Жанр: Юмор
Рассказы
...устные и
печальные истории, где все любили и от этого были только несчастны. Он
просыпался тяжело, но вот сон был оброн°н возле кровати. Антон раскрылил
глаза и почувствовал возле себя что-то живое. И действительно, было на чем
остановить свой взгляд, потом в смущении отвести в сторону и созерцать
видение, будучи уже посторонним и в прошедшем времени: в своей постели
Антон обнаружил весьма привлекательную девушку, на вид кроткую и во сне
достаточно невинную.
- Ничего себе, - удивился Антон и тронул е° за плечо.
- Привет, - буркнула та, отстранившись. - Меня Машенькой зовут. Вчера
вытащила тебя из кофейни. Меня Фил попросил... Который час?
- Уже десять, - пробормотал Антон.
- Какая рань... - зевнула девушка и тут же снова уснула.
Антон перелез через свою находку, надел тапочки и присмотрелся.
"Красивая", - подумал он. Потом облачился в халат с лампасами и,
приободр°нный видением, смело пошел в ванную.
- Надо будет сварить для не° благоухающий кофе, - твердо решил он,
наполняя теплотой свое легкоранимое сердце.
Машенька выглядела достаточно неплохо, чтобы с ней было можно.
В этом отношении Лев Толстой был не прав. Он вообще всячески ошибался,
собственно говоря, на одних ошибках и вырос. Но не признавал этого. Стал
поучать других, экспериментировал. На старости лет настолько о себе
возомнил, что стал глумиться над критиками, топал ногами и считал себя
Глыбой. А вс° из-за какого-то романа, который Антон и знал-то в пересказе
Венечки Синеглазова.
- Скажите, а чем это так зловонно воняет из вашего номера? - злорадно
спрашивает знакомая горничная из гостиницы.
- Сухим горючим. Я варю на н°м благоухающий кофе. И из номера моего не
воняет, как вы изволили выразиться, а всего лишь "скверно пахнет", -
надменно отвечает Антон и поднимает указательный палец вверх, поучая.
- Эй, Антон! - говорит Машенька, подходя к Антону. - Я нашла у тебя в
постели блоху!
- Оставь е° себе, Машенька. Я не состою в обществе Охраны животных!
Кстати, а что это ты делала без меня в моей постели?!
- Я там прыгала!
"Интересно, - думает Антон. - А способна ли блоха допрыгать до Парижа,
если она будет ч°тко знать, что там ей будут предоставлены самые вольготные
условия?"
Вопрос был не так прост, как казалось на первый взгляд. Антон отрешился
и через минуту выводил на плотном листе бумаги печатными буквами: "Я -
хозяин своей блохи!"
Машенька оказывается за его спиной. Она прыскает, пририсовывает сбоку
ушастого слона и ид°т вешать готовый плакат на стену.
- А сегодня ты просто восхитительна! - честно говорит Антон, разглядывая
волнительные Машенькины изгибы. Он приближается к ней с намерением
погладить по ноге.
- Только спокойно. Меня не прельщают месье с дабл-чином, - развязно
отвечает Машенька. Огибая Антона, она возвращается к столу и бер°т в руки
бутылку розового портвейна.
- Кстати, могу грамотно разлить по "булькам". Не ошибаюсь...
В этом Антон верит ей, как орфографическому словарю.
"Мне нельзя волноваться, - думает между тем Антон. - Когда я волнуюсь, у
меня возникает желание пересчитать деньги..."
Антон вздыхает, садится за стол и записывает свои переживания в толстую
записную книжку, кое-что для конспирации опуская.
"Как я хочу погладить твою..." - пишет он, вздрагивая.
"Как хорошо, что ты не носишь... Как бы мне хотелось..." - пишет Антон,
улыбаясь.
"Как бы мне хотелось..." Это даже не стихи. Это нечто совсем из другой
жизни. Может быть, из жизни насекомых. Антон понимает, что забр°л в дебри,
где законы - призрачны. Луна освещает кроны вершин и слепит глаза. Антон не
знает, чего здесь можно желать и где здесь вечное, до которого совсем
недавно было подать рукой.
Господи, ну сделай со мной что-нибудь такое, о чем потом будет приятно
вспомнить за чашкой кофе!
Я знаю, она в праздник подбирает цвета. Я думаю, она достойна холста!
Она должна блистать во вс°м , что есть у не°. Всегда найд°тся тот, кто
решит, что он влюбл°н. Она должна блистать - это так ей ид°т! И кто-то для
себя е° подбер°т. Но это вс° равно не привед°т ни к чему. И я не знаю как
сказать ему...
Она пошл°т его, как почтовую марку!..
Антона порадовало, что Машенька поселилась в его номере. Он почему-то
неправильно думал, что девушка будет его кормить умело приготовленными
деликатесами и не даст отравиться пельменями на набережной.
- А если нам захочется есть, - говорила Машенька рассудительно, - можно
пойти на базар - поторговаться. Попробовать все. Как следует...
- Что ты волнуешься? У меня есть деньги, - говорит Антон, разминая в
кармане халата с лампасами роскошный бумажник из шкуры убитого крокодила.
- Откуда у таких, как ты, деньги, мальчик?
- Девочка, я пишу увлекательные романы. За них платят живые деньги, -
отвечает Антон, вдохновенно вс° перевирая. - И потом, я читаю лекции в
городе Саратов на тему: "Авангардизм в жизни водопроводчика Сидорова".
- И что, кто-нибудь на них ходит?
- Да так, собирается в зале водопроводчиков двадцать, рассаживаются по
трое...
- Если хочешь, я могу помочь тебе написать какой-нибудь роман. У меня
очень красивый почерк, - говорит ему Машенька.
От удовольствия Антон зажмурился.
- Но раз у нас есть деньги, надо сходить в ресторан, - говорит Машенька
после паузы, и нет сил, чтобы ее переубедить. Потому что в ресторане
"Шамхор" - ресторане-побратиме города Шамхор - гнездятся темпераментные
бизнесмены, и они здорово тащатся от Машеньки, от е° юбочки с оборочкой, а
это ей здорово льстит.
Приходится спускаться вниз по улице в этот ресторан, проходя мимо
транспарантов "Народ и народности едины!", "Абсурд - наше знамя!" и "Дело
Чехова - жив°т и процветает!" Последнее, конечно, как-то утешает.
В ресторанах к Машеньке Антон никогда не приста°т. Он помнит: если
женщина хочет есть, можно запросто получить по голове. Поэтому он держится
за столом смирно, затравленно глядит на соседние столики и, изучая
принес°нный счет, думает о том, что его никто не любит, не печатает и более
того - не платит денег. "Ну, спрашивается, зачем мне деньги? - утешает себя
Антон. - Однажды у меня уже было двести рублей, и что вы думаете? Я их
истратил!"
- Хочу вас предупредить, что после двадцати тр°х нуль-нуль посторонних в
вашем номере быть не должно, - выговаривала Антону симпатичная горничная,
татарка с мясистым носом.
- Что за драконовы порядки. Как при коммунистах, - озабоченно вздыхает
Антон.
- При коммунистах вы, наверное, дворником служили, а теперь вот в
"люксе" гнездитесь, - язвит горничная, шмыгая своим королевским носом.
- Можно и дворником хорошо работать, - отвечает Антон что-то чрезмерно
странное.
- В вашем-то возрасте, да с вашей внешностью, оставлять у себя в злачном
номере цветок столь невинный - это просто нескромно.
Антон соглашается окончательно и доста°т двадцать пять рублей с Антоном
Чеховым.
- Вот, возьмите, - говорит он. - Если не брать в голову сомнительных
историй, напечатанных обо мне, то на самом деле я очень скромен.
После чего он наклоняется к уху горничной и говорит ей нечто такое, от
чего та изрядно (но с удовольствием) краснеет.
- Ч°рт знает что творится в этой запл°ванной гостинице, - скрипит
горничная машинально, потом улыбается, ослепляя золотом зубов, и исчезает в
т°мном коридоре.
Как Золушка, услышавшая полуночный бой часов.
Хорошо, что на вопросы, которые образуются в голове, отвечать не
обязательно. Почему Антон не может жить так, как он хочет? Почему Антон не
может придумать что-нибудь такое, что сделало бы его счастливым? Должно
быть, просто судьба... Линии судьбы у Антона причудливо противоречивы,
особенно на ногах. Впрочем, в Москве противоречивого Антона очень легко
вычислить. Ровно в одиннадцать нуль-нуль он лежит дома на диване и
отреш°нно смотрит в потолок.
Однажды Антон куда-то запропастился, не приезжал даже на "Бауманскую"
(ныне "Набоковская") пить кофе с сахаром.
"Заболел, наверное, Антон, он такой у нас болезный", - подумалось
сердобольному Томсону, и решил он нагрянуть к Саянову домой, проведать
своего друга. Приезжает он, смотрит - а Антон сидит на полу, сжигает свои
рукописи на железном листе и посыпает голову пеплом.
- Что новенького? - тактично спрашивает Старина Томсон, опасаясь, как бы
Антон не кинулся на него с молотком - видно ведь, что свихнулся. Антон
пожимает плечами, молчит.
- Что-нибудь случилось?..
- Ничего, - отвечает Антон. - Просто вс° это давно уже издано...
Старина Томсон молча смотрит на безутешного Антона. Наконец ему в голову
приходит дельный совет.
- А ты еще что-нибудь напиши!
- А они - снова издадут! - мрачно парирует Антон. А сам - чуть не
плачет...
У кошек - улыбка Моны Лизы. Но искать в женщине кошку - вс° равно, что
ходить по опавшим листьям и, прогоняя кислород по гортани, кричать:
"Листопад! Листопад!" Или спрыгнуть с парашютом и что есть мочи вопить: "Я
лечу к Земле!", что, практически, то же самое...
Ч°рт возьми! Но они ведь отыскали друг друга среди этих безумных газет,
понурых прохожих, вороватых кошек, захламл°нных комнат, помятых трамваев и
подделанных проездных! Им повезло...
"Один шаг, Антон, и в твоих объятиях окажется это сокровище - Машенька",
- говорит Антон сам себе. Сейчас они прижмутся друг к другу, как клинок и
ножны. Через минуту все остальное станет незначительным, и просто неважным.
"Сейчас я сделаю это!", - решает Антон, и получает удар подушкой по
взлохмаченной голове.
- Ах, так! - вскрикивает Антон и отвечает тем же...
Наконец, Машенька присела на кровать и говорит:
- Хорошо, я согласна. Только отвернись и закрой руками глаза.
Антон послушно отворачивается и по звукам в своем воображении пытается
уловить происходящее.
Вот сейчас она встала и расстегнула на юбке молнию, вот она снимает е°
через голову. Теперь снимает... ах, нет, она не носит бюстгалтера, это
непрактично... Падают босоножки, скользят по ступням носочки, ах, пардон,
их нет тоже, я ведь прекрасно помню... И вот самое удивительное - медленно
сползают по ее стройным ногам, легко задевают коленки ее белоснежные
трусики с изображ°нной на них толстой синей рыбкой и надписью по-китайски
"воскресенье".
И вот она стоит совершенно первозданная. Снимать больше нечего.
Абсолютно. Совершенно. Да, она - совершенна... Наверное, она решила
причесаться. Она медленно и размеренно расчесывает свои удивительные,
каштановые волосы...
Что же, ч°рт возьми, она ещ° может делать?!
Антон быстро повернулся и увидел Машеньку, сидевшую на кровати в
первозданно одетом виде. На вид Машенька была печальна, поскольку на столе
открытая банка туш°нки по-литовски и три яблока были уже съедены. От яблок,
правда, остались маленькие, ловко обглоданные огрызки, как следы чаек на
песке, - но это уже мелочи.
- Ах, да, пардон. Теперь можешь повернуться, Антон, - спокойно сказала
печальная Машенька и размеренно зевнула.
- И вообще - от секса девушки только хорошеют, - пробормотал Антон не к
месту.
- Только спят плохо, - отрезала Машенька. - И запомни, Антон, я вижу
тебя насквозь. У тебя внутри печ°нка!..
Антон замялся, а неподступная Машенька тут же уснула.
Ты трезвая - добрая.
И пьяная - добрая.
Но спящая - злая...
В пятницу с самого утра Машенька почувствовала себя неудовлетворенной.
Умывшись и позавтракав в номере, она стала требовать развлечений, но вс°,
что предлагал Антон, отметала с полуслова.
Наконец, сошлись на том, что Антон отвез°т е° на катере в Ялту -
покататься на канатной дороге, наверху которой, в здании, состоящем из
одних колонн, находится знаменитый стрип-бар "Золушки во мраке". Об этом
баре сложились хорошие рекомендации - однажды Антон забрел туда с Венечкой
Синеглазовым, и они напились.
Катер рассекал волны, скандаля напропалую, а Машенька ходила то на нос,
то на корму, то ее укачивало, то ей было душно. Только теперь Антон
догадался, как могли звать Машеньку е° знакомые - не иначе как
Машенька-Невзначай. Забавно, но как только Антон догадался об этом,
Машенька-Невзначай неожиданно чихнула и произнесла:
- Смотри, какой мужик стоит - морда красная, нос вылупил!
- Где? - заинтересовался Антон.
А Машенька, не в силах больше выдержать унылое пребывание на катере,
выскользнула из юбочки и маечки и, продемонстрировав неотразимый купальник
цвета морской волны, сиганула за борт. Антон собрал ее вещи в сумку и
вздыхал, глядя, как Машенька уже забирается в чью-то лодку, к улыбающимся и
почти голым мужикам. Тут с берега какая-то сволочь стала палить по катеру
из пушки. Антон отвл°кся, а когда судно вышло из зоны обстрела,
познакомился с известным в городе самоубийцей Шкафчиком.
Шкафчик оказался оригинальным типом. Он жил в очень маленькой квартире с
окнами на помойку. И вот однажды, лет двадцать назад, он стал добиваться
улучшения жилищных условий. Два раза он прыгал с крыши, один раз пытался
отравиться пельменями на набережной, потом вместе с номерным партбилетом
угрожал предаться самосожжению перед горкомом, голодал, был не раз бит
наймитами, почти каждую неделю резался безопасной бритвой...
- Как свинья на бойне, - комментировал Шкафчик. - Четыре раза я вешался.
Это самый надежный способ. А что делать? Вы бы слышали эти крики с
помойки... Потом я решил...
- Простите, а утопиться вы не пробовали? - спросил Антон, кивая за борт.
- Я что, по-твоему, дурачок? Я же не умею плавать! - отвечал возмущ°нный
Шкафчик.
Легкоранимые люди очень легко обзаводятся друзьями, потому что все имеют
склонность к бытовому садизму.
В Ялте Антон решил отправить Старине Томсону звуковое письмо. Пройдя
мимо кабаков, он обнаружил знакомую вывеску и открыл скрипучую дверь.
- Опомнились! Да это было еще до Перестройки! - взорвалась дама за
столом. Антон засомневался даже, не предложил ли он ей что-нибудь
неприличное. Дама подумала о том же. Мысль понравилась, тон смягчился. -
Сейчас здесь носки продают, оптовые партии, одно название только и
осталось. Спроса, милейший, не было. Вот и прикрыли лавочку.
- Как нет спроса? - сетовал Антон. - А как же я? Я ведь так хотел
послать своему другу, Старине Томсону, песенку "Неплохо-неплохо", так я
мечтал, что он услышит мой голос и порадуется...
- Месье, не брызгайте слезами и пользуйтесь телефоном. Говорите как
можно громче - и вас обязательно услышат!
Вместо звукового письма пришлось отослать загадочную телеграмму: "Скучаю
посредством нового романа. Намыливаюсь Париж. Сигналь что привезти из
шмоток. Твой, по совместительству, Антон".
На самом деле Антон мерзко лицемерил, допуская, что Старину Томсона
может порадовать звук его голоса. Томсону нравились песни Антона, и слова,
и музыка, да вс° что угодно, но только не его "препротивный" голос.
"Ну, не дал нам Господь голоса! - ворчал добренький Томсон. -
Карамелькину вот, например, дал, а нам - нет!" Чтобы не слушать песен
Антона, Томсон специально расстраивал к его приезду гитару, а сам Антон
настроить ее никак не мог.
Вот, кстати, текст песни "Неплохо-неплохо". Е° распевали друзья Антона,
с которыми он играл "акустику", в те минуты, когда были очень пьяны и
чувство прекрасного, естественно, притуплялось.
Когда мой гитарист напивается в жопу, он вспоминает очень мрачные песни,
из тех, что мы когда-то играли. И когда он дрейфует по грифу, я думаю, что
это все на редкость - "Неплохо-неплохо!"
А мой басист уже в гробу меня видел. Он ходит теперь на репетиции к
Филу. Садится в кресло, закидывает галстук, и что бы ему ни сыграли
ублюдки, он хлопает в такт и говорит с прищуром: "Неплохо-неплохо!"
А тот, кто стучит, стал лысеть от сомнений, и, чуть что не так, сразу
рв°т барабаны. Он ходит за мной с банкой марганцовки, а от не° меня тошнит
и хочется на Запад. И приходится блевать прямо с балкона -
"Неплохо-неплохо!"
Едва ли нас можно собрать снова вместе, может быть, только на чьи-то
поминки. И тогда мы споем свои лучшие песни, а тот, кто "того", может быть,
их услышит. И неужели это не стоит двух слов - "Неплохо-неплохо!"
В стрип-баре "Золушки во мраке" Гарик Дракулло из Джан-джана спаивал
профессионального самоубийцу Шкафчика.
- Ты не представляешь, Шкафчик, как выгодно заниматься государственным
терроризмом!
- Могу себе представить, - отвечал Шкафчик высокомерно.
- При твоих-то задатках, Шкафчик, это для тебя хлеб с маслом, - говорил
Гарик Дракулло и рубил воздух рукой. - Я тебя могу выгодно пристроить.
Терроризм вообще - это очень выгодно. К тому же, быть террористом -
чрезвычайно поч°тно. Нас все хотят знать в лицо!
- А поймают? - для приличия интересовался Шкафчик.
- Не боись! Нас, террористов, сотни, с чего бы это им ловить именно
тебя?.. Слушай, есть у меня одно вакантное местечко - не прогадаешь!
- Что я должен делать? - спрашивает Шкафчик высокомерно.
- Да ни фига! Выбирай себе государство - и начинай его каждый день
терроризировать!..
- Угу... Тогда надо бы выбрать побогаче, - морщит лоб Шкафчик. - Я ведь
в армии был правофланговым...
Антон смотрел как на сцене танцуют в парандже южные девушки. Женщины
быстро привыкают к парандже. А как она удобна! За ней можно запросто
показывать мужчинам язык!
Солнце блестело над вечерним Гурзуфом, когда Антон столкнулся в
гостинице "Бронхи" со своим старинным другом и бывшим басистом по фамилии
Карамелькин.
Отношения Антона и Карамелькина прервались лет двадцать назад из-за
теоретических разногласий: возможно ли менять ритмику песни или нет. "Если
песню пою я, то можно", - спорил Антон, с каждым разом беснуясь от
непонимания своего друга все больше.
Судьбы друзей разминулись. Карамелькин занялся коммерцией, которая
сводилась к недопоставке фруктов в город Урюпинск, а Антон стал писать по
заказу глупые, но короткие романы, за которые некоторые несчастные и
недал°кие люди платили настоящие деньги. В крупных купюрах с Николаем
Гоголем.
Друзья назначили встречу в ресторане "Сальери". Карамелькин был с очень
представительной дамой, пережившей три зимовья в Заполярье, и ели они
исключительно ч°рную икру большими ложками, не закусывая.
Антон обратил внимание, что Карамелькин здорово облысел, а в остальном
остается такой же сволочью, какой был раньше. Антон осторожно присел за
столик своего друга, был представлен даме - Марии-Терезе, и не успокоился
до тех пор, пока в холодном графине не принесли старорусской водки.
- Она правда ударница на Крайнем Севере?
- На крайней плоти, - так же ш°потом отозвался Карамелькин и улыбнулся
ничего не подозревающей Марии-Терезе.
Друзья стали вспоминать совместные похождения в Гурзуфе и в других
местах обитания. К сожалению, как таковых дружных воспоминаний не
получилось, поскольку Карамелькин, съедаемый обострениями склероза, вс°
забывал, а скотливый Антон постоянно вс° путал.
- Помнишь, ид°м мы по улице... Как, бишь, е°... Ну та, на которой в
девяносто втором году Тимшину дали по морде...
- Вечно ты вс° путаешь! Это не та улица! Она называется "Улица, на
которой Вите Тимшину дали по морде в девяносто первом году"!
- Да я что, не знаю, когда ему по морде дали? - волновался Карамелькин,
словно он действительно мог сказать об этом с какой-то уверенностью.
И вс° в таком роде, так что разошлись друзья, донельзя недовольные друг
другом, только под утро, окончательно, но невразумительно пьяными.
На следующий день Мария-Тереза увезла незадачливого Карамелькина в
Судак, пригрозив ещ° одной зимовкой - подальше от его скотливого знакомого,
который только мешается под ногами их одухотворенного общения. Таким
образом, она повторила то, что делали до не° все женщины Карамелькина.
А теперь история о том, как Тимшину дали по морде, хотя, если уж на то
пошло, дали ему вовсе не по морде, а по голове.
Однажды Витя Тимшин постригся почти наголо, оставив на голове только
маленькую зел°ную косичку. Надо, думает, на репетицию панк-группы "Дети
Буд°нного" сходить. Одел он свою широкополую шинель и пош°л к "Белому
дому". Неподал°ку, в подвале одного из домов, как раз репетиционная база
находилась. Ид°т, значит, Витя Тимшин по улице, а народу вокруг - тьма.
"Удивительное дело, - думает он. - Майкл Джексон, что ли, приехал?" Он
этого Джексона терпеть не мог и вообще ни во что не ставил. Тимшин ведь
панком был, не то что некоторые.
И вдруг мимо Тимшина с лязгом и грохотанием проезжает тяж°лый танк,
останавливается, и из люка выпрыгивает танкист с ничего не значащей
фамилией. Не успел Тимшин удивиться, как к служивому подбегают репортеры с
вопросом: "Как он ко всему этому относится?"
- Что-то мы ни фига не просекли фишку, - отвечает танкист сокруш°нно. -
Заводи, говорят, мотор и поезжай прямо. А по домам-то стрелять можно?
Тут Тимшин очень взволновался, и говорит танкисту:
- Эй, чувак! Будешь стрелять по домам, не стреляй во-он в ту пятиэтажку.
Мы там с панками реп-пе-петируем!..
- Ладно, чувак, договорились, - кивает танкист и обратно лезет.
После этого Тимшину и дал по голове один из бело-малиновых. А через два
года действительно приехал Майкл Джексон.
Хорошо, вот вам ещ° одна история. Она носит название "Мама, а правда
похоже на тигра?"
Однажды в Гурзуфе встретились трое: бородатый Карамелькин, который в то
время классно играл на гитаре, а пел даже лучше Антона; Старина Томсон, в
личной жизни очень вежливый и тактичный человек, в то время, как
какая-нибудь сволочь, носивший очки; и Антон Саянов, из перечисленных -
самый умный, вежливый и, что характерно, талантливый. В общем, "Левый рейс"
без своего Ударника, без инструментов и на этот раз без всякого желания
играть за деньги на набережной.
Старина Томсон резвился на волнах, Карамелькин ухаживал за престарелыми
девушками, а Антон так сильно заболел, что чуть не помер. И вот решили
Старина Томсон и Карамелькин прокатиться на катере в Алушту, поскольку пиво
там было лучше и дешевле. Пошли искать Антона, нашли болезного под какой-то
пальмой и взяли с собой.
Штормило. На катере Антону стало совсем плохо. Скажем откровенно:
тошнить его стало. Устроился он культурно, возле урны, все по человечески,
и тут какой-то мальчик говорит своей маме жизнерадостно:
- Мама, мама! А правда похоже на тигра?!
Вернувшись в Москву, Антон хотел поделиться этой историей,
свидетельствующей о необычайном чувстве эстетики у подрастаюшего поколения.
Но оказалось, что Карамелькин е° уже всем рассказал. Стали эту историю
всячески перевирать. Утверждалось, что Антон вовсе и не был болен, а, как
водится, напился, обблевал пол- катера, вырывал у капитана штурвал, читал
пассажирам лекции по Хармсу, дали ему в глаз, потом чуть не выбросили за
борт и тому подобная чушь. Настало время сказать категорическое "Нет!" этим
глупостям. Вс° это исключительная неправда! Напился Антон только в Алуште,
да и то в лекарственных целях и исключительно водкой.
Машенька то появлялась подле Антона, то исчезала с какими-то
подозрительно бородатыми мужиками. Антон не обращал на это внимания. Не то
чтобы он был выше этого или стал импотентом, он просто ч°тко знал, что рано
или поздно Машенька будет к нему возвращаться, потому что именно он кормит
е° из рук мороженым и да°т ей ночлег.
Да к тому же у него в номере лежат е° личные вещи - зубная щ°тка, мыло и
сменные трусики с надписью "понедельник".
Загнанный в угол зверь, именуемый Часом,
Пространство, измельч°нное твоими шагами,
И вот оно - море в твоей (теперь влажной) ладони...
Берег - уступчив, волны - упруги, проверено веками - они нужны друг
другу...
Антон сидел с Машенькой на берегу моря и пил кофе. Антон пил кофе
маленькими глотками, постоянно отвлекаясь на компанию дурашливых хиппи,
чем-то похожих на беззаботных болонок. Хиппи появлялись в Гурзуфе, как
кролики, посредством размножения.
- Перед морем выпить кофе, поклониться и уйти... - продекламировал
Антон, но Машенька его не слушала. Во все глаза она смотрела на группу
подозрительных мужиков у причала.
Там были - Продакшин, Шкафчик и Сидоров. Прич°м издали Сидоров был
удивительно похож на Витю Тимшина, имея такой же загадочный вид, но без
бас-гитары.
Продакшин неожиданно для себя заявил, что он может запросто доплыть до
буя и вернуться обратно. Шкафчик азартно заспорил, что лично он, Шкафчик,
не сможет. Сидоров разбил пари, остальные поплыли к бую, и Шкафчик со
знанием дела утонул.
- Этот Шкафчик вечно выигрывал, - заметил Сидоров, мрачно улыбаясь. -
Такая уж у него была натура...
- Давай не будем созерцать погубленные жизни, - отвлекал Антон Машеньку.
- Смотри, какой здесь прекрасный вид на Аюдаг! Когда-то давным-давно эта
гора была огромным пещерным медведем. Господь подговорил его наказать
никч°мных людишек, которые обитали здесь в те времена. И вот пош°л Медведьгора
крушить вс° побережье, а потом дош°л до этих мест и остановился как
вкопанный. "Красота-то какая", - простонал Медведь и тут же окаменел от
восторга...
- Ну, ещ° бы! - бросила Машенька, выпл°вывая изо рта комок жевачки. -
Там же благоустроенная Турция!
Вечером в гостинице Антон уже почти профессионально заигрывает с
прислугой.
- Скажите, почему в вашей гостинице такое неимоверное количество кошек?
От них же блохи, они мяукают, как сволочи, и бросаются прямо под ноги. Я
начинаю бояться, что они ворвутся ко мне в номер и сожрут замертво...
Голос Антона начинает предательски дребезжать. Он боится сотен вещей: он
боится, что в открытом ресторане в него попадет молния, что по пьяни
заразится неприличной болезнью, что у него выкрадут новую рукопись, что он
потеряет телефон любимой девушки, что его обвинят в ограблении
сберегательной кассы... Так что озверевшие без валерьянки кошки - не самый
последний из его страхов.
Горничная, пристально глядя в глаза Антона и подозревая за его словами
нечто большее, как всегда деловита:
- Мы разводим их специально. Дело в том, что здесь часто отдыхают наши
дорогие друзья с острова Куба.
- Ну и что? - спрашивает Антон.
- А что тут непонятного? Приезжают наши дорогие друзья, не могут же они
просто так пройти мимо кошки! Они ходят вокруг не°, с виду такие спокойные,
ровные, а потом не выдерживают, бросаются по коридору, ловят е° авоськой,
освеж°вывают
...Закладка в соц.сетях
