Жанр: Юмор
Рассказы
...и изготовляют какое-нибудь неимоверно вкусное блюдо. Они
говорят, что у кошек очень нежное и питательное мясо, - отвечает горничная,
непроизвольно облизываясь.
- Фантастика какая-то!
- Как же! Они с собой даже специальные авоськи привозят!
- Да, предусмотрительно, - чешет в голове Антон. - А почему эти дорогие
кубинцы не отдыхают у себя на Кубе?
- Очень уж их Фидель Кастро не любит, поэтому на Кубе отдыхают наши
дорогие друзья из Москвы, - отвечает осведомл°нная горничная, прячет под
юбку очередного "Чехова", ослепляет золотом зубов и уходит прозябать свои
гр°зы.
Покачивая головой, Антон спускается по лестнице в ресторан "Сальери",
опасаясь лифт°ра грузоподъемного лифта.
Обычно Антону снились сны радостные, чуть ли не небесные, от них
просыпаешься с умиротвор°нной улыбкой и потом вспоминаешь целый день, опять
же - улыбаясь.
Но под утро двадцатого июля сон выдался какой-то скверный и
непоследовательный. Приснился ему Федя Кружкин, с которым он в
восьмидесятых годах куролесил по злачным местам города Москвы, неизменно
напевая шлягер "У моей девочки есть маленькая штучка, она е° не променяет
ни на что на свете. И все об этом знают, и знают даже дети - что это очень
важно, иметь такую штучку!" - и так далее, пошло и бездарно.
Федя был весьма броским на вид, имел внушительную челюсть, был умен, мог
запросто придумать какую-нибудь вес°лую штуку, например, принести с собой
большую грушу, а потом неожиданно ловко достать е° из кармана и в одно
мгновение сожрать. Или быстро придумать увлекательную игру. Если едешь из
ресторана на такси - "кто первым увидит на улице рыжую собаку, тому таксист
да°т десять рублей".
На этот раз (в сне Антона) Федя был уже постаревшим и во фраке, в
котором груши наверняка не было. Вскоре выяснилось, что Антон прин°с ему
продавать чью-то рукопись, а Федю все без разбора называют "боссом", и
когда Антон оказался за дверью уже без рукописи, все стали интересоваться,
в каком настроении "босс" находится.
- Федя совсем не изменился, - оторопело повторял Антон и ещ° несколько
раз отозвался о "боссе" просто по имени, вызывая наконец у сотрудников
фирмы снисходительную усмешку.
Так что Антон проснулся в небывалом раздражении, пережил призрак
бесчувствия, терзавший его обыкновенно по утрам, и потом весь день
вспоминал Федю Кружкина.
Федя значился Президентом Союза Поэтов и Прозаиков, прич°м президентом
он стал намного раньше, чем таковой появился у нас в стране. В этом СПИПе
было множество всяких глупостей. Например, Съезды СПИП проходили в пивных
барах, а полный текст Устава гласил: "Обязуюсь писать не покладая рук до
тех пор, пока не протяну ноги". Официозность отношений в Союзе создавала
определ°нный колорит. Едут, например, Федя и Антон в трамвае, Антон
говорит:
- Я тебе как член Президиума члену Президиума говорю! Пора Старину
Томсона производить в Титаны Мировой литературы!
- Что? Старину Томсона? - морщится Кружкин. - Так он же писать не умеет!
- Ну и что? Когда-нибудь научится. А если не научится - исключим с
занесением в личное дело.
- Кругом блат! - сетует Федя. - Ну, ладно. Я согласен. Но только на
Титана Европейской культуры!
Федя Кружкин делает суровое лицо и на любые доводы Антона отвечает:
- Да мне - наплевать! Я - Президент!
Пассажиры в трамвае, понятное дело, шарахаются в стороны и глядят на
"членов Президиума" с опаской. И совершенно напрасно. Враждебно Кружкин мог
относиться только к своим соратникам. Так что и в альманахе "Прохвост"
царили жестокие нравы - ничего не стоило написать ругательную статью или
зловещую эпиграмму на любого знакомого литератора.
С Венечкой Синеглазовым в те годы Антон был просто груб. Писал о нем
разную ерунду - "Был Веня монстром потому, что это нравилось ему...", или
входил в комнату, полную поклонниц Венечки, становился прямо перед ними и с
ухмылочкой говорил: "А стихи-то у вас, Венечка, - крапл°ные!" А в кулуарах
отзывался о нем и того хуже: "Этот Синеглазов вс° ещ° ходит под себя. Пишет
под меня!" Завидовал, в общем, чужому горю.
А Венечка не обижался, был выше этого. Пока Антон злопыхал и
злодействовал, Синеглазов писал сценарии, рассказы, рифмованные поэмы. И,
надо сказать, добился в этом деле поразительных успехов. Или когда-нибудь
все-таки добьется.
Несколько лет держава СПИП занимала умы и сердца покорных читателей, но,
в конце концов, Кружкин вышел из здания редакции альманаха "Прохвост" и
ушел в себя. Это очень опечалило Антона. Особенно его беспокоила судьба
неизданной трилогии "Фронты", в которой Кружкин принимал посильное участие.
Наконец, Антон не выдержал и позвонил.
- Ал-ле, Кружкин! Я бы хотел с тобой встретиться!
- Что я, женщина, что ли, со мной встречаться? - отрезал Федя и дал
послушать Антону телефонные гудки, потому что сам разминался возле туалета,
а - (цитирую) - "дверь опять заклинило".
Но они вс° же издали "Фронты", и никто не мог написать ничего лучше
этого романа. Так что Антон многого успел достигнуть в этой жизни.
Во-первых, он перестал пить с Федей Кружкиным, а во-вторых, стал выпивать с
поэтом Бамбуковым.
Был у Антона однажды ученик, и звали его Приятный Юрик. Был он еще
школьником, но уже панком, и был у Юрика кумир. К сожалению, не Антон, как
можно было бы предположить, а все тот же Фил. Но и тому потом досталось.
Натура у Юрика была молодая, восприимчивая.
А сначала он здорово косил под Фила. Он и пальто под него сшил, и
ботинки такие же достал, стал причесываться так же. Даже зубы, как у Фила,
вставил. А потом съездил на внеклассный час в дом-музей Лизы Сорокиной - и
она стала кумиром Юрика. А Фил - только после Лизы. И все потому, что Лиза
вступила в соитие со взводом немецких солдат.
Как только Антон не умолял его отказаться от нового кумира, сколько
доводов о том, что восхищение Лизой в этом смысле просто абсурдно, он ни
приводил, - Приятный Юрик стоял на своем. Впрочем, Антон, многому научил
его хорошему. Привил, например, любовь к печатному слову. В ознаменование
этого Юрик выкрал у Антона фундаментальную трилогию "Фронты", что отложило
выход книги на несколько лет, и перебрался на жительство в город Харьков.
И все-таки Сидоров снизошел к ним, уподобляясь ангелу.
- Вот мои притчи, - сказал он, - их две, запомни любую. Когда Бог сделал
человека, он не имел в виду тебя, Синеглазов. А вот вторая: когда
Синеглазов пишет о Боге, он думает только о себе.
- Ещ°! Давай ещ°! Правильно говоришь! - кричала толпа из
десяти-одиннадцати человек.
- А теперь мы внимательно выслушаем притчу о водопроводчике, который
заболел не на шутку, - возгласил Сидоров, глядя на народ с высоты своего
положения.
Все стали внимательно смотреть в его рот.
"В одном заброшенном доме жил водопроводчик Насестов. Все жильцы давно
уже съехали, оставив после себя только ненужные и совсем уж никчемные вещи.
Каждое утро Насестов ходил по этажам и оживлял своим присутствием эти
квартиры. Он совсем зарос и одичал, он не видел человеческого лица уже
несколько лет и питался одними консервами, что присылал ему один
сердобольный медбрат. Да и консервы скоро перестали приходить, посадили,
должно быть, брата.
Насестов стал голодать, а потом тяжело заболел, лежал на ч°рных
простынях и вспоминал те дни, когда к нему все бегали в случае неполадок с
сантехникой и хлестко угощали водкой. От этих картинок ушедшего заболел он
еще больше, не на шутку, а потом без всяких острот умер. И никто не приш°л
отдать ему последнюю честь, потому что этот Насестов был уже никому зафигом
не нужен...
Здесь напрашивается притча об астронавте Морковкине, который полетел на
Марс, но по своей необразованности попал на Блямс, самую загадочную планету
в Солнечной Системе, но об этом, пожалуй, в другой раз", - оборвал себя
Сидоров и снова полез на бер°зу, в свою берлогу.
А стоящий внизу народ посовещался и пош°л удить рыбу.
Есть цепи, которые держат нас на привязи всю нашу жизнь. Есть цепи,
которые мы натираем по утрам оливковым маслом. И есть цепи, которые
связывают наши сердца, и ток бь°т в нашу голову, если вторая половина
находится где-то рядом...
Как ни выйдешь к "Пятачку" Гурзуфа, обязательно встретишь какого-нибудь
знакомого. Но встретить женщину, которую любишь - это, конечно, полное
невезение.
Ленка заметила Антона издали, узнала и остановилась. На ней было
ярко-красное платье, как кровь молодого поэта, на голове соломенная шляпка.
И сама она осталась такой же стройной, какой была когда-то.
- Вот уж не думала, что встречу здесь тебя.
- Это точно. Я бы сюда ни за что не приехал.
Они смотрели друг на друга, и кровь отходила от их сердец.
- Я знаю здесь неплохой бар. Там в розлив дают чистый спирт, - говорит
Антон очень тихо.
- Терпеть не могу таких баров, - говорит Ленка, но сама уже идет рядом и
думает только о чистом спирте.
Они спускаются в подвальчик, занимают столик и пьют спирт, ни на что не
отвлекаясь. Потому что, когда нет наркоза, спирт - это единственное
избавление.
Целую вечность назад я стоял с нею на крыше девятиэтажки и говорил - я
тебя так люблю, что, не задумываясь, прямо сейчас сигану вниз. А она
морщилась и отвечала, что я ни фига не прыгну.
Она была права. Я так и не прыгнул. Какой же вс°-таки я молодец!
- Что ты делаешь в этих нелюдимых и малоперспективных местах?
- Прохлаждаюсь. Хожу по улицам и вспоминаю разные истории. А что здесь
делаешь ты?
- Разогреваюсь... Это ведь и мои воспоминания тоже, - отвечает Ленка.
- Ты здесь совершенно ни при ч°м. Есть только я - и мои воспоминания.
Тебя здесь вообще никогда не было. Мне уже кажется, что тебя-то и самой не
было никогда, - говорит Антон.
И они пьют неразбавленный спирт, немея от боли, потому что это
единственное противоядие.
"Неужели нам было трудно любить друг друга так, как только мы одни и
умели, любить из последних сил, ничего не оставляя себе. Неужели нельзя
было пройти вдво°м по этой промозглой жизни и вместе ра-зочароваться в
революции?" - думал Антон, имея в виду русскую сексуальную революцию.
И она молчит со стаканом в руке... Ленка! Девочка моя примечательная! Ты
терпеть не могла моих стихов, но ты была точно создана для моих поцелуев!
Как жаль, что ты не терпела моих стихов...
И она молчит со стаканом в руке... Поговори со мной, моя девочка. Я так
долго был в пути, у меня просто онемел язык.
- Антон! Ты вспоминал обо мне?
- Конечно. Я вспоминал тебя совсем недавно, как тему для разговора...
Слушай, почему ты не осталась со мной?
- Ты не умел за мной ухаживать. Приносил не те цветы... Издавал какой-то
идиотский альманах для идиотов... Это просто выводило меня из себя!
- Что я мог сделать? - отвечал Антон невпопад. - Я был с тобой
беспомощным ребенком. Ты улыбалась - и я улыбался тебе в ответ.
- Ну, что ты так переживаешь? Они всегда уходят, - говорила Ленка о
своем. - Особенно, когда очень любят. Налей мне еще... Они любят, поэтому
уходят... Таковы уж правила этой игры.
- У меня тоже была одна игра. Я привыкал жить так, словно ты вышла на
минуту в другую комнату...
- Ты вс° ещ° меня любишь? Зачем?
- Действительно... Зачем вы верите в любовь? Верьте лучше в напалм! -
отзывается Антон.
- Умеешь ты сказать красиво! Не забудь - запиши это в свою записную
книжку.
- Я теряю записные книжки.
- Очень жаль. Скоро с тобой будет не о чем говорить, - Ленка делает вид,
что сердится. Но стакан дрожит у не° в руке...
С тех пор у Антона появилась новая записная книжка.
Прошлое рассыпается у тебя прямо в руках, если ты соберешься проверить
его на прочность. Нельзя испытывать то, что уже списано в Замок Небытия.
Нельзя требовать твердости от волны.
И она сводила меня с ума, пока не вышла замуж. Потом е° муж дружески
хлопал меня по плечу. Потом е° дети измывались над моими очками. Господи,
сколько ещ° я должен страдать за свою привязанность?
О, сколько можно искушать судьбу твоей необъяснимою любовью!..
Мы будем жить и мучиться друг без друга. И в конце концов мы умрем...
Слишком грустно писать об этом дальше. Слишком грустно для этой книги.
Тяжело бороться с самим собой, если у тебя прострелено сердце. Но, как
ни странно, бежать - доставляет облегчение. Прочь, прочь! Когда я бегу от
себя, мне не нужен попутчик!..
Проносятся мили и в°рсты, но мили проносятся реже. Все чаще Москва,
зимний Питер, уже никогда - Лондон, Гамбург. С годами я стал забывать, что
в мо°м мифическом мире существовала страна с таким доступным названием -
Франция...
Однажды Господь выбрал удобное время и посмотрел на грешную землю.
Посмотрел он на землю и увидел среди грешников Венечку Синеглазова.
- Ну, чего тебе? - спрашивает Венечка.
- Да так, ничего. Просто - любуюсь...
Венечка Синеглазов был стройным белокурым молодым человеком с
правильными чертами лица, а глаза - голубые-голубые. Одним словом, истинный
хасид.
Венечка не любил теории Антона. Он заверял его (чуть ли божился), что
всех вокруг тошнит от его маловразумительных теорий. Что бы он без них
делал, хотел бы я знать? Пош°л бы выносить мусор? Написал бы письмо любимой
девушке? Или одолжил бы у Иванова двадцать рублей? Что бы он делал,
например, без теории Антона о возможности пребывания Венечки Синеглазова на
этой Земле?
Хотя Венечка не признавал его теорий, Антон давно уже подозревал, что за
Синеглазовом - будущее, даже если это будущее совершенно никч°мно. Потом
Антон даже жалел, что не написал с Венечкой что-либо в соавторстве. Венечка
сам нарывался, слал телеграммы и один раз даже прислал коробку конфет.
Был приказ рассыпаться цепью, никому не хотелось напрягаться. Но у
комиссара был наган... Нагана у Венечки не было, а Антона в те годы ломало.
Нового он ничего не мог писать вообще, потому что в голове скандалила лишь
одна фраза: "Больной, примите позу, соответствующую вашему заболеванию".
Антон стал страдать от импотенции на почве безбрачия, а жениться не мог,
поскольку был слишком неразборчив. То есть ему нравились очень многие
девушки и было чрезвычайно трудно остановить свой выбор на ком-нибудь
конкретно.
В те годы ему нравилось приручать людей своим очарованием, а потом
мучить их своими злодейскими бесчинствами и нежданными депрессиями. Сам к
себе он продолжал относится с уважением, потому что всегда делал то, что
задумал. А окружающие - с нарастающим непониманием, так как делал Антон не
то, не так и не к месту. Даже в туалет ходил не вовремя.
Потом Антону стало лучше, но было уже объективно поздно. Венечка
обосновался в городе Париже и в ответ на предложение о сотрудничестве
просто выслал кучу франков. Наверное, был прав.
Ты хотел быть первым среди тех, кто не может быть первым. Восемьдесят
семь раз ты мог вырваться вперед, но рядом так страшно кричали. А потом
началась давка, безжалостный мир, с которым так трудно ужиться. Сжимаешься
в себя, в комочек. Так и жив°шь позабытым комком дерьма...
Двери нагруженного "Меркурия" хлопают, Венечка садится за руль, а
Катенька на заднем сидении машет в окошко рукой: "Всеобщий привет! А вот
старожилам этой местности советую запомнить нас получше!"
Машина со скрежетом идет в гору, разминая прохожих, да и исчезает
вскорости за поворотом и чужеземными странами.
Однажды Мастер и Подмастерье сидели под развесистым дубом и говорили
друг о друге.
- Скажи мне, Мастер, - говорил Подмастерье, - почему мы сидим с тобой
вместе, всегда под одним и тем же дубом, оба ничего не делаем, но все
считают тебя Мастером, а меня - Подмастерьем?
- Послушай, - отвечает Мастер, - вот мы с тобой сидим так хорошо,
спокойно под этим дубом, и тут ты меня спрашиваешь о какой-то ерунде и
хочешь узнать мой ответ... Я - Мастер.
В Гурзуфе смеркалось. Антон садится на диван и начинает молиться:
"Господи, пошли мне умную и уравновешенную девушку, чтобы нежная была и
неназойливая. Можно вместо этой взбалмошной девицы Машеньки, у которой все
- Невзначай. Пошли мне создание спокйное и невинное, специально созданное
Тобой для меня...- Он встает с колен и тихо добавляет: "И чтобы ноги были
красивые..."
Машенька в это время неуловимыми касаниями красится перед зеркалом.
- Антон, тебе пора спать, а я схожу в ресторан "Шамхор". Недавно я
познакомилась с Жорой, у него есть очень красивый ч°рный пистолет, за это
все его уважают... К тому же он удивительно мил...
- Послушай, Машенька, неужели тебе не страшно попасть в какую-нибудь
историю? - ворчливо спрашивает Антон. - Неужели ты не боишься ходить одна
по ночной улице?
- Нет. Я - красивая. А если случится что-нибудь фантастическое, я тут же
позвоню папе, и папа вс° сразу уладит.
- Поздно будет улаживать, - ворчит Антон. - Кстати, а кто же твой папа?
- Какой-то Босс, точно не знаю. Я особенно этим никогда не
интересовалась...
"Так я и знал, что она Принцесса, - думает Антон. - Принцесса, которая
приблудилась ко мне в дождь, не имея зонта. Она ничего не боится, потому
что ничего об этом мире не знает. Она из другого мира, в котором самое
страшное - разбить хрустальную вазу... Кто же ее папа? Король бензоколонок?
Бывший партийный босс? Ведущий телепередачи "Новости МВД"? Разницы
никакой..."
Антон смотрит на Машеньку и решает: "Сейчас или никогда!" Все
неприятности Антон испытывал оттого, что не был диктатором. Сотрудник с его
работы, узнав о том, что Антон по своей природе демократ, только улыбнулся,
и в тот же день сожрал из его рабочего стола шоколадную конфету. Этот
случай многому научил Антона.
Антон сделал суровое лицо и посмотрел на Машеньку.
- Сейчас я покажу тебе одну штуку, - сказал он мрачно. - Девчонки просто
визжат от этого...
Машенька зата°нно обернулась. В руках у Антона был конверт с пластинкой
группы "Дети Буд°нного".
- О-о-о! - восхитилась Машенька. - "Дети Буд°нного"! И Шура Поплавок на
конверте! О, от него я просто тащусь!
И Машенька охотно продемонстрировала как она это делает.
Шура Поплавок был основным делопроизводителем в группе "Дети Буд°нного".
Именно он писал эти чрезвычайно плохие песни. И он же пел их на редкость
ужасным и отвратительным голосом. Он также сотрудничал с журналом
"Прохвост" и по чьей-то халатной оплошости даже значился в редколлегии.
Потом его, кстати, оттуда поперли за разврат, устроенный в здании редакции.
А Витя Тимшин играл на бас-гитаре. Обыкновенно Тимшин стригся наголо,
оставляя только маленькую зел°ную косичку. На сцене он надевал черные очки,
отчего смотрелся просто неотразимо. Все местные команды просили его
поучаствовать в своих проектах, поэтму добрый Тимшин постоянно и всюду
опаздывал. У Тимшина была такая тяжелая жизнь, что е° не скрашивало даже
обилие женщин.
Гитарист Макс тоже был классным парнем. Его можно было узнать на любой
многолюдной тусовке, потому что Макс через каждые пять минут выкрикивал: "У
меня есть пять рублей! Предлагаю купить водки!" С перепоя он резал себе
вены, а потом отказывался играть на гитаре, из-за чего приходилось
скандалить с Поплавком. Так что и с панками иногда бывает тяжело...
Стучал в группе Коля, он тоже был неординарен, стучал чрезвычайно
классно и задавал ч°ткий ритм всему, к чему бы ни прикасался.
А Андрюша Иванов ставил им "аппарат". В то время у него была удивительно
длинная косичка, всего на три сантиметра уступающая косичке японской
принцессы Юн Ань Мин.
В целом, каждый из них в отдельности был утонченным и вежливым, быть
может, даже человеком. Но когда они собирались вместе и начинали играть
свои песни, все вокруг вставало на уши, отчего люди впадали в гипнотический
транс, да и вообще поголовно сходили с ума.
Ид°т как-то раз Шура Поплавок по улице, пьяный такой, довольный, а из
переулка выруливают его друзья-панки.
- Алекс! Алекс! - кричит Шура жизнерадостно, машет рукой и тут же
хватается за голову. - Ч°рт! Надо же было так на него нарваться!..
Когда Шура напь°тся и усн°т в какой-нибудь общаге, заходить в его
комнату просто опасно. Если он просн°тся, как даст по морде! Выход из этого
положения только один - зайдя в комнату и обнаружив спящего Шуру, сразу же
дать по морде ему. Главное посильнее дать, чтобы Шура окончательно
проснулся и никого из своих друзей не трогал.
И вот однажды приехал к нему Антон с известием, что исключили Шуру из
редколлегии "Прохвоста" за аморалку, устроенную в здании редакции. Не надо
было приводить ночью накрашенных баб, чтобы почитать им письма от любящих
читателей. Но Шура был другого мнения, посему стал набрасываться на Антона
и никак не мог успокоиться, наверное, потому что был очень пьяным (хорошо
ещ°, что не спал!). Он все сказать что-то обидное пытался, но никак не
получалось (это уже от того, что Шура постоянно ругался матом.
- Слушай, чего ты на меня кидаешься? - удивлялся Антон. - Я ведь зеркало
русской изящной словесности!
- Да меня на тво° зеркало сейчас вырвет, - прохрипел, наконец, Шура
что-то разборчивое, а Антон назвал его за это "коммунистом", это как бы
оскорбительным ругательством считалось.
Очень осерчав, Шура и подарил Антону тот самый конверт со своим
альбомом, надеясь, что Антона стошнит. Антон, однако, пластинку даже
слушать не стал, но сохранил, чтобы показывать е° по мере надобности разным
понимающим девчонкам.
"Пока ты не любишь меня, ты подражаешь большинству! Пока ты не любишь
меня, ты подражаешь большинству! Никто не полюбит меня, пока я не умру! И
лучше не будет... И лучше не будет..." - пел Шура Поплавок со сцены,
музыканты искали нужные ноты, и жизнь шла своим паршивым чередом.
Она проходила мимо нас, как пароход огибает морские мины. Она проходила
сквозь нас, как сквозь сито, и кроме шрамов ничего нельзя было в себе
удержать...
- Вот это ништяк! Классно! - Машенька рассматривала пластинку и от
восторга повизгивала. - Надо же, с автографом!.. Ой, здесь все мои любимые
песни есть!
Когда Машенька отвлеклась окончательно, Антон кинулся к выключателю.
Но в тот вечер между Антоном и Машенькой ничего не было. Даже простыни.
Теперь ты не подашь своей руки. Ноги мне не протянешь тоже. И уши мне
свои не дашь потрогать. Как грустно это вс°, помилуй Боже...
Утром Машенька пристально смотрит на Антона, взгляд исподлобья. Антон
затравленно моргает, стараясь сделать вид, что пытается просто запомнить
цвет е° глаз.
- Смотри в глаза! Не верти головой!
Антон смущенно опускает голову, смотрит поверх очков, становится чем-то
похожим на Машеньку. Через две минуты она хрипло говорит:
- Ты - моя радость... А не пора ли нам в ресторан?
- Слушай, что ты интересного находишь в этих ресторанах? - изумляется
Антон.
- Там много всего интересного. Вот вчера была я в ресторане,
познакомилась там с одним мафиози... Заказали шампанское... И тут сквозь
стекло ресторана влетает мотоплан и приземляется прямо на сцене... Пилот
оказался таким симпатичным, стройным, отряхнулся и как ни в чем не бывало
стал читать свои стихи. Всем так понравилось!
"Это Бамбуков", - решает про себя Антон, поскольку все приметы
сходились. Только он был способен довести женщину до такой
самоотрешенности.
- Надо было заявить ему, что ты его поклонница, тогда бы вы с ним
подружились...
- Правда, - согласилась Машенька, - я просто не успела. Я уже рассталась
со своим мафиози и направилась к сцене, но этот смельчак залил в свой
мотоплан бутылку чистого спирта со стола провинциального журналиста и
улетел через разбитое стекло... Двое вышибал кинулись его ловить, но только
опрокинули несколько столов и покалечили друг друга. Так что хозяин заметил
им, что они халатно относятся к своей работе... В тот миг я была от него
просто без ума! От поэта!
- Знаешь, у меня стихи ничуть не хуже, - говорит Антон уверенным тоном,
словно предлагает купить подержанный самосвал. - Ты могла бы быть моей
поклонницей...
- Бог миловал, - равнодушно зевает принцесса.
Зачем обижаться? Станешь ещ° похожим на гардеробщиков. Эти самые
обидчивые. Сколько им чаевых ни дашь (однажды Антон протянул злодею целый
рубль), - вс° равно остаются недовольными. Одно время Фил тоже работал в
гардеробе Дома Культуры МЭИ, но он никогда не брал на чай. Только на водку.
Антон встретился с Филом в пивном баре на пристани, чтобы навести
некоторые справки. Начал он, по своему обыкновению, издалека.
- А знаешь, Фил, нам, наверное, и женщины одни и те же нравятся, -
сказал Антон, поднося к губам бутылку ячменного пива.
- Это ещ° почему? - удивился Фил. Он был сегодня в своих Кл°вых Портках,
которые никогда не рвутся и не протираются больше, чем надо, чтобы радовать
глаз.
- Я, например, не люблю чрезмерно толстых, которые на месте
подпрыгивают, - отвечал Антон. - И худых не люблю, которые падают.
- Надо же, и я тоже, - сознался Фил.
- А ещ° я не люблю блондинок, только брюнеток.
- Поразительно! И я...
- Ну вот, видишь! Я же говорю, что нам одни и те же женщины нравятся!
Фил хмыкает и опорожняет бутылку пива за один присест.
- А скажи-ка, Фил, - говорил Антон, - откуда ты знаешь Машеньку? И кто
вообще она такая?
Фил мн°т в руках свою Чудо-Кепочку, вращает на пальце Удивительный
Перстень и жмурится от южного солнца.
- Это очень старая история, - невозмутимо говорит Фил. - Я был помешан в
те годы на регги... Машенька удивительно похожа на свою мать, ты не
заметил?.. Она смотрела на меня из окна вагона. У не° был уже очень большой
живот, но я этого не видел. Ходили носильщики, сновали люди. Я стоял,
облокотясь о столб на перроне. И я смотрел на не°. Мы так любили друг
друга... Она вс° ждала, что я подойду к ней, чтобы сказать несколько слов.
И вс° тогда пойму. Но я так и не подош°л к ней. У меня тогда была сломана
нога. И ковылять к ней в гипсе - было бы слишком пошло. И я до сих пор
помню цвет е° глаз. Она так смотрела на меня. А я так к ней и не подош°л...
И она уехала в какой- то город. А я даже не запомнил номер этого поезда...
Так вот, Машенька е° двоюродная племянница. Поэтому я е° знаю...
После этой жуткой истории Фил растрогался и отдал Антону сорок рублей,
которые Антон, чуть не плача, отдал ему обратно. Они выпили "За
парашютистов и беременных", после чего Фил сказал: "До завтра", - хотя
завтра они так и не встретили
Закладка в соц.сетях
