Жанр: Юмор
Избранное
...день я всегда легче раздобываю деньги. Для меня основной источник дохода - это
гонорары за рассказы. Если в пятницу я отнесу в журнал готовый рассказ, то
получу деньги.
За работу засел с утра. Перерыл свои записи, три толстые папки... Просмотрел
множество заметок - ничего подходящего... Некоторые наброски я делал пять-десять
лет назад, и они все лежат, ждут своей очереди. День сегодня явно неудачный. Но,
невзирая ни на что, я должен раздобыть деньги...
Снова берусь за старые записи. Нет, из этого наброска ничего не выйдет и из того
не получится... Только мы, литераторы, живущие в отсталых странах и вынужденные
зарабатывать себе на жизнь пером, знаем, как мучительны поиски темы. Ведь пишешь
не газетную статью, не фельетон, а рассказ!
Я ерзаю на стуле. Большой медный таз, который служит мне пепельницей, переполнен
недокуренными сигаретами, которые я бросаю одну за другой, даже не гася. И пью
чай.
Вдруг звонок. Как раз в тот момент, когда в голове мелькнула мысль. И она
исчезает, вспуганная звонком. Мои домочадцы, конечно, ничего не слышат... И почему
это никто не подойдет?.. Когда звонят в третий раз, я поднимаюсь и иду к двери.
Это пришел соседский ребенок, ему что-то нужно...
Я возвращаюсь к себе в комнату... По радио передают скверную турецкую песню.
Скорее бы она кончилась! Не хочу отвлекаться. Но все-таки приходится подняться и
выключить радио...
Что за гвалт там, во внутренних комнатах?.. "Замолчите",- хочется мне крикнуть,
да боюсь обидеть. Они всегда на меня обижаются, и всегда я виноват. И они правы,
в самом деле правы.
Опять звонок... Это молочник... Рассказ... Звонок...
- Молоко-о-о! - кричит снизу молочник.
- Подойдите кто-нибудь, пришел молочник! - зову я. Мне кричат:
- Молоко есть, больше нам не нужно... Пусть приходит завтра...
- Молоко есть, приходите завтра...- повторяю я из-за двери.
Кто-то вошел ко мне в комнату... Нет, так дальше продолжаться не может! Я совсем
издерган, мне нужен отдых, и не меньше месяца. Тогда я смогу прийти в себя... Но
деньги нужно получить сегодня!
Я что-то бормочу, не расслышав вопроса. Мне отвечают в сердцах, значит, я сказал
невпопад. Ладно... Пусть только поскорей оставят меня в покое. Я должен работать...
Поднялся и пошел в ванную. Мне, правда, не очень нужно туда идти. Заглядываю в
ванну и вижу малюсенького барахтающегося на дне паука с красноватым животиком.
Это какой-то особого вида паучок. Не из тех, что плетут паутину.
Бывало, я и раньше видел насекомых в ванне. Первым моим побуждением всегда
бывало поскорей избавиться от него. Я пускал воду, и поток смывал непрошеного
гостя. Но сейчас я не открываю кран. Не могу оторвать глаз от паука, который
копошится у белой скользкой стенки ванны, стараясь взобраться на нее. Чуть
только он поднимается, как падает на то же место. И все начинается сызнова. Мне
ясно: паук не сможет выбраться из этого белого плена. Но я медлю открыть воду и
спустить паука в водосточную трубу. И пристукнуть его я тоже не собираюсь.
Смерть для него в данном случае была бы избавлением.
Я занимаю позицию наблюдателя. Малюсенький паук в белой-пребелой тюрьме... Постояв
еще немного, я возвращаюсь к рабочему столу... Опять хватаюсь за старые записные
книжки. Сколько лет я занимаюсь литературой! Я набил себе руку и с легкостью
могу смастерить рассказ из какого-нибудь пустячка. Но мне как-то неловко так
размениваться. У молодых в данном случае преимущество. Р1х ремесленничество не
так предосудительно. Уф!.. А рассказа-то все нет. Я должен, я обязан писать!..
Писатель вынужден иссушать свои мозги, чтобы прокормить семью.
- Обед подан! - зовут меня.
Теперь я уже за другим столом - обеденным. А после обеда снова сажусь за
письменный. Что если пересаживание от стола к столу взять сюжетом для рассказа?
Как бы только после появления такого рассказа меня не перестали замечать те, кто
недавно объяснялся мне в любви. "Он уже не может писать, как писал прежде",-
скажут они с притворным сочувствием, качая головой. Даже хозяин журнала, который
прижимает меня, очень обрадуется, если я напишу плохо. "Где его прежние
рассказы!.. Он уже не сможет дать ничего интересного!" - будет он говорить
первому встречному. Если даже я напишу не хуже и не лучше, чем писал прежде, он
может не принять рукописи, сказав, что ожидал от меня лучшего.
Паук не выходит у меня из головы, я иду в ванную. Почему? Так просто... Иду, и
все... Паук все там же, он не оставляет попыток выбраться. Ну и пусть карабкается...
Подъем - падение, падение - подъем. Да, не выйти тебе из белой ямы! А у меня нет
никакого желания убить тебя и тем избавить от мучений!..
Человеку давали разные определения: "человек - это смеющееся животное", "мыслю -
значит, существую", "человек - думающее животное", "человек - разговаривающее
животное", "человек - самое совершенное животное". По-всякому определяли
человека.
По-моему, человек - это мучающее животное. Потому что никто не умеет так мучить,
как человек... Но полнее и точнее это определение будет звучать так: "Человек -
мучающее и мучающееся животное".
Оставив паука, я возвращаюсь к своим мукам за письменным столом. Вечер уже на
пороге. Когда же я раскачаюсь? Еще раз просматриваю заметки, которые могли бы
подойти. Стараюсь закрутить сюжет. Но опять звонок...
Входит мой приятель. Он решил навестить меня сегодня. Мы садимся, нам приносят
чай. А чистые листки бумаги лежат и ждут рассказа.
Говорим, говорим, говорим... Гость пришел за тем, чтобы одолжить у меня двадцать
лир. Ему, значит похуже, чем мне. Я даю...
Потом появляется инспектор - принес счет за электричество...
- Оставьте счет, мы внесем деньги позже... Звонок... Крики на улице... Листки на
письменном столе... Паук в ванной...
- Иди ужинать!
Я иду в ванную помыть руки, паук все еще борется. Взбирается, скатывается,
падает на то же место...
Мы ужинаем. Потом... Но что я за брюзга, что за угрюмый человек! Посмейся немного,
поиграй с детьми!
Теперь уже входят трое гостей. Я их оставляю и иду в ванную, к пауку. Бедняга
совсем выбился из сил. Гости ушли. Домочадцы укладываются спать. Замолчало и
радио. Наконец-то наступает тишина. В ванне - паук, я - за рабочим столом.
Сейчас я по-настоящему примусь за работу. Набросал несколько сюжетов... Ни один
пока не нравится, ни один не разворачивается в хороший рассказ. Я зачеркиваю,
пишу, снова зачеркиваю...
Сегодня ночью у меня должен получиться хороший рассказ. Завтра, в субботу,
пораньше с утра сдам его издателю и получу деньги... Не можем же мы на воскресенье
остаться без денег! От напряжения у меня набухли веки и клонит ко сну. Я встаю,
прохаживаюсь по комнате. Чтобы прогнать сон, иду в ванную и ополаскиваю лицо
холодной водой. Паук в ванне... Все еще не выбрался на волю. Вернувшись к столу и
просмотрев то, что уже написано, убеждаюсь, что получается совсем не смешно...
Читатели хотят, чтобы я их рассмешил. Издатель именно за это платит мне деньги.
Я склоняюсь над чистыми листами. Незаметно дрема овладевает мной, я просыпаюсь
от удара головой об стол. Смотрю на часы: половина четвертого. Самое лучшее было
бы лечь в постель и встать пораньше утром. Сейчас у меня ничего не выйдет. Вдруг
мне приснится вещий сон? Не раз бывало, засыпая с мыслями о рассказе, я во сне
сочинял его. И очень удачный. Но прежде чем лечь, я захожу в ванную.
Паук продолжает добиваться свободы. Настойчивость этой твари восхищает меня. Сон
как рукой сняло, я с любопытством слежу за ним, присев на край ванны... Тело паука
состоит из двух сочленений: меньшее, переднее, красноватого цвета, заднее -
темно-красное. Восемь ножек: четыре справа и четыре слева... Будто стремясь
вонзить все свои восемь ножек в белую стенку, он карабкается, карабкается вверх,
караб... и падает... Потом долго барахтается в воде, скопившейся на дне. Выбравшись
из лужи и, как мне кажется, пошатываясь, подползает к стенке, останавливается
ненадолго, отдыхает, собирает силы. Затем снова пытается взобраться наверх; с
неимоверными усилиями продвинувшись немного, он скатывается вниз, падает на
спину и беспомощно перебирает всеми восемью ножками в надежде перевернуться на
живот. Зацепившись за что-то, встает па ножки. Ясно, у него нет сил
шевельнуться... Уже двадцать часов он пытается вырваться из этой белой темницы...
Должно быть, оп уже не видит возможностей для спасения и предоставил себя
смерти... Нет, нет! Вот снова ползет. Опять начинает карабкаться... Поскользнувшись,
падает...
Я неотрывно слежу за ним. Голова у меня свежая, как будто я только поднялся
после долгого и глубокого сна... Быстро иду в комнату, беру том "Британики",
нахожу статью "Пауки" и возвращаюсь в ванную. Паук неутомимо борется, а я читаю
статью в энциклопедии.
Наблюдая за пауком, я перестал чувствовать к нему отвращение. Наоборот, во мне
зародилось что-то вроде симпатии. "Неужели ты не испытываешь сострадания к этой
букашке? - говорит во мне голос.- Убей его, избавь от мучений". А другой
возражает: "Пусть сам спасается..."
Мне жаль убивать его, свое право на жизнь этот восьминогий Сизиф отвоевывал с
завидным упорством.
- Давай, Сизиф, смелей, вперед!.. Карабкайся на белые стены!..
"Можешь взять и вытащить его из ванны, отпустить беднягу... Пусть живет..." -
подсказывает мне голос. Но я не могу преодолеть в себе физического отвращения. Я
брезгую притронуться к нему. И в то же время испытываю большое уважение. Я хочу,
чтобы он спасся, и не могу преодолеть чувства брезгливости. Пусть или сам
умирает, или выбирается из ванны...
Четыре стенки у ванны, три отвесные, а одна чуть-чуть поката... И вот я вижу, паук
направился к этой покатой стенке!
Что его толкнуло к ней? Сообразительность, инстинкт?.. Такого поворота дела я не
ожидал. Больше двадцати часов пробивал он себе дорогу по вертикальным стенкам,
и, когда это ему не удалось, он пытается подняться по наклонной. Ползет и
ползет... Вперед. Прошел половину пути. Вот остановился и отдыхает. Снова вперед.
Как только ножки начинают соскальзывать, оп поворачивается бочком и ползет
наискось. Браво! Вот молодчина! Нет, ты должен жить! Осталось уже совсем
немного, еще одно усилие, ты преодолеешь стену, а затем... я тебя убью...
Но вот он опять падает... Мне от души жаль его. Ведь он добрался почти до самого
верха. Он отдыхает на дне ванны, собирает силы и снова атакует стену... Вперед и
вперед! Жми! Он снова у самого верха. Вот он доходит до ровной площадки.
Остановившись и оглядевшись, куда-то быстро-быстро бежит... Сейчас я раздавлю его.
Мне противно к нему притронуться. Поэтому-то я и уничтожу его. Нет, нет... Как
можно уничтожить такого молодца! Попросту говоря, я испытываю настоящее уважение
к пауку, сумевшему освободить себя из мучительного заточения... Браво! Браво,
восьминогий Сизиф, ты имеешь право на жизнь!..
Я выхожу из ванной. Уже настало утро. Шесть часов... Два с половиной часа наблюдал
я за пауком.
Здравствуй, новый день! Мне совсем не хочется спать. Я сажусь за письменный
стол. Слова, фразы ложатся сами. Я не замечаю времени. Вряд ли я застану сейчас
кого-нибудь в журнале. Что поделаешь? Воскресенье мы встретим без денег.
Если бы не было мух!
Когда ему исполнилось десять лет, он говорил:
- Эх, был бы у меня ранец, как у других ребят, были бы свои игрушки!..
Толстенные книги с картинками... Посмотрели бы, как я стал бы тогда учиться!..
В тринадцать лет ему, как и его сверстникам, купили книги, тетради, ранец,
игрушки. Но успехами в учебе пока нельзя похвастаться.
- Эх, была бы у меня курточка, как у того мальчика...- мечтал он.- Мне очень
трудно учиться потому, что отец, братья, мама - все мы живем в одной комнате.
Попробуй выучи урок в таком гаме. Ах, был бы у меня свой уголок, свой стол,
шкафчик! Тогда посмотрели бы, как я могу учиться.
В восемнадцать лет ему выделили собственную комнату.
- Можно ли чего достигнуть, если не имеешь и десяти лир в кармане? Мне нужны
книги, справочники, а мне их не на что купить.
Когда ему исполнилось двадцать, он имел на карманные расходы десять лир, а
иногда и больше.
- Закончить бы быстрее учебу!.. Одно дело жизнь, другое - учеба... Вот окончу
факультет и начну работать. Я буду работать, как зверь, увидите!.. Напишу
повесть, нет, роман! Ах, скорее бы сдать экзамены...
В двадцать четыре года он окончил факультет.
- Я никак не могу найти дела по душе,- жаловался он.- К тому же скоро подойдет
срок службы в армии. Вот поэтому-то ничто и не идет на ум, а пока не засядешь за
работу по-настоящему, ничего путного не получится. Я напишу такое произведение,
что все заговорят обо мне! Ах, эта армия... поскорей бы прошли годы службы.
К двадцати шести годам он отслужил в армии.
- Я все никак не могу начать работать так, как мне хочется. Эти заботы о хлебе
насущном. Каждый день - одно и то же. Пока человек не имеет приличной работы,
постоянного дохода, разве он может посвятить себя творчеству?
В двадцать восемь лет он получил хорошую работу.
- У меня нет условий для творчества, - жаловался он. - Человеку нужна квартира
из двух комнат. Нужен радиоприемник. Устанешь от работы - включи радио и
послушай музыку. Отдохнешь - дальше пиши. Ах!.. Был бы у меня приемник...
В двадцать девять лет он снял двухкомнатную квартиру.
И приемник купил. Но работа над произведением, задуманным много лет назад, не
двигалась с места.
- Ах,- вздыхал он теперь,- одиночество, одиночество меня тяготит... в сердце
бесприютно, как в дикой необъятной пустыне... Как можно творить в пустыне? Откуда
черпать вдохновение? Человеку нужна звезда, которая светила бы ему, давала силы...
Я могу сдвинуть горы... Для кого мне работать? Кто в меня вдохнет ее, эту силу?
Любовь, где ты?..
В тридцать лет он встретил ее. Он любил и был любим. Жизнь наполнилась- Любовь,- рассуждал он,- вещь прекрасная. Однако пока не женишься - не
работается... Вот женюсь, жизнь войдет в колею, и я смогу с головой уйти в работу.
Да, но все это не так просто... Поскорей бы жениться... Ни одной минуты не проведу
впустую, не покладая рук буду работать.
В тридцать два года он женился. Он был счастлив, но и теперь не приступил к делу
своей жизни. Во-первых, потому, что на плечи легли заботы о семье. Дни пролетали
в погоне за средствами к существованию. Во-вторых, просто не было времени даже
присесть за письменный стол.
Творчество - роскошь, ему недоступная...
К тридцати шести годам его доходы возросли.
- Ну и что же, что у меня есть двухкомнатная квартира, комнаты-то маленькие,-
говорил он.- А какой гвалт поднимают домочадцы!.. Разве можно в таком шуме
заниматься творческим трудом? Мне нужен дом эдак в четыре-пять комнат. Вот
тогда, засучив рукава, я примусь за работу.
В тридцать восемь он переехал в пятикомнатный дом. Если и сейчас он не мог
работать, то вина в этом уже была не его...
- Как работать в этом доме, стоящем на перекрестке, в грохоте и суете?
Попробуйте-ка сами напишите что-нибудь, нужна тишина. Ах, если бы я мог
переехать в тихий уголок! Я так много буду там работать. Моя жажда работать
неутолима.
Когда ему исполнилось сорок лет, он переехал в тихий квартал. Из окон нового
просторного дома открывался прекрасный вид. Теперь-то он наверняка засучит
рукава и начнет... Нет?.. Почему?..
- Ах...- жаловался он,- как творческий человек может работать, если в его доме нет
красивых вещей, картин, нет большого письменного стола, удобных кресел, мягких
ковров?.. Глаз должны ласкать прекрасные вещи, ухо - звуки классической музыки.
Наслаждаясь прекрасным - работать и работать, не зная усталости.
Ах, ах... Наступит ли светлый день, когда осуществятся мои мечты?.. О господь, я
так буду работать, что...
В сорок два года он обрел то, о чем мечтал, - удобные, красивые, ценные вещи.
Но, что прикажете делать, он никак не может напрячь свой ум. Труд не двигается с
места.
- Ах, ах, - говорит он, - вы не понимаете моего положения. Со стороны чужое горе
кажется безделицей. Денег у меня достаточно, нужды не испытываю. Жена
осчастливила меня. И дети хорошие. Дом просторный, удобный и с хорошим видом. И
вещи у меня ценные, дорогие... И времени много... Но... Вот проклятые мухи заели...
Никак сосредоточиться не дают, так и вьются, так и жужжат. Ах, как я страдаю от
мух! Ах, ах... Если бы не было мух, уверяю вас, я работал бы, как вол... Мухи не
дают покоя. Днем не дают засесть за произведение, не дают поспать, чтобы можно
было работать всю ночь напролет... Закрыть окно?.. Духота!.. Натянуть сетки на
окна? Вид из окна закроется.
Советуете поработать зимой? Зимою мух не бывает, неправда ли? Ах, зачем Аллах
создал этих мух, просто не знаю, что мне делать!
Сейчас ему сорок два года. Осталась самая малость, чтобы не переводя дыхания
трудиться,- извести всех мух на свете! И вы верите, что он порадует мир своим
творением?
Как мы страдали
Они жили в одном квартале. Один был смуглый, другой блондин. С детства один был
худой, другой толстый. Один был высокий, другой низкорослый. Один был из богатой
семьи, другой рос сиротой.
Когда на лужайке детьми они играли в мяч, один кричал:
- Кто со мной?
А второй:
- С кем я?
И так всю жизнь один спрашивал: "Кто со мной?", а другой: "С кем я?"
Они были ровесники. Вместе пошли в школу, но вместе закончить ее не смогли. Тот,
кто спрашивал: "С кем я?" - окончил лицей на три года позже того, кто кричал:
"Кто со мной?".
Они учились в одном классе; один списывал на экзаменах, а другой давал
списывать. Когда тот, кто списывал, не мог перейти в следующий класс, другой, не
заглядывавший в чужую тетрадь, был первым учеником.
Не назвать ли мне их имена? Но вы сразу же их узнаете. Оба они известные в
стране деятели. Поэтому не будем раскрывать их имена. Но если вы хотите, то, к
примеру, назовем блондина, толстого, того, кто спрашивал: "С кем я?" - мальчика
из богатой семьи, Ахмедом, а другой пусть будет Мехмедом.
Когда Мехмед, окончив факультет, зарабатывал себе на жизнь, Ахмед сумел только
пройти курс наук в лицее. Приятели одновременно уехали в Европу. Мехмед, победив
на конкурсных экзаменах, отправился за границу на государственный счет, а Ахмед
- на деньги своего отца. Мехмед защитил докторскую диссертацию в одном из
европейских университетов и два года там проработал. Через четыре года он
возвратился на родину. Что касается Ахмеда, то он поехал в Европу, чтобы стать
инженером-химиком. За девять лет путешествия он побывал почти во всех городах
Европы, но так никем и не стал. В Турцию он вернулся, научившись бегло болтать
по-английски и немного по-французски.
Мехмед поступил на государственную службу. Ахмед стал жить на деньги, оставшиеся
от отца; ведя вольготную жизнь, он вскоре разорился, затем нашел себе богатую
жену и начал проматывать состояние тестя.
Мехмед женился и стал отцом троих детей: двух мальчиков и девочки. Ахмед женился
три раза, и ни один брак не принес ему детей. Вступив в четвертый брак, он
понял, что иметь детей уже поздно.
Мехмед не смог даже под нажимом правительства заниматься неблаговидными делами и
превратить государственное учреждение в кормушку правящей партии. Он подал в
отставку. Занялся частным делом, чтобы обеспечить существование своей семье.
Считая, что интеллигенту нужно заниматься политикой, вступил в партию. Он выбрал
оппозиционную.
Что "касается Ахмеда, то, пустив по ветру состояние отца и не имея возможности
еще глубже запустить руку в карман тестя, он тоже окунулся в политику.
Вот с этого-то момента и возникли крупные неприятности между Мехмедом и Ахмедом.
Эти два приятеля, имея противоположные убеждения, всегда спорили, но с тех пор,
как занялись политикой, их споры стали особенно острыми.
Ахмед в глубине души сознавал превосходство Мехмеда и обращался к нему за
советом в важных делах, хотя делал это наперекор своему самолюбию. Он надеялся,
что Мехмед в конце концов разделит его убеждения и поддержит их. Но ни разу
советы Мехмеда он не использовал, а всегда поступал наоборот.
Как-то Ахмед опять не устоял, пришел к своему приятелю и рассказал о желании
вступить в правящую партию. Мехмед очень долго, хладнокровно и логично доказывал
ему, что нужно вступить в оппозиционную партию, а не в правящую.
Ахмед не послушал приятеля и поступил по-своему. Он не только вступил в партию,
но и стал ее видным деятелем. И вскоре в его руки, без устали аплодировавшие
правительственным воротилам, стало кое-что перепадать. Он сделался одним из
лидеров партии и перебрался в роскошный особняк. Персональный автомобиль он
получил еще раньше. Короче говоря, господь его благословил...
Но это еще не все: он расхваливал идеи своей партии, чтобы рассердить приятеля.
Вот тут-то Мехмед не выдержал. Как-то, выведенный из себя, он закричал:
- Жулики!
Ахмед расхохотался:
- Кто жулики?
- Ты, и твоя партия, и твои хозяева!
Тогда Ахмед принялся долго разглагольствовать о заслугах своей партии перед
страной.
Через несколько дней после возвращения из семнадцатимесячной поездки по Европе и
Америке, куда Ахмед ездил во главе делегации для изучения вопроса "Об
обезвреживании комаров и москитов", он снова пришел к старому приятелю. На этот
раз сам начал учить Мехмеда уму-разуму. Он изо всех сил старался привлечь его в
свою партию. Да, Мехмеда не приняли бы в правящую партию, но при его, Ахмеда,
посредничестве это дело можно легко уладить. Почему Мехмед не хочет служить
стране? Стоит ли терпеть лишения? Ну, сам уж ладно, пусть мучается из-за своего
скудоумия, но зачем же он заставляет страдать детей и жену?
Эта стычка закончилась тем, что Мехмед выгнал Ахмеда из дому.
В восьмую годовщину со дня прихода правящей партии к власти Ахмед опять не
устоял и пошел навестить старого приятеля. Можно было подумать, что они забыли о
черной кошке, которая пробежала между ними. На этот раз спор начался за ужином.
Терпение Мехмеда, который был известен каждому своим спокойствием, иссякло, и
он, позабыв даже о правилах гостеприимства, запустил в голову Ахмеда салатницей
полной салата из огурцов.
И вот Ахмед стал одним из самых богатых людей страны. Без него нигде не могли
обойтись. Он был нужен всем и всюду.
Исполнялась десятая годовщина прихода партии к власти. Поддавшись искушению,
Ахмед снова отправился в дом старого приятеля. На десятой минуте встречи между
ними разгорелся спор. Ахмед не скупился на цитаты и партийные лозунги, вроде: "У
нас светлое будущее", "Мы изменим облик родной земли", "У нас невиданное
процветание", "У нас на каждой улице четыре миллионера". Мехмед вежливо сказал
Ахмеду, что когда-нибудь он должен будет отчитаться в своих делах. Но Ахмед
считал, что отчета у него никто не спросит. Кто мог спросить? Ведь его партия
никому не собиралась уступать своей власти. Они всегда умели заполучить нужное
число голосов. Следовательно, они были людьми честными. После долгих споров
Ахмед закричал:
- Вы, оппозиционеры, неблагодарны! У вас шоры на глазах. Вы не знаете жизни!
Гидра оппозиции будет раздавлена! Мы вас втопчем в грязь!
Мехмед плюнул Ахмеду в лицо и выгнал его из дому, а потом от волнения с ним чуть
инфаркт не случился.
Через два месяца после этого случая Ахмед снова захотел встретиться с Мехмедом.
Но Мехмед ответил по телефону, что он больше не желает видеть его. Он не хочет
пачкать свою руку пожатием грязной лапы бывшего приятеля.
Однако через несколько недель Ахмед пришел. Мехмед велел сказать, что его нет
дома.
Но вот однажды люди, проснувшись утром, узнали, что в стране произошел
государственный переворот. Все члены правительства, лица, творившие беззаконие и
угнетавшие народ, расхитители государственного добра были арестованы и брошены в
тюрьмы.
Радости Мехмеда не было предела. Но только одно омрачало эту радость - судьба
его старого приятеля.
- Но почему ты мучаешься из-за него? - спросила жена. - Разве не ты ему кричал в
лицо, что он вор? Не ты ли его выгонял из дому?
- Да, - ответил Мехмед жене,- но как бы то ни было, мы столько лет были
приятелями. Сейчас он сидит в тюрьме. Меня беспокоит не то, что с ним произошло.
Он заслужил наказание, пусть понесет его... Я расстроен тем, что он так поступал.
И как это мне, сорок три года с ним знакомому, не удалось убедить его в том, что
он на неправильном пути!..
Мехмед готов был заплакать - нижняя губа его нервно дернулась, голос дрогнул,
глаза наполнились слезами...
Как раз в это время позвонили в дверь. Это был Ахмед. Он бросился к Мехмеду с
распростертыми объятиями. Не переводя дыхания начал:
- Ах, братец, ах, дорогой братец! Ах, господь мой, Аллах!
Мехмед подумал, что приятель его скажет: "Зачем я вступил в эту партию? Почему
не послушал тебя? Спаси меня!" Но все было иначе. Ахмед закончил свою сбивчивую
речь так:
- Я плачу от радости. Слава Аллаху, что мы дожили до этих дней... Я вне себя от
радости!..
Мехмед раскрыл рот от изумления. Ахмед продолжал:
- Ах, братец, чего я только не пережил, чего!.. Чего я только не перенес! Даже
передать тебе не могу, что пришлось испытать мне за последние десять лет!
- Что же ты пережил? - спросил Мехмед с простодушной искренностью.
- Не приведи Аллах кому-нибудь такое перенести! - сказал Ахмед,- Десять лет
никому не смел сказать, что тайно состою в оппозиции. Даже от друзей, с которыми
дружил пять-десять лет, вынужден был скрывать, что я в оппозиции. Подумай,
сколько мне пришлось пережить! Все таить в себе!.. Ах, тираны, ах, подлецы!..
Как они угнетали народ!.. Как они притесняли его!.. Как мы страдали!.. Братец, я
даже от тебя скрывал, что я в оппозиции. Разве идут ваши страдания в сравнение с
моими? По крайней мере вы открыто заявляли, что вы в оппозиции. Я же был в
оппозиции, но, чтобы скрыть свою принадлежность к ней, вынужден был вступить в
правящую партию...
У Мехмеда подогнулись колени, он опустился в кресло.
- Вах, вах, вах! - только и смог он произнести.
- Ты жалеешь меня, да? - спросил Ахмед.- Жалеешь приятеля? Меня стоит пожалеть!
Ты, конечно, жалеешь меня?
- Нет, нет, - ответил Мехмед.- Тебя нечего жалеть. Я не т
...Закладка в соц.сетях
