- Я настойчиво рекомендовал бы вам Марину из параллельного класса. На
мой взгляд, это барышня, приятная во всех отношениях.
Петя даже прищелкнул пальцами, уж такая, наверное, приятная была барышня.
- Ах, если бы она не писалась на уроках, я никогда не стал бы оспаривать
вашу мысль, - минорно вздохнул Василий. - Но поскольку сей прискорбный
факт имеет место, я все же предпочел бы видеть в гостях Свету из
второго "Б". Мне кажется, она более чем достойна, а возможность тонкой
беседы с ней представляется мне приделом моих желаний.
- Я не сомневаюсь, что в ее обществе мы весьма недурно проведем время,
- присвистнул Петя.
- Если в вашей фразе есть намек на что-либо недостойное, то позвольте
мне ее с негодованием опровергнуть. Видите ли, Света есть существо высокой
морали и подлинной нравственности, ныне, увы, столь мало ценимой в
современном обществе. И я не позволю отзываться здесь о моей доброй знакомой
в непозволительном тоне. Мне доподлинно известен факт, который я
хотел бы поднести вам, на рассмотрение: он касается безупречной порядочности
Светы. Итак, мне доподлинно известно, что столь маститый ловелас,
как Рубашкин из моего класса - вы же знаете Рубашкина и его репутацию? -
тайно проник в женский туалет на второй перемене. Там он подкараулил
Свету, но она отвергла его в высшей степени грязное предложение: он осмелился
предложить ей снять трусики в его присутствии, за что сулил ей
две или даже три шоколадных конфеты.
- Какой мерзавец!
- Да, циник, каких поискать. Но Света, конечно, сохранила честь, отвергнув
его домогательства в подобающих фразах.
- Ну что вы, я и не мог усомниться в подобном исходе его немыслимой
авантюры.
- Я думаю, что негодяй еще получит свое - вечером у меня с ним поединок
н
...Поділитися у соцмережах
